Когда цветёт ковыль

      Дни складывались в недели, а недели — в месяцы. Чонгук уже вполне освоился во дворце, знал некоторых придворных и слуг. Совсем недавно нежданно-негаданно скончался Овадий-бей, расплачиваясь за собственные алчность и глупость. Старый лекарь ушёл к богам в своих покоях, случайно выпив во время приступа вместо сердечной настойки ту самую подкрашенную воду, которую без зазрения совести продавал другим. Наверное, он просто в какой-то из дней перепутал пузырьки настоек в лекарской — что и стоило ему жизни. Хоть и старик, но Овадий вполне мог бы прожить ещё, прими он вовремя нужную настойку. А так — ушёл к богам в окружении нечестной роскоши. Чонгук не мог сказать, что кто-то сильно скорбел по ушедшему. Даже повелитель, распорядившийся проводить Овадия в последний путь со всеми почестями, позже признался Чонгуку, что, наконец, может вздохнуть спокойно: иногда интриги старика превосходили все мыслимые и немыслимые пределы, а теперь хотя бы одной проблемой стало меньше.       Во дворце тем временем полным ходом шло начатое каганом расследование. Намджун как-то рассказывал, что в совете начались распри: кто-то целенаправленно добивался раскола. Но время шло, а виновного так и не удалось найти. Изменник, а, возможно, и не один, очень хорошо умел прятаться и заметать следы.       А ещё Чонгук узнал, что у кагана, оказывается, есть сын. Красивый, но до ужаса капризный и высокомерный омега, на пару-тройку лет младше самого Чонгука.       Лекарь с Намджуном шли через сад (тархан вызвался помочь донести до лекарской тяжёлый ларь с пузырьками под настойки), когда немного вдали от них послышалась речь на повышенных тонах. Намджун слегка скривился, а омега вопросительно посмотрел сначала на него, а потом и в сторону богато одетого юноши в окружении слуг. Тогда тархан пояснил:       — Это Сону, сын Тэхёна.       Глаза Чонгука округлились от удивления:       — Сын?!       Намджун обронил смешок:       — Да, его родил четырнадцать лет назад тогда ещё фаворит кагана, джарийе Дауль. Снова послышался громкий возглас, и Чонгук обернулся: шехзаде Сону, забыв о манерах, в приступе гнева колотил своими маленькими кулаками провинившегося слугу. Тут уж и лекарь скривился — в точности как Намджун несколькими минутами ранее.       — Да, так и не скажешь, что этот парень — шехзаде и сын повелителя, — Чонгук понимал, что его замечание неуместно, но не смог удержать язык за зубами: слишком уж неприятным было увиденное.       Тархан понимающе хмыкнул:       — Так как Сону — омега, его воспитанием занимается Дауль. Тэхён, хоть и безумно любит сына, не может вмешиваться в воспитание. Как отец он проводит с ним время, обеспечивает образование, балует, но вот за воспитание омеги отвечает только омега. Это в простых семьях такого разделения нет, а дети повелителей подчиняются совсем другим догмам. Будь наоборот — родись Сону альфой, — то примерно в семь лет его воспитание перешло бы к Тэхёну. Считается, что при таком устройстве из омег воспитываются достойные супруги, а из альф — лучшие воины.       После этого Чонгук ещё не раз видел Сону. Иногда одного, в окружении слуг, иногда — вместе со взрослым красивым омегой, который, судя по всему, и был тем самым джарийе. Поразительно, насколько сильно шехзаде был похож на Дауля и насколько совсем не походил на Тэхёна.       С повелителем у лекаря по-прежнему всё было сложно. Несмотря на то что после назначения главным лекарем Чонгук стал видеться с ним несравненно чаще, чем раньше, он так и не понял, как же ему себя с каганом вести. Альфа больше не был таким надменным, как в первые дни их знакомства, а, напротив, стал крайне участлив: искренне беспокоился о том, как лекарь чувствует себя на новой должности, слушаются ли его слуги и нет ли проблем с придворными.       Недавно даже выделил отдельные покои в главной части дворца. И, вроде бы, Чонгук постепенно привыкал к общению с повелителем, но всё равно, нет-нет да снова терялся, прячась за излюбленной хмурой маской.       Была во всём этом и одна проблема: кажется, почувствовав заботу и тёплое отношение Тэхёна, Чонгук начинал испытывать к нему симпатию. И это было настолько же неуместно и глупо, как и собирать песок в пустыне. Омега убеждал себя, что его зарождающаяся симпатия — это лишь отголоски благодарности, которую он ошибочно принимает за что-то большее. Но, как оказалось, его чувствам было плевать на логику и здравый смысл. То сердце внезапно сбивалось с ритма в присутствии кагана, то Чонгук ловил себя на том, что украдкой наблюдает за повелителем — за каждым его жестом и взглядом. Разумом омега понимал, что это — наваждение, с которым нужно бороться, а вот сердцем… Глупое сердце считало, что этот альфа его привлекает. Боги, верните Чонгука в те дни, когда повелитель его раздражал. А ещё лучше — в те дни, когда омега его знать не знал.       Так, в суете и переменах, на Итиль опустилась зима. Здесь, в этой части Каганата, она была немного мягче, чем в той, где раньше жил Чонгук. Живя в поселении, лекарь не очень любил зиму: его глиняная лачуга продувалась всеми ветрами и очень плохо сохраняла тепло очага. А ещё одинокому омеге приходилось нелегко в период подготовки к холодам. Заготовка дров и хвороста, еды, трав… Всё это отнимало много времени и сил, учитывая, что иногда всё это нужно было делать одновременно и срочно: первые морозы могли ударить внезапно ещё осенью, а могли, наоборот, прийти к середине зимы. Во дворце же Чонгук даже не заметил, как настало время холодов. Проснувшись сегодня утром, он с удивлением увидел за окном белую пелену первого снега. Крупные белые хлопья тяжело падали на непромерзшую ещё землю, кое-где образуя белые островки. Оказывается, когда не нужно изводиться заботами о зимовке, зима была вполне себе красивой и завораживающей. В душе омеги зародилось странное щемящее чувство — смесь покоя и светлой грусти. В этой утренней тишине, когда мир замер в ожидании зимнего чуда, так легко мечталось о счастье, о надежде, о любви, которая обязательно когда-нибудь к нему придёт. Чонгук улыбнулся. Сегодняшний день обещал быть особенным.       Тэхён, стоя на террасе своих покоев, с затаённой теплотой наблюдал за маленькой фигуркой омеги, что застыл посреди двора и, запрокинув непокрытую голову к небу, ловил на своё личико крупные снежинки. Чонгук умиротворённо улыбался, прикрыв глаза, а каган не мог оторвать от него взгляд. Но одна деталь заставила альфу нахмуриться: на лекаре был накинут лёгкий кафтан, совсем не подходящий к погоде. Всё же стоило раньше передать омеге свой подарок.       В лекарской было тихо и практически безлюдно: лишь несколько слуг и сам лекарь. Повелитель велел сопровождающей страже не нарушать эту сонную тишину и не объявлять о своём приходе. Чонгук, привыкший, что иногда каган может прийти вот так просто, без особых причин, совсем не удивился — лишь приветливо улыбнулся. Тэхёну нравилось, что со временем омега всё чаще улыбался в его присутствии и не дичился так, как раньше. Было нечто притягательное в том, чтобы наблюдать, как из пугливого и робкого паренька Чонгук превращался в уверенного в себе юношу.       — Маленький лекарь, сегодня ты особенно очарователен, — каган намеренно смущал Чонгука, с удовольствием наблюдая, как лекарь отводит глаза и прикрывает ладошками заалевшие щёки. — Как продвигается твоя работа?       — Вы снова вгоняете меня в краску, повелитель! — омега слегка наморщил носик, сам не замечая, как игривые нотки окрасили его слова. Но у него сегодня было такое чудесное настроение, что совершенно не хотелось его прятать. — К слову, я сейчас работаю над новым снадобьем для облегчения боли. Не так давно мне удалось подобрать наиболее полный сбор трав, добавив к привычному составу розмарин.       Лекарь увлечённо рассказывал о полезных свойствах каждого растения, которое использует в этом сборе, а Тэхён, внимательно слушая, с удовольствием смотрел на огромные сияющие глаза, изящные пальчики и тонкие запястья, на лёгкий румянец на молочно-белых щеках. Чонгук, погружённый в свой собственный рассказ, сам не понимал, насколько красив был в этот момент.       — Я рад видеть, как ты горишь своим делом, Чонгук. Я уже не раз убедился в правильности своего решения взять тебя во дворец. Ты — сокровище, маленький лекарь, которое в огранке постоянного развития превратится в редчайший драгоценный камень. На моём пути ещё не встречалось более увлечённого человека, чем ты, — промурлыкал каган. На него словно сошло наваждение. Тэхён, нежно перехватив миниатюрную ручку омеги, невесомо погладил большим пальцем хрупкое запястье, чувствуя, как под его прикосновением, пойманной птицей, бешено бьётся пульс.       Чонгук замер, словно прибитый пыльным мешком по голове. Его глаза, и без того огромные, распахнулись ещё шире. Он чувствовал, как от места, где его касался Тэхён, по всему телу покатилась волна жара. Лекарь стоял, то ли шокированный, то ли изумлённый, даже не в силах отнять свою руку. Сердце грохотало как ненормальное, а в ушах стоял шум. «Что же делать? Что же делать?» — панически билась мысль в голове. Дело в том, что пресекать это безумие совсем не хотелось.       — Повелитель слишком добр ко мне… — сил хватило только прошептать эту фразу.       Не удержавшись от соблазна, Чонгук взглянул на кагана. Подняв глаза, он встретился с тёмным взглядом, полным нежности и чего-то ещё, чего омега не мог понять.       — Доброта? — Тэхён улыбнулся, нехотя выпуская дрожащую ладошку из своего плена. — Это всего лишь факт. Я лишь хочу, чтобы ты и дальше был полон той жажды и огня, которыми так переполнен сейчас. У меня есть для тебя кое-что.       Повелитель подал знак, и один из стражей передал ему большой свёрток, который он тут же лично развернул перед Чонгуком.       У лекаря в очередной раз пропал дар речи: в свёртке оказался невероятной красоты меховой плащ. Чонгук зачарованно смотрел на это чудо, не удержавшись, вплетая пальцы в густой мягкий мех, что переливался всеми оттенками от серебристо-пепельного до чёрного.       — Повелитель… Это… Это слишком. Чонгук только начал привыкать носить что-то помимо небелёной льняной одежды, так что не мог даже представить себя облачённым в подобную роскошь.       — Ничего не слишком для того, кто спас мою жизнь, — Тэхён лично накинул плащ на плечи Чонгука, и лекарь почувствовал, как по телу разливается тепло. Омега смотрел на повелителя взглядом, полным немой благодарности.       День прошёл словно сон. Ещё никто и никогда не дарил Чонгуку подарков и не говорил таких откровенных слов. Душа тянулась к этому опасному огню, что разжигал в лекаре Тэхён. Было одновременно страшно и волнительно, но не так, как когда омега впервые говорил с Намджуном в походе. Вроде бы ситуации чем-то схожи, но в то же время кардинально отличались. В тархане Чонгук видел хорошего друга, повелитель же затрагивал совсем иные струны сердца. В голове всё ещё звучали слова Тэхёна, заставляя наивного лекаря вновь и вновь проживать этот трепетный момент. Тогда они словно были одни во всём мире. Не было ни белокаменных стен дворца, ни столь огромной разницы меж ними, ничего и никого — кроме маленькой, еле заметной искорки, что зажглась между простым лекарем и повелителем великого Каганата.       Помимо этого, с приходом зимы в жизнь Чонгука ворвались сны. Лекарю никогда не снились простые сновидения: каждое из них было своего рода предзнаменованием. Иногда хорошим, иногда несшим за собой печали. Он никогда не задумывался, как и почему это появилось в его жизни, не считал ни даром, ни проклятием. Ну, было и было. Это просто есть. Бабушка говорила, что раз боги говорят с тобой, их нужно слушать. Зачастую эти сны были абстрактными знамениями и образами. Очень редко виделось что-то детальное и чёткое. С годами Чонгук понял, что последние снятся тогда, когда грядущее уже совсем близко, оно определено и ясно.       Сейчас сны были нечёткими, размытыми. Чаще всего Чонгуку снился раненый ворон, что бился в окно. Это был плохой знак, предвестие чьей-то смерти. Просыпаясь в холодном поту, лекарь долго сидел, пытаясь вспомнить все детали сна. Но помимо птицы не удавалось выхватить что-то ещё. Омега не знал, на кого конкретно указывает сон — всё было слишком неясным, будто скрытым туманом. Нельзя было сказать точно: это угроза именно ему или кому-то из тех, кто его окружает. Успокаивало то, что это могло быть просто предупреждением, которое со временем рассеется, если события, связанные с этим знамением, изменят свой ход. Единственное, что знал Чонгук, — не стоит делать поспешных выводов и кидаться в омут с головой, пытаясь вмешаться в то, что волей судьбы могло либо произойти, либо нет.       Кроме ворона, был ещё один сон, который донимал омегу, заставляя его душу маяться. Он видел переливающийся серебром ковыль, пушистым ковром укрывающий землю. В народе говорят, что ковыль растёт там, где когда-то проливалась кровь. И, вроде бы, такое неоднозначное растение должно нести с собой дурное, но в случае снов оно предвещало любовь. И это заставляло Чонгука томиться своими собственными несбыточными грёзами.