Поверье диких трав

Любое утро для Чимина начинается засветло. Привычные действия, ставшие для него почти ритуалами. Умывшись, поливая себе воду из глиняного кувшина в медный таз, он до красна растирает лицо собственноручно вышитым полотенцем. Затем долго расчесывает волосы, через окно наблюдая за просыпающимся небом. Несмотря на разгар лета, по полу к ногам тянет холодком. Пахнет травами — сушёной мятой и зверобоем. Он неспешно открывает ставни. Воздух влажный, свежий, ещё не наполнившийся дневным зноем. Двор окутан полутенью, в траве перекликаются ранние птицы. Где-то за изгородью шумит вода — кто-то уже наполняет вёдра у родника. На цыпочках проходя мимо отцовской комнаты, он проскальзывает наружу и тут же припускает к калитке, оттуда вниз по улице, мимо просыпающихся, но занятых своими делами соседей. Он сливается с полусонным миром лёгкой тенью, скользящей вдоль изгородей и стен. Камешки скользят под ногами, трава щекочет щиколотки, а за границей последних дворов доходит и до колена. На пригорке, у поваленного дерева, он ненадолго замирает, переводит дыхание. За речкой, где туман ещё не рассеялся, знакомый силуэт пробирается вдоль берега. Юнги всегда ходит за травами в одиночестве — и всегда в одно и то же время. Чимин смотрит на него издали. Лекарь медленно идёт по росистой земле, чуть пригнувшись, внимательно вглядываясь в стебли — он никогда не рвёт всё подряд, выбирает тщательно, будто разговаривает с каждым растением, прежде чем сорвать. У него за спиной старая холщовая сумка, потемневшая от времени и многократной починки. Свет скользит по его плечам, по спутанным волосам, по краю простого полотняного рукава. Чимин спускается с пригорка тихо, как мышка. Но чуткий слух лекаря улавливает движение. — Что тебе надо, звереныш? — спросил он, не оборачиваясь. Чимин, которому это прозвище, конечно, польстило, лучисто улыбнулся. — Да так… — зардевшись, он подернул штанины и пересек заросли бурелома, приближаясь. — А ведь утро прекрасное. Смотри, как свет мягко ложится. Юнги тихо фыркнул, сорвал мятный побег и, повертев его в пальцах, сунул за ухо. — Некоторые растения обладают интересными свойствами, — неторопливо начал он. — Не такими, к которым мы привыкли в быту. А вот, например… почувствуют злые руки — вянут. Иные, наоборот, тянутся. Только руку протяни — сами падают в ладонь. — Никогда не встречал подобного чуда, — понуро поделился Чимин. — Да и ты ведь лекарь. К тебе они по другому… — Бывают разные травы, — продолжил Юнги чуть тише. — Иные силу вытянуть могут, — тонкие бледные пальцы коснулись влажных от росы стеблей, прогладили, но не сорвали. — Хворь нагнать. Тело ослабить, сны показать, — добавил он негромко, как бы себе под нос. — Такие, что не и отличишь от правды. Травинка медленно соскользнула из-за его уха и упала между ними. Чимин машинально поднял его, прокрутил между пальцами и положил себе в нагрудный карман. Лес обделил тебя благословением, мальчик. Чимину так говорили с детства. Столько, сколько он себя помнит. Было так много всего, чем он считал себя обделенным. И одновременно было так мало того, чем он мог насладиться, как остальные ребята из деревни. Казалось, перед его носом всякий раз захлопывается прочная дверь, и взгляд отца прожигает лопатки строгим напоминанием, где заканчивается хочу и начинается должен. Чимин по природе своей был упрям. Он не стучал в закрытые двери, но продолжал стоять перед ними, пока не появлялась трещина, в которую можно было просунуть ладонь. Он никогда не спорил с отцом в открытую, но тайком кормил пса, которого тот велел выгнать. Он не отвечал на колкие насмешки соседских ребят, но помнил каждую — и прорастал в ответ не злобой, а чем-то другим, непонятным даже себе. Он не сильный, не смелый, не ловкий. Не красивый. Но у него было внутреннее чувство, что однажды все переменится. Разумом он понимал абсурдность своих надежд. Его воинственное сердце в груди билось отрывисто и яростно, удерживая жизнь в ослабшем, вечно мучающемся теле. Оно упрямо жгло изнутри, не позволяя покорно сгорбиться под ярмом, которое ему пытались навесить с пелёнок. Иногда он думал, что родился с этим молчаливым, но пылким вызовом, спрятанным под застёгнутым на все пуговицы воротом. Он сам не понимал, зачем взбирается по утрам на холмы, откуда идёт сырой туман. Или зачем носит с собой старую нитку с молочным зубом волчонка, а на шее — шаманский оберег в форме полумесяца. Каждое утро, каждый шаг, каждый скрытый от чужих глаз жест — всё это было частью невидимого ритуала сопротивления. Он был готов прижаться носом к земле, по-звериному вынюхивая, ища место, где можно будет выдохнуть, не опасаясь, что кто-то осудит или прогонит. Голос, который не прозвучит как приказ. Рука, что не толкнёт, а поддержит. Отец ругал за упрямство, медлительность, за вечно выскальзывающую из слабых рук посуду и испорченную постоянно текущей из носа кровью одежду. Его тело было истощено, словно тонкой ниточкой держало жизнь, и каждая капля крови на рубахе была напоминанием о том, как много он выносил, не жалуясь. Он не умел жаловаться. И в этих молчаливых боях он учился терпеть, сдерживать боль и оставаться собой. Лес погубит тебя, дитя. Чимин усилием вынуждал себя отводить взгляд от окна, в которое ночами проникал лунный свет. В поселении людей ценили за пользу, которую они приносят. Из-за слабого здоровья с самого детства Чимин не был годен для большей части омежьих работ. Он не мог поднимать тяжести, не мог сгонять скот, не мог долго стоять у огня и носить тяжёлые вёдра с водой. Работа в поле также была ему недоступна. Его тело быстро уставало, а лёгкие часто сжимались от боли и недостатка воздуха. — Лес не обманешь, сын, — сухо выговаривал отец часто, перебрав с настойкой за ужином. — Такому отродью, как ты, не место среди честных людей. Чимин слушал эти слова, пряча глаза в тени и стараясь не выдать, как больно они ранили внутри. Отец часто забывался и начинал рассказывать вещи, которые позже позволили омеге разобраться в ситуации и построить собственные догадки. Но все же каждое произнесенное слово становилось гвоздём, забитым глубоко в хрупкое сердце. — Мне следовало вовсе оставить тебя в лесу. Если бы я знал, что ты таким вырастешь… Природа сделала тебя отродьем. Говорят, что часть силы можно отнять… чтобы сохранить остальное… Староста много и неразборчиво болтал, но Чимин с малых лет был внимательным слушателем. — Недаром старые люди говорят — в природе все должно быть в равновесии. Если где-то убудет, это значит только, что в то же время в другом месте должно прибыть. Шаманы твердят, что тропы душ и духов видят так же ясно, как мы протоптанные дороги. Лжецы! Ничего не знают, слепцы и лжецы… — О ком ты, отец? — Нельзя тебе этого знать, — сварливо огрызался альфа, но потом взгляд его становился мягче. Это всякий раз спьяну была одна и та же история, рассказанная разными словами. — Хотя… мелкий ты еще, не запомнишь… О, Чимин все запоминал. Кропотливо копил детали, запоминал важные вещи, потом, значительно позже, когда он наткнулся на Тэхёна у реки и притащил того домой, после ругани и бойни отец тоже не сдержался и многое рассказал. — Убери его! Прочь из моего дома! — голос срывался, звенели слова, как лезвия. — Ты не знаешь, кого привёл! Не знаешь, что может пробудиться! Чимин тогда впервые закричал в ответ. Тогда же впервые отец избил его так, что юноша еще долго не мог подняться с постели, не мог выполнять даже свои скудные обязанности. Сила, которой когда-то у него было достаточно. Сила, которую у него отняли. Юнги вновь сорвал тонкий побег, на этот раз с другой стороны тропинки, понюхал его и медленно потер между пальцами. Влажный, терпкий запах разошёлся в воздухе. — Эти тоже упрямые. Их не отучишь расти даже на выжженной земле. Тебе бы у них поучиться. — Я не такой, — выдохнул Чимин, комкая подол рубахи. — Я — сорняк. Только место занимаю. Ни плодов, ни цвета… Юнги поднял на него взгляд. Медленно сдвинулся и опёрся локтем о колено. — Сорняки кажутся тебе дурной травой? — спокойно спросил он, глядя прямо в глаза. — Это так, пока они не пустят корни глубже всех и не затянут трещины в камне. Пока не окажется, что именно они удерживают землю от осыпания. Чимин шумно засопел, отворачиваясь. Юнги его не торопил, не отталкивал. Он никогда не смотрел с обидной жалостью и не чурался поговорить немного. А это было уже больше, чем Чимин когда-либо получал от взрослых. Закончив со сбором, Юнги отвел Чимина на поляну, где предстояло пройти суду. — Отцу не удалость добиться суда, не привлекая жителей соседних деревень, — поделился омега, когда они взбирались на пригорок. Идти и одновременно говорить ему было тяжело, и Юнги понимающе делал остановки. — Это было очевидно. Народ не остался бы в стороне, коли речь идет о смежных территориях. Появление оборотня… — Скорее первостепенно, что сами они не сумели отличить зверя от человека, — вклинился омега запальчиво, вызывая на губах Юнги добрую полуулыбку. — Дедушка Чон правильно говорит. Людьми движет страх, он же и слепит. Мой отец настроен очень решительно, Юнги. Но я не намерен менять свое решение. — И именно потому ты должен быть готов ко всему. Чимин чуть замедлил шаг, и на миг его плечи поникли. — Они не знают, что произошло на самом деле, — тихо сказал он. — Они не могут и помыслить… но даже если узнают, ничего существенного, верно?.. Дела давно минувших дней, вот что есть моя история. Куда важнее, что Чонгук сейчас подверг людей опасности. Это будет очень сложно опровергнуть. Юнги внимательно посмотрел на юношу, мысленно восхищаясь правильности и выверенности, с которой он строил свои мысли, когда не был напуган и взволновал чем-либо. — Мой отец скажет, что я поддался дурману, — едва слышно вымолвил Чимин. — Что на меня повлияли. Что я не в себе. — Конечно, скажет, — отозвался Юнги после короткой паузы. — Так ведь ему будет проще. Поверить, что с тобой что-то не так, чем признать, что ты сделал выбор сам и осознанно. Вот только человек, которого я сейчас перед собой вижу, не растерянный пугливый омега, забитый строгим надзором и трусливой жестокостью. Подумай о том, что твоей честности так долго просто боялись, боялись за свою шкуру, Чимин. Он оглянулся на путь, который они проделали от деревни до пригорка: узкая тропа, неровная, вымытая весенними ливнями. Юнги наклонился чуть ближе, взгляд его оставался спокойным, тёплым и бесстрашным. — А теперь ты идёшь по этой тропе, неся правду, которую сам по капле вытянул из молчания, — Юнги говорил негромко, почти шептал, будто каждое слово должно было лечь внутрь, не сорваться мимо. — Ты слишком долго жил с ощущением вины за то, что живёшь неправильно. Но у тебя внутри гибкий стержень, он позволил тебе не сломаться в трудные дни вопреки всему. Чимин отвел взгляд, его грудь слегка поднялась — глубже вдох, ровнее выдох. — Что, если я всё же дрогну? — слабо спросил он, почти виновато. — Перед столькими людьми… — Дрогнешь, — утвердительно припечатал лекарь, тут же перехватывая обеспокоенный и уязвленный взгляд, тепло улыбаясь. — Конечно, ты дрогнешь и запнешься. Ты будешь напуган. Но ты придешь и расскажешь все, что посчитаешь нужным рассказать. Ты не обязан быть безупречным. Никто из твоих соседей или знакомых не безупречен. Твой отец совершил преступление против самой природы и леса, в конце концов. Омега посмотрел вперёд, на пологий склон, где начинался круг, огороженный камнями и с одной стороны подпертый широким, мощным стволом вечнозеленого вяза. Ко дню суда нижние ветви и некоторые камни украсят ритуальными знаками и оберегами, также будет большой костер и алтарь для подношения духам природы. Люди зажгут костер за день до начала, чтобы дым поднимался вверх и лес слышал. Венки развесят, чтобы сберечь место от дурного глаза. Но Чонгуку венок не дадут, до тех пор, пока он себя не оправдает. Этот круг — не просто место встречи людей и для решения мелких неурядиц, а граница между миром живых и миром духов, где каждое слово и жест приобретают особую силу. Чимин знал, что алтарь будет также заполнен свежими травами и цветами — дарами леса, которые символизируют просьбу о милосердии и справедливости. Костёр, разожжённый заранее, должен очистить пространство дымом, который уносит ввысь печали, страхи и ложь, открывая истину тем, кто слушает не ушами, а сердцем. Чимин вздохнул глубоко, чувствуя, как холод пробегает по коже, и вместе с тем — тихое пламя решимости вспыхивает внутри. Уже очень скоро все решится. Прозвучат все вопросы и будут даны на них ответы. Это место предназначено лишь для правды. И когда первые огни костра вспыхнут в тёмном лесу, все они — и люди, и духи — услышат её.

***

Тэхён мчался, словно загнанный зверь, продираясь сквозь плотную чащу. Воздух в лёгких был влажным и острым, но он продолжал бежать — не оглядываясь, не думая, не чувствуя боли. Сквозь тени и зелёные блики утреннего света он выглядел почти призрачно. Обычно медовая кожа казалась бледной, влажной от пота и тумана, мягко поблёскивала в просветах между листьями. Он бежал стремительно, куда быстрее обычного человека. Каждый третий шаг давался с усилием — правая нога, зажившая уже, но все же отзывающаяся болезненно при ударе об землю, теперь всегда будет давать о себе знать. Он едва заметно припадал, но это не мешало ему мчаться вперёд, с тем же звериным упрямством, что толкало сердце — отрывисто, яростно, неумолимо. Его тонкий и сильный стан выглядел грациозно и опасно в этой одиночной погоне. Его лёгкие одежды — верхняя рубаха, чуть задранная с боку от бега, и плотные штаны, промокшие до колен, — цеплялись за кусты, но не замедляли. Он двигался с природной точностью хищника, взявшего след. Стянутая алой лентой коса била по лопаткам, ярким росчерком выделяясь на фоне лесной зелени. Лес был полон запахов, шорохов, звуков. Он различал каждый из них. Вот мелькнула лисица, юркнув в сторону, заметив бегущего. Вот где-то сзади прошелестел филин, встревоженный резким движением. Он почти не ступал, а скользил, точно знал, где можно опереться, а где — провалиться по щиколотку в мокрую землю. Зверь под реберной клеткой выл и бесновался, узнавая эти тропы, узнавая этот лес и яростно не желая двигаться в том направлении. Тэхён понимал, почему. Там его не приняли как равного, там не его дом и не его территория. Волки очень территориальные животные, но Тэхён стиснул зубы и сжал кулаки, загоняя прорезающиеся когти. Он не мог позволить себе отступить. Его тропа сквозь гущу чащобы вела всё глубже — туда, где лес становился первобытным, старым, как время. Деревья здесь были выше, корни толще, а тишина плотнее. Внезапно он остановился. Рывком, пропахав ступнями землю, будто что-то невидимое вонзилось в грудь и оборвало бег. Воздух стал гуще, плотнее — не просто влажный, а наполненный тягучей смоляной вязкостью, горчащей на языке. Листва над головой сомкнулась, превращаясь в полутемный купол, через который пробивались только тонкие золотистые нити солнечного света. Тэхён выпрямился, тяжело дыша. Сердце билось громко, тарабанило в ушах и под глоткой, заставляя часто-часто сглатывать. Впереди, за пеленой листвы, таилась тень — неподвижная, ждущая. Он жадно потянул дрожащими ноздрями сырой воздух, глухо, утробно ворча. Запах был знаком. Очень. До боли. Шаг вперёд дался тяжело. Один. Второй. Шорох листвы. И лес замер, словно тоже ждал, чем обернётся эта встреча. Ты?! Из-за листвы, медленно и величаво, выступил зверь. Серый, с примесью тёмного, как зола, меха — густого, блестящего, взъерошенного вдоль хребта. Глаза его светились жёлтым — не ярко, но достаточно, чтобы в них читалось сознание, разум и предупреждение. Как посмел явиться сюда?! Тэхён не двинулся. Тело — натянутая тетива, но лицо оставалось спокойным. Даже тень твоя не должна падать на священные тропы! — Я пришёл не приносить извинения, — негромко сказал он. Голос его был хрипловат от бега, но звучал твёрдо. — И не за правом вернуться. Жёлтые глаза оборотня сузились. Он шумно засопел, опустив голову к земле и вздыбив хребет. Так что тебе нужно? — Я хочу говорить с вожаком. Вздор! Тэхён нахмурился, из глубины гортани раздался тягучий, рокочущий звук. — Я никуда не уйду. У тебя нет права просить! — Сообщи ему, что я тут, — с нажимом продолжил Тэхён, сжимая кулаки. И пусть весь вид его говорил о решительности, в тоне прорезались просящие нотки. Волк мрачно рыкнул, мотнул головой, упрямясь. — Как видишь, сейчас я не представляю никакой опасности, — омега показательно раскрыл пасть и пальцами оттянул верхнюю губу. — Вы сами лишили меня возможности атаковать. Для вас я безопасен. Твои уловки!.. — Клянусь, ни о чем не попрошу, лишь о том, чтобы вожак меня выслушал! Беглец и позор нашего рода! — Джину, — приподняв брови, Тэхён шагнул к волку и присел перед ним, чуть отклоняясь назад. Поза смиренной покорности и безграничного доверия. — Это очень важно. Прошу тебя. Шумно отфыркиваясь, оборотень позубоскалил еще немного для приличия, но в итоге примирительно мотнул головой, зазывая за собой. Тэхён поднялся и последовал за зверем. Джину, могучий и суровый страж, вел его глубже в чащу — туда, где деревья стояли плотной стеной, а свет пробивался редкими лучами. Вскоре тропа вывела на небольшую поляну, где раскинулось поселение. Дома были построены из толстых стволов и ветвей, с крышами, покрытыми мхом и переплетёнными лозами, словно органично выросшие из самой земли. Деревья здесь переплетались с постройками, создавая живую, дышащую крепость лесных обитателей. Тэхён хорошо помнил, как был устроен тут быт. Ничем не хуже, чем в людском поселении, а в чем-то даже и лучше. Внутри дома были просты и функциональны: земляной пол устилали мягкими шкурами, на которых спали и отдыхали. В углу стоял небольшой очаг, вокруг которого собиралась семья. Впрочем, оборотни очень мало времени проводили внутри личных домов, вся территория поселения была для них одним общим уютным домом. Пути между домами вымощены спрессованной землёй и устланы опавшими листьями, которые мягко хрустели под ногами. В центре поселения возвышалась площадка для общих собраний и ритуалов — ровная круглая поляна, окружённая священными камнями и резными тотемами духов леса. Здесь проходили важные обряды, решались споры и принимались судьбоносные решения. Каменные тотемы, украшенные перьями, резьбой и священными узорами, служили напоминанием о связи с духами леса, охранявшими их покой. Даже в этом оборотни и люди были очень похожи. Воздух был наполнен ароматом хвои, мха и свежести земли, смешанным с легкими дымками от очагов, где готовили пищу и варили настои. В центре деревни возвышался большой круглый дом — логово вожака. Его стены украшали резные узоры с изображениями духов леса и древних символов, а над входом был закреплен венок из ветвей и цветов, знак власти и защиты. Повсюду слышались голоса оборотней — разговоры, смех и рокот волчат, еще плохо контролирующих оборот, и тихие трели флейты, на которой играл один из собравшихся вокруг костра омег. Завидя Тэхёна, многие оборачивались, смотрели недоуменно и даже перешептывались. Кто-то раздраженно порыкивал, кто-то, не видя смысла сдерживаться, выкрикивал обидные высказывания омеге в спину. — Позор… — Он отвернулся от нас! Его имя должно было быть стёрто с камня памяти. Юный волчонок выскочил на тропу, недоумённо уставился на Тэхёна и тут же был одёрнут матерью. Даже дети чувствовали напряжение, исходившее от взрослого круга. Приосанившись и неотступно следуя за своим проводником, Тэхён ни на что не позволял себе отвлекаться. Он пришел не за тем, чтобы отстаивать свою правоту или обелять свое имя. Он тут ради Чонгука. И вожак, хочет он того или нет, сегодня его выслушает. Они миновали жилища, скрытые в древесных корнях и листве, миновали костры, над которыми дымился густой отвар и жарилось мясо. Волчьи взгляды пронзали, кололи в спину, но Тэхён шёл, будто сквозь бурю — не сгибаясь. Он чувствовал, как внутри поднимается рык, как волк под кожей не хочет быть в этом месте, не хочет снова видеть эти лица, слышать этот запах. Но он подавлял свою звериную сущность, то и дело мыслями возвращаясь к Чонгуку — сегодня омеге нужна человеческая речь, чтобы говорить. На крыльце главного дома их встретили охотники. Двое воинов в человеческом обличье, крепких, с коротко подстриженными волосами и метками на шеях. Один из них, узнав Тэхёна, скривился: — Омега. Ты посмел вернуться. Тэхён тоже узнал этого альфу. В свое время он был одним из тех, кто хотел от Тэхёна волчат. Тогда его неполноценность не мешала им считать его достойным этого омегой, однако стоило ему отказаться он сразу же получил статус суки, для которой и узла жалко. — Проводи, — коротко бросил Джину, не позволяя ему отвечать. Воин посторонился, открывая путь внутрь. Жилище вожака ничем не выделялось роскошью — как и всё в этом поселении, оно было простым, прочным и удобным в быту. Внутри было полутемно, пахло дымом, пеплом и еловой смолой. Пол устилали ровные шкуры оленей и косуль. В углу тлел очаг — круглый, выложенный речным камнем. Над ним висел чугунный котёл, от которого тянулся тонкий аромат вареного птичьего мяса. Один угол занимали полки с вещами, к другому был сдвинут широкий дубовый стол, вокруг которого, как омега помнил, собирался совет жителей. Свет тусклой лампы на масляной основе едва освещал помещение, создавая теплое, почти таинственное сияние. Вожак вышел из-за простой деревянной ширмы, вытирая руки искусно вышитым полотенцем, и внимательным прищуром осмотрел незваного гостя. Его клыки ощутимо удлинились, а запах усилился. Тэхёну тут нисколько не рады. Он молча протянул руку, приглашая Тэхёна занять место напротив, но не скрывал сомнения и недоверия. — Что привело тебя сюда, Тэхён? — голос его был глубоким, властным, но с оттенком усталой строгости. — Однажды ты уже отверг общину, посчитал нас дикарями и насильниками, посчитал себя выше нас. Так что тебе от нас нужно сейчас? В памяти всплывали те дни, когда он и сам считался членом стаи… но никогда не ощущал себя полноправной и ценной ее частью. Обреченный быть в немилости у собственного волка, он был практически бесполезен для многих дел, которыми занимались омеги в общине. К тому же, он отказался вынашивать волчат… — Никогда община не принимала меня в полной мере, Намджун, — рокочуще возразил Тэхён, выдерживая зрительный контакт. Он пришел сюда не для того, чтобы лепетать и вымаливать милости. Он пришел с правдой и сделает все для того, чтобы быть выслушанным. — Лицемерно одного лишь меня винить в случившемся. Впрочем, сейчас я здесь не за этим. Вожак приподнял бровь, складывая руки на груди. — Я не ждал теплого приема и уйду мирно сразу же после того, как ты меня выслушаешь. А ты выслушаешь, — понизив голос, омега подался вперед, нависая над столом, этим жестом придавая своим словам больший вес. — Потому что это касается взаимоотношений стаи и людей напрямую. Один человек много лет назад совершил преступление против волков, я считаю, против всей общины, нет, это было преступление против самой природы. И, когда ты узнаешь, о чем идет речь, ты со мной согласишься. Очевидно, Тэхён рассказал не все подчистую. Но он рассказал многое, чтобы у вожака сложилось верное понимание ситуации. Во время рассказа он то и дело морщился, глухо рычал, скалил клыки и все порывался подняться, но всякий раз останавливался под цепким пристальным взглядом омеги, говорящим, что это еще не конец истории. — Как долго ты знал об этом? — наконец спросил Намджун, не сводя с Тэхёна пристального взгляда. Тэхён замер, не отводя взгляда. Челюсти были крепко сжаты, пальцы чуть дрожали, будто его волк всё ещё пытался вырваться наружу. — Достаточно, — наконец произнёс он глухо. — Достаточно, чтобы мое решение передать эту информацию стае стало осознанным. Но знай, Намджун, я ни за что не пришел бы сюда, если бы не имел свой интерес. Они пленили и обвиняют публично моего альфу, перед его близкими и родными уже очень скоро прозвучит унизительный приговор, и все почему? Потому что он счел меня равным себе и достойным своего внимания. Даже вы, так же как и я несущие в себе волка, никогда не были так добры ко мне. Намджун медленно провёл ладонью по подбородку, взгляд стал более сосредоточенным, чуть менее враждебным. — Альфа, говоришь?.. — он посмотрел на Тэхёна с толикой интереса. — Значит, всё это время ты не был один. Он встал, встретив взгляд вожака с вызывающей ясностью. — Я отдал бы многое, чтобы не приходить сюда. Но я пришёл. И теперь ты знаешь, какое сильное колдовство существует на этой земле и подвластно шаманам. Пока об этом знает не слишком много людей, но что, если… Он поморщился, раздраженно смахнул с лица испарину. Руки его мелко подрагивали. В полумраке янтарные глаза блеснули отчаянной решимостью. — Ты знаешь, к чему это ведёт. Ты лучше любого понимаешь, что такие силы не появляются просто так — они требуют плату. Природа во всем требует баланса. Мне неизвестно, для каких целей было придумано подобное, но последствия я ощутил на себе. Что, если люди однажды захотят вторгнуться в твои леса, на твою территорию, будут похищать волчат, — голос Тэхёна сорвался, но он тут же обуздал его, сжал пальцы в кулаки, вбирая в ладонь дрожь. — Вы корите людей за жадность и незнание меры, но я пришел не за тем, чтобы стать причиной очередной склоки и ненависти! Я пришел, чтобы предупредить. Ни о чем тебя не прошу, Намджун. Но все это и в твоих тоже интересах. Он замолчал. Тишина натянулась, будто между ними легла струна — стоит коснуться, и звук будет гулким, долгим, болезненным. Намджун откинулся на спинку низкой скамьи, провёл ладонью по лицу. — Если ты лжёшь, — сказал он медленно. — Я сам распахну тебе грудь и вырву волка, который в тебе живёт. Он медленно двинулся к Тэхёну, остановившись лишь тогда, когда между их лицами осталось расстояние в несколько ладоней. — Но если нет… — в этой паузе отчетливо слышалось обещание. Намджун коротко кивнул своим людям, которые все это время стояли у дверей. Он обошёл Тэхёна и распахнул дверь своего жилища. — Отдохни этой ночью. Завтра мы с тобой отправимся туда, где твой альфа ждёт приговора.

***

Дедушка Чон пришел к дому, где Чонгук дожидался суда, с плетеной корзинкой, накрытой пестрым платком. Он ступал неспешно, чуть прихрамывая, не замечая косых взглядов, которыми его провожали. Долгое время эти люди называли его внука лучшим охотником в деревне, говорили во всеуслышание, что лес его благословил. Теперь они отворачивались, как будто Чонгук был проказой, которую легко подхватить одним лишь взглядом. Но дедушка Чон держался прямо, время не могло согнуть его спину, ни он, ни его внук ни в чем не повинны и не должны испытывать стыд. Чонгук выглядел уставшим. На скулах пролегли жёсткие тени, губы были сжаты в тонкую линию, а волосы чуть сбились на лбу, словно он не имел сил пригладить их. Взгляд его был тусклым, подбородок покрыт лёгкой небритостью, а руки — в заусенцах и царапинах. Увидев омегу, он мягко улыбнулся, забрал его ношу и разместил на низком, шатком столе. Само помещение скорее напоминало чулан, нежели полноценную комнату. Низкий потолок давил, стены были голыми, неутеплёнными, пахло влажной древесиной и застоявшимся воздухом. В углу стояла узкая кровать с шерстяным пледом, в другом — скрипучий табурет и бадья с ледяной водой. Эти удобства ему пожаловали за то, что добровольно согласился ждать дня суда. Дедушка Чон осторожно достал один из пирожков, разломил пополам, передал внуку. — Чонгук… ты знаешь, мне кажется, я понял все с самого начала, когда увидел, как ты смотришь на него. На этого омегу. Юноша застыл, кусок пирога так и остался в руке. — Я знал, что это будет очень тяжело для Тэхёна, — тихо сказал он. — Как он сейчас? — Мы заботимся о нем, — уклончиво ответил старичок, чуть замявшись, однако это укрылось от рассеянного и уставшего взгляда альфы. Дедушка Чон не мог решиться и признаться внуку, что Тэхён, переговорив только с Юнги, решил в одиночку отправиться к волкам. — Он думает, что это его вина. Что всё сложилось бы иначе, будь он обычным омегой, — Чонгук отложил еду и с силой растер сомкнутые веки. — Он всегда так думал. Этот его страх… дедушка, иногда я не нахожу слов… но я должен убедить его в том, что чувствую! — Ты говорил ему об этом прямо? — мягко спросил дедушка Чон, между делом доставая из корзинки целебные мази и отвары, переданные лекарем. — Конечно. Тэхён… он о стольких вещах думает, его переживания… — Омеги бывают чувствительны. У Тэхёна было много времени наедине с собой, чтобы убедить свой разум в том, что он заслуживает счастья. Его страхи словно цепи, что держат его в тени. Но ты, Чонгукки, должен быть тем светом, который поможет ему выбраться из темноты. Эта неуверенность делает его уязвимым и неустойчивым, день изо дня ты должен находить нужные слова, чтобы он взглянул на себя иначе и уверился в том, что ты перед ним искренен. Это путь не быстрый и не лёгкий. Но именно твоя стойкость и любовь могут стать для Тэхёна тем якорем, который удержит его в буре. Будь терпелив, Чонгукки. — Я буду! — запальчиво ответил Чонгук. — Если бы пришлось выбирать снова, я бы снова выбрал его. Поэтому если он виновен — тогда и я, и каждый из нас, кто хоть раз любил, — тоже виновен. Он поднял взгляд, и в его глазах отблески теплых чувств к омеге перемешались с тягучей, неутомимой тоской. — Я не позволю ему пройти через всё это в одиночку. Ни при каких обстоятельствах. Они смеют называть его грязным отродьем, они устроили на него охоту!.. Этот мир так жесток, дедушка! Распаляясь, Чонгук резко поднялся со скрипучего табурета — тот жалобно взвизгнул под ним, покачнувшись. Юноша зашагал по узкому пространству взад-вперёд, будто загнанный зверь. Плечи его были напряжены, взгляд был темным и яростным. Он то сжимал, то разжимал кулаки, затем, смиряя бурю, остановился у стены, опёрся на неё ладонью и тяжело выдохнул, уставившись в пол. Дедушка Чон молча наблюдал за ним, и взгляд его скользнул в сторону — туда, где на досках стены темнели свежие вмятины. Дерево треснуло в одном месте, и хоть вблизи повреждение было незначительным, старик, проведя пальцами по шероховатой поверхности, без труда понял, что тут происходило. — Но пусть они хоть раз заглянут ему в глаза, — альфа понизил голос до сдавленного шепота. Его плечи содрогались, в то время как лица не было видно из-за упавшей тени и закрывших лоб волос. — Пусть почувствуют ту боль, с которой он каждый день поднимался, не ожидая ни ласки, ни справедливости. Я видел его умирающим от голода, раненым и разбитым. Я видел его на пике силы, когда казалось, нет зверя грациознее и сильнее, чем он. Я видел, как он бросался на врага, защищая меня. Как он спасал, несмотря на страх, несмотря на превосходящую силу противника — он вступил в бой с альфой в два раза крупнее себя и жизнь поставил на кон! Он ведь совсем не знал меня. Такой, как он, заслуживает понимания, а не холодной стены отчуждения! Он заслуживает больше никогда не знать жестокости, но ведь он уже познал страшные вещи! Как мне оградить его от всего этого?.. Дедушка Чон, не говоря ни слова, тихо подошел и накрыл руку внука, прислоненную к стене, своей. Морщинистые пальцы были холодными и крепкими. Он долго смотрел на Чонгука, а потом тихо, почти шёпотом, сказал: — Это не тот омега, который станет просто прятаться за спиной своего альфы. Ты сделал свой выбор. Значит, иди с ним до конца. Вы стоите друг друга, в равной степени сильны и уязвимы. Люди в большинстве своем пугливы, и оттого тебе придется следовать общинным правилам, чтобы донести свои мысли правильно. Стой за него, и он тоже будет стоять. Чонгук опустил голову. — Спасибо, дедушка, — тихо произнёс он. — Отдохни, поешь и дай мне сейчас поухаживать за твоими ранами, — улыбнулся дедушка, усаживая внука обратно за стол. — Надо же… так быстро затянулись ссадины! Зардевшись щеками, вспомнив, как Тэхён помогал ему с этим, Чонгук запихнул в рот почти целый пирожок и принялся спешно жевать. В это время на поляне для собраний жители деревни уже собирали ритуальный костер, который должен будет гореть ночь и день перед судом. Неотвратимо и неуклонное как движение луны по небу, приближается роковой час.