Когда цветёт ковыль

      Семендер, будучи когда-то первой столицей Хазарии, как ожидалось, поражал своим великолепием. Город пестрел величественными храмами богов, соседствующими с торговыми площадями, и славился на всю страну своими виноградниками. Семендер был крепостью, которая ничем не уступала Итилю. Несмотря на то, что в прошлом город подвергался суннитским набегам и даже был захвачен, сейчас о тех временах не напоминало ничего. Жизнь здесь кипела даже зимой, которая была куда мягче столичной.       Ещё на въезде в город издалека было видно, как на скале, над самым морем, гордо возвышается дворец повелителя. Когда-то там жили великие каганы, оттуда управляя могущественной страной. Теперь же это была обычная резиденция, где повелитель останавливался, когда навещал Семендер.       Летом старая столица утопала в зелени садов и виноградников, а крики чаек разносились над округой. Сейчас же сырость и ветер несли повсюду запах морской соли, а неспокойное море, разбиваясь волнами о скалы, грохотало и шумело.       Восемь дней пути с однообразными пейзажами предгорных степей и похожих друг на друга поселений сменились картиной, которую Чонгук доселе никогда в жизни не видел. Омега с восторгом вглядывался в штормящее море, словно цепенея перед беспощадной стихией. Безумно хотелось подойти поближе, к самому краю высокого обрыва, чтобы смотреть, как разлетаются в разные стороны брызги пенящихся вод.       Тэхёну даже пришлось окликнуть лекаря, чтобы тот не пошёл навстречу шторму, словно под мороком. Чонгук тут же очнулся, придерживая срываемый порывами ветра платок. Снова навалилась усталость от проделанного верхом пути. Первые пару дней лекарь едва ли не камнем падал с коня на привалах: непривычное к столь долгим путешествиям на лошади тело отзывалось болью в ногах и спине, но омега стоически терпел, ни словом ни делом не выказывая, насколько на самом деле ему тяжело давалась дорога. Впрочем, совсем скоро он привык, а мышцы ныли заметно слабее.       Наверное, сложнее, чем держаться целый день в седле, Чонгуку оказалось соблюдать легенду, под которой они путешествовали. И дело было не в том, что нужно было притворяться другим человеком, а в самой сути роли, которая ему выпала с лёгкой руки повелителя. Покидая Итиль под видом торгового каравана, Тэхён объявил, что, так как одинокий омега не может путешествовать в компании альф, то Чонгука он будет всем представлять как своего молодого супруга, с которым они совсем недавно провели обряд. А теперь он, как достойный сын своего отца, должен привезти своего избранника в дом родителей. А дом этот, что логично, находится в Семендере. К тому же задержка из-за свадьбы вполне объясняет, почему торговец возвращается не в конце осени, как положено, а зимой.       Казалось бы, что здесь такого — изображай себе кроткого, смущённого омегу, коим и так являешься. Но было одно огромное «но», которое отнимало у Чонгука покой. Во всех постоялых дворах, во всех домах, где они останавливались на ночь, они, как молодожёны, вынуждены были делить с Тэхёном одну комнату. Вроде бы, им не впервой путешествовать и ночевать вдвоём — ведь в том походе, где Чонгук попал в плен, они с каганом делили одну повозку. Вот только тогда они были простыми незнакомцами, а теперь у лекаря к повелителю были чувства. Чонгук сгорал от смущения, когда понял, что, кроме одной комнаты, им ещё предстоит быть вдвоём на одном ложе. Первую ночь бедный омега вообще не спал, боясь случайно слишком близко пододвинуться во сне к Тэхёну.       Зато кагана вся эта ситуация от души забавляла. Он даже ловил себя на мысли, как было бы здорово, будь всё это не частью легенды, а правдой. Чонгук был таким милым в своём смущении, что несколько раз Тэхён не мог сдержаться и крал сладкие поцелуи с губ ещё более смущающегося омеги. Ему нравилось просыпаться утром и видеть очаровательно-сонное личико Чонгука. Нравилось обнимать его сквозь сон, прижимая к себе. Нравилось чувствовать, как лекарь, привыкнув за несколько дней к совместным ночёвкам, безотчётно сам придвигается ближе, для верности закидывая на бедро повелителя ногу. А уж как расцветали ярким румянцем омежьи щёки, когда по пробуждении он понимал, в каком компрометирующем положении проснулся...       Правда, была одна вещь, которая и Тэхёну давалась с трудом. Близость молодого, красивого и, чего гневить богов, соблазнительного омеги пробуждала в теле волны обжигающего желания. Тело альфы, истосковавшееся по телесной близости, реагировало ярко, посылая картинки до того неприличного содержания, что вскипала кровь. Как-то вечером, когда они ночевали в деревне в доме старосты на узкой полати, Чонгук, устраиваясь поудобнее, ёрзал, практически притираясь к горячему телу мужчины, чем и вызвал вполне закономерную реакцию. Почувствовав, как в бедро упирается что-то твёрдое, омега немедленно замер, словно испуганный кролик, и вперился растерянным взглядом в лицо Тэхёна, который, почти мученически прикрыв глаза, изо всех сил сжимал челюсть от напряжения.       — Душа моя, прошу тебя, не ёрзай, — голос кагана, глубокий и хриплый, пускал по загривку Чонгука толпы мурашек. С тонким «Ой!» омега тут же вытянулся в струнку, пряча лицо под одеяло.       Тэхён усмехнулся.       — Вот тебе и «ой». Чонгук, я тебя не трону, не бойся. Просто полежи пару минут спокойно, мне нужно взять себя в руки.       В ответ из-под одеяла раздалось что-то невнятное, похожее на согласие. А повелитель боролся с собой, гоня желание подмять податливое, невинное тело под себя, зацеловать, занежить, заласкать до звонких стонов. Он старался думать о том, как поступить с суннитскими лазутчиками, если они откажутся говорить, но знание, что рядом, стоит только протянуть руку — лежит желанный омега — сводило на нет все попытки успокоиться. Тэхён уже собирался встать и пойти умыться холодной водой из кувшина, который гостеприимный хозяин оставил для них на столе, но тут Чонгук, видимо решив, что всё это — его вина, принялся извиняться, заикаясь, и попытался слезть с полати. Вот только он и моргнуть не успел, как его опрокинули обратно со словами:       — Что же ты творишь, негодник?       Повелитель всё-таки не выдержал, впиваясь в губы пискнувшего от неожиданности омеги голодным поцелуем. Чонгук сначала замер испуганной ланью, теряясь от напора: прежде их поцелуи были совсем иными — лёгкими, ласковыми прикосновениями. Но потом он расслабился, его мягкие, податливые губы лёгким трепетом отвечали на напористый поцелуй. Тэхён чувствовал, как разум затуманивается, а в крови разливается обжигающая лава, забирающая жалкие крохи выдержки. Он углубил поцелуй, жадно исследуя каждый изгиб, каждую складочку сладких, желанных губ. Чонгук издал тихий, дрожащий стон, который словно искра поджёг желание в груди повелителя. Рука альфы нежно, но уверенно пробралась под рубаху лекаря, очерчивая плавный изгиб тонкой талии. Тэхен чувствовал робость и смущение омеги, который, тем не менее, не пытался его оттолкнуть, словно заворожённый властью его прикосновений. В кагане словно боролись два зверя: один требовал немедленно утолить голод, сорвать все мешающие преграды, насладиться вкусом белой бархатной кожи и овладеть этим восхитительным телом, а другой — дарить нежность, купать в ласке и раскрывать все грани наслаждения неискушённому омеге.       Первый оказался сильнее. Поцелуй становился всё более требовательным и обжигающим. Тэхен оторвался от губ Чонгука, оставляя на них влажный след, и перенёс свои поцелуи на шею, оставляя там яркие метки, словно обозначая свою собственность. Омега запрокинул голову, позволяя альфе беспрепятственно наслаждаться своей кожей, и из его груди снова вырвался тихий, сдавленный стон.       — Мой… — хрипло и властно прошептал Тэхен.       Он поднял горящий ненасытным пламенем взгляд на Чонгука. Глаза омеги были затуманены, он едва ли осознавал, где находился. Где-то глубоко в своём сознании альфа понимал, что переходит черту, но остановиться не мог. Рука повелителя, всё это время ласкавшая бок податливого омеги, плавно опустилась ниже, цепляя пояс тонких штанов. Чонгук крупно вздрогнул, а Тэхёна словно ледяной водой окатили. Повелитель резко отстранился от ещё ничего не понимающего парня, тяжело дыша, словно после долгого бега. Он смотрел на лежащего под собой омегу полным смятения и раскаяния взглядом.       — Чонгук, звезда моя, прости меня, — исступлённо шептал Тэхён. — Прости, я не хотел тебя напугать.       — Напугать?.. — Взгляд Чонгука всё ещё был затуманен, он смотрел на повелителя, облизывая припухшие от поцелуев губы, силясь понять, что только что произошло и почему всё прекратилось. Внизу живота тянуло тяжестью, а топорщившиеся штаны выдавали всю степень его небезразличия к произошедшему. Почему-то у него слегка зудела шея, он потянулся рукой, чтобы проверить, но в это же время Тэхён, всё ещё нависающий над ним, перевёл взгляд с рассеянного лица на его шею и с тяжким выдохом уткнулся лбом в его лоб.       — Боги… Что я натворил…       Повелитель аккуратно приподнялся и прилёг рядом, закрыв глаза рукой. Совесть не просто грызла — она поедом сжирала без остатка.       Тем временем Чонгук понемногу приходил в себя, хоть и был ещё слегка заторможен. Повернувшись набок, лицом к альфе, набравшись смелости, он нежно очертил пальчиками контуры лица Тэхена.       — Ты не напугал меня, мой повелитель, — омега хоть и смущался, но ласку не прекратил, наконец-то добившись, чтобы каган на него посмотрел. — Тебе не за что корить себя. Если бы я хотел оттолкнуть — то сделал бы это в самом начале.       Чонгук робко улыбался, а Тэхен, перевернувшись лицом к нему, крепко обнял, прижимая к себе, не оставляя между их телами ни капли пространства.       — И всё равно, я поступил ужасно. Я обещал тебя не трогать, — альфа перебирал мягкие прядки распущенных волос лекаря, всё ещё жалея, что не смог удержаться и накинулся на ничего не понимающего Чонгука.       — Так ты меня и не тронул, всё осталось, как и было, — «А если бы и тронул, вряд ли я был бы против», — подумалось Чонгуку. Лекарь только сейчас заметил, что обращается к кагану неподобающе, но тот, кажется, этого даже не заметил. Да и сам омега понимал, что уж из-за этого сейчас точно смущаться не стоит.       Той ночью они так и уснули в обнимку, утомлённые яркой неожиданной вспышкой неудовлетворённой страсти. Утром Чонгук не знал, куда девать глаза от стыда, а Тэхен ходил вокруг него с виноватым видом, готовый в любой момент броситься выполнять любой его каприз, лишь бы лекарь его простил и перестал прятаться. К слову, Чонгуку так и не удалось убедить альфу, что он не напуган и не обижен, а просто смущается новых неизведанных ощущений.       Один только староста, в чьём доме они расположились, был доволен и бодр, всё утро с хитрой улыбкой причитая, какая же замечательная пара у него гостит, желал им долгих счастливых лет и побольше детишек. Чонгуку уже начинало казаться, что хозяин Тэхёна узнал. И ещё больше он укрепился в своих подозрениях, когда гостеприимный староста всучил отказывающемуся кагану на подарок молодую ярку шерстяной породы. О том, как вести овцу в город, до которого ещё как минимум два дня пути, староста не переживал, посоветовав привязать ту к телеге с провиантом.       Сейчас, когда отряд благополучно добрался до Семендера, разместившись во дворце, Чонгук со смехом вспоминал, как бедное животное в дороге буквально ходило следом за повелителем, всем своим звериным доверчивым нутром чуя, что вот этот большой и могучий человек точно не даст пропасть. К счастью, больше в дороге никаких приключений не возникло, и теперь оставалось также благополучно решить в городе все дела.       Как оказалось, лично для Чонгука испытания ещё не окончились. Хитрый повелитель и здесь нашёл способ оставить лекаря при себе: он просто объявил, что омега, прибывший вместе с ним, — его любимый наложник, которому надлежит проводить дни и ночи в покоях кагана. Не ожидавшему такого Чонгуку Тэхен потом объяснил, что сейчас не очень-то доверяет кому-либо в Семендере, поэтому придётся лекарю ещё немного поиграть роль. Повелитель рассказывал, что из-за близости границы с Арабским халифатом красивых омег здесь часто крадут, продавая потом в гаремы суннитским шейхам. И Тэхёну бы очень не хотелось подвергать Чонгука такой опасности, ведь, несомненно, омега обладал поистине необычной красотой, которая привлекала внимание.       Лекарь и так всю дорогу до Семендера провёл закутанным по самый нос в платок, а теперь ему ещё и предстояло снова выдержать совместное проживание с повелителем. Омега со стыдом понимал, что стоит кагану ещё хоть раз сделать что-то, как тогда, в деревне — и он снова, забыв обо всём на свете, сам упадёт в его объятия, позволяя делать с собой всё, что только альфе заблагорассудится. Видят боги, когда перед отъездом Тэхён просил Чонгука слушаться, лекарь и представить себе не мог, что эта просьба будет касаться не дисциплины и выдержки, а окажется целой проверкой на прочность.       Разумом лекарь понимал, что ему действительно лучше лишний раз не демонстрировать свою свободу и принять роль наложника повелителя, не привлекая к себе ненужного внимания. Вот только тревожное сердце также понимало: случись с Тэхёном что-то за пределами дворца — и Чонгук ничем не сможет ему помочь, скованный запретом покидать покои.       Сейчас, оставив омегу в своих покоях, каган ушёл принять отчёт от отряда, изображающего повелителя со свитой и прибывшего во дворец раньше, как изначально и планировалось. Касим хорошо справился, подобрав прекрасных подставных, отлично выполнивших свою задачу. Ларисий, что играл роль кагана, доложил, что во время их пути ему несколько раз на постоялых дворах удавалось заметить слежку — троих ничем на первый взгляд не примечательных торговцев. Только если приглядеться, эти торговцы обладали повадками бывалых убийц, а под тёплыми плащами скрывалось оружие.       Наёмники, а это были именно они, никак не пытались приблизиться, наблюдая за отрядом, словно провожая до самого города. В Семендере наёмники растворились в толпе, будто их и не было, а в первую же ночь, когда «повелитель» прибыл во дворец, один из них пробрался в покои кагана с отравленным клинком. Убийцу схватили, как только он вошёл в покои, но допросить не успели: когда наёмник понял, что попался, он успел принять спрятанный в его кольце яд, моментально упав замертво. Осмотр тела ничего не дал: на одежде не было никаких опознавательных знаков, а разномастное оружие (парные клинки, спрятанные в голенищах сапог, палаш, закреплённый в ножнах за спиной, и набор отравленных метательных дротиков) было хоть и хорошего качества, но совершенно простым, каким пользовались все хазарские воины.       Двух других наёмников искали по всему Семендеру, но пока что так и не нашли. Вероятнее всего, они, узнав о провале миссии, залегли на дно, ожидая более благоприятного случая выполнить заказ. Сомнений в том, что убийцы не покинули город, не было: если они были втроём, значит, пока не устранят свою цель, уйти они не смогут. А это значит, что ещё как минимум два покушения Тэхёну ожидать стоило.       За себя каган не боялся: во-первых, он был предупреждён, а значит, готов дать отпор, во-вторых, он был неплохим воином и уж с одним-двумя врагами справится, как бы хорошо те ни были обучены. Зато за Чонгука, который мог оказаться не в том месте и не в то время, душу сковывал леденящий страх. Хотя сейчас себе Тэхён мог признаться: останься лекарь во дворце в столице, и страх, и переживания были бы гораздо сильнее, чем сейчас, когда омега у него всё время перед глазами. Так у повелителя гораздо больше возможностей защитить дорогого сердцу человека. За Чонгука он будет стоять насмерть, до последнего вздоха защищая свою любовь от всех опасностей.