Поверье диких трав

— Ты был прав, Юнги, — Чонгук нервно мерял шагами пространство своей коморки. — Был прав, когда говорил, что в конечном счете он оскалит клыки. Юнги молча перебирал свои запасы, отбирая нужные ингредиенты: сушёные лепестки горького марена, крошечные семена чёрного укропа, щепоть толчёного корня ясеня. Всё это он выкладывал на тонкое льняное полотно. — Люди поступали с ним жестоко, но он все равно выбрал довериться. — Во первых, я говорил это, ничего не зная о Тэхёне, — уныло парировал лекарь. — А во-вторых, я почти уверен, что у него есть дополнительный план, на случай, если слово Чимина никак не поможет нам. Чонгук выдохнул, шумно и глухо. Он провёл рукой по лицу, раз за разом сжимая и разжимая пальцы. Его взгляд метался между решимостью и страхом. Он помнил прикосновения Тэхёна, неуверенные сначала, будто он боялся быть нежным, и вместе с тем такие жадные, будто боялся не успеть. Тэхён ранен не только телом. В нем так много боли, и так туго сплетена его гордость с неуверенностью… Чонгук любил в нём упрямство. Скрытую силу. Ту хрупкую, порой невыносимо болезненную веру, с которой Тэхён шёл вперёд, цеплялся за жизнь клыками и когтями, пусть даже она была к нему так жестока. Не сосчитать оставленных шрамов, одному из них, самому страшному, сам Чонгук был причиной. Он же спас волку жизнь, оставив еду. Он любил его голос, его тишину, его страх — потому что понимал, — в каждом этом проявлении скрывается настоящая, непростая и такая драгоценная душа. И сейчас, когда всё рушилось, когда страх за Тэхёна сдавливал грудь, Чонгук знал одно — он будет искать его, защищать, держать, даже если придётся идти против всех. Пусть Тэхён всегда спасал себя сам… но ведь теперь ему не нужно быть в одиночестве. Чонгук больше не позволит этому повториться. Он видел, как Тэхён гаснет, когда думает, что никому не нужен. Как он отворачивается в сторону, будто ждёт, что его снова отвергнут. Как замирает, подбирается весь, всегда готовый отойти в сторону и уверенный, что обязательно прогонят. — Сядь, — коротко бросил Юнги, полоснув острым раздраженным взглядом. — Скоро будет готово. Чонгук опустился на низкую лавку, не сводя взгляда с котелка. Он знал — выпив снадобье, уже не сможет солгать или слукавить. И когда соберётся народ, чтобы вершить над ним суд, каждый его вздох, каждое слово будет очищено этой горькой правдой. В котелке тихо булькала густая жидкость — цвета вываренной земли, с примесью бронзы и тусклого золота. Над ней поднимался пар, терпкий, обволакивающий, как плотное одеяло, под которым таились предчувствия и воспоминания. Юнги неторопливо мешал отвар деревянной ложкой, поглядывая на него с сосредоточенностью. Чонгук сидел, опустив локти на колени, переплетя пальцы в замок. Не приходи. Эта мысль всплывала вновь и вновь, как лодка, которую он старательно топил в глубинах сознания. Не приходи, Тэхён. Если ты заговоришь… если ты скажешь, что видел… я не выдержу. Чонгук самому себе не мог толком объяснить, почему, но ему одновременно хотелось и не хотелось, чтобы Тэхён показался людям на глаза. Возможно дело было в том, что альфе не хотелось так на долго выпускать омегу из виду. Казалось, стоит отвести взор, и волк тут же исчезнет в гуще лесной. Расплавится тенью между деревьями, растает, как дыхание на зимнем воздухе. Он ведь уже пропадал так надолго. С зимы до лета Чонгук был лишен любых вестей о нем. Почему сейчас людские предрассудки и сила большинства должны стоять между ними?.. Что сейчас преграда, разве Тэхён в чем-то из этого виноват? Если он придёт, я не смогу не смотреть на него. А если не придёт… Что он будет делать? Что за наваждение? Что за страх потерять то, что никогда не держал в руках по-настоящему? Юнги, не глядя на него, продолжал работать, но будто чувствовал эту внутреннюю борьбу, пропитанную и желанием, и страхом, и непониманием грядущего. Снадобье правды должно было выжечь ложь, как пламя выжигает мох на камне. Но внутри Чонгука не было лжи. Лишь правда, непонятая и непринятая, но все же чистая, искренняя и незапятнанная. Юнги добавил последний ингредиент — каплю чёрного настоя, который плыл по поверхности, как масло. Затем снял котёл с огня и, выждав ровно три вдоха, налил отвар в простую глиняную чашу. — Выпьешь перед выходом, — сказал он, протягивая её Чонгуку. — И когда костёр загорится, ты будешь говорить. Всё, что есть в тебе, выйдет наружу. Среди людей будет еще шаман. Ни за что… слышишь, Чонгук? Ни за что не разглядывай его амулеты. — Шаман? Ты уже виделся с ним? — Ц, мне не удалось, — Юнги покачал головой. — Он не ищет сейчас встречи, так мне сказали. — Почему нельзя смотреть на амулеты? — Потому что мы не знаем, враг нам шаман или же друг, — глухо ответил Юнги. Чонгук сжал пальцы до побелевших костяшек. Он подошёл ближе, пальцами нащупал пульс у Чонгука на запястье. — Ты справишься. Ты пойдёшь не один. — Но Тэхёна там нет, — выдохнул Чонгук. — Разве? — Юнги отступил. — А ты оглянись, когда пламя поднимется высоко. Если он появится — я выдержу. Я все ради него выдержу. Пусть хоть на миг. Пусть я его увижу до того, как скажу правду, которая уже не оставит нам дороги обратно. Он поднёс чашу к губам. Поначалу жидкость показалась безвкусной, как талая вода. Но с каждым глотком горечь разрасталась. Горло обожгло. Он допил до дна, дрожащими пальцами отставил чашу в сторону. Когда небо стало выцветать, напоминая старую ткань, широкий дымный столб подпер небосклон. Жители стекались на поляну медленно, тревожно перешептываясь, они заперли детей, некоторых женщин и пожилых людей в домах, надеясь таким образом уберечь от неизвестного. Люди из соседних деревень, которые приехали накануне, отличались более добротной и яркой одеждой. Их взгляды были холодными и внимательными. Чонгук стоял у самого края поляны. Костёр треснул, высоко взметнув искры в бледное небо. Прозвучал голос Пак Ёнджуна: — Чонгук, сын Джису. Предстань. Он шагнул вперёд. Ноги будто налились свинцом, но он не дрогнул. Впереди был лишь круг из живых глаз, настороженных лиц, и огонь в самом сердце. Ни страха, ни надежды, только ясность. Пак Ёнджун гневно щурился, неосознанно поджимая раненую руку, но в этот момент он был последним, кто Чонгука волновал. Его слова давно были вбиты в головы слушающих, приучая их к мысли, что всё давно ясно, что вина уже определена. Что Чонгук безумен, и его ждет участь собственного отца, потерявшего голову от чар лесного духа. Шаман рядом со старостой был молчалив, укрыт длинной накидкой из темной шерсти, сшитой из лоскутов и шкур, на которых местами темнели старые пятна. На его шее висело множество амулетов: костяные подвески, зубы, сверкающие гладкие камни и пустые раковины, перестукивающиеся при каждом движении. Но глаза — именно они заставляли сердца замирать. Чёрные, как зола, и неподвижные. Он не моргал. Он видел сквозь кожу и плоть, сквозь любовь и страх. Один из амулетов чуть светился в отражении пламени. Именно за него Чонгук интуитивно зацепился взглядом и тут же отвёл глаза, будто коснулся голыми пальцами раскаленного металла. Пламя шевелилось, освещая лица. Кто-то прятал взгляд, кто-то, напротив, жадно вглядывался в его спокойное лицо, ища в нём признаки раскаяния, вины, слабости. Чонгук стоял прямо. Старейшина соседней деревни, седовласый Кан Сынчхоль, стоял, опираясь на жезл с вырезанным в верхушке узлом вечного круга. Его лицо было тяжёлым, как старая скала, и не поддавалось ни жалости, ни гневу. Среди всех собравшихся людей, готовых проявить сочувствие к обвиняемому, было пугающе мало. Чонгук поискал глазами Чимина и нашел его в отдалении, в плотно сбитом кольце жителей. Хищник, ставший добычей. Человек, оказавшийся сильнее собственной судьбы. — Народ, свидетели, — начал наконец Ёнджун, выступив вперед. — Сегодня пред нами Чонгук, охотник от семьи Чон. Ему вменяются преступления против древнего порядка, нарушив которые он мог навлечь беду не только на себя, но и на всех нас, простых мирных жителей! Он выдержал выразительную паузу, во время которой Чонгук ошпарил его острым взглядом и продолжил стоять, выдерживая множество осуждающих взглядов. — Он укрывал в своем доме омегу, скрывающего свою суть под личиной. Чонгук нарушил наш закон, вступил в связь, в духовное и телесное единение с существом, чей разум, плоть и кровь не подвластны миру людей! Оборотень оказался среди нас, хищный зверь выдавал себя за одного из нас, он прятался среди честных людей, выискивая для себя жертву, и охотник Чонгук этому потворствовал! Связь с существом иного рода есть порча, нарушение границ и миропорядка, это опасность для всех нас, обман и преступление! Чонгук медленно поднял голову, глаза его загорелись холодным огнём. Он вытянул руку, указательный палец направил прямо на Пака Ёнджуна. — Вот кто действительно нарушил истинный порядок вещей и пошел против самой природы из собственного эгоизма. Ты отнял у сына его истинную сущность, - голос Чонгука нарастал, в нем прорезались рычащие нотки, и пламя вздымалось, пыхало искрами, роняя на его лицо живые прыгучие тени. — Связал его оковами болезни, собственного ребенка подверг страшным мучениям, лишил свободы и природы, лишь чтобы сохранить своё лицо и избежать позора! По толпе собравшихся прошел ропот. В воздухе висело напряжение, словно перед бурей — правда и ложь сцепились в неравном бою. — Вот он, человек, вступивший в связь с оборотнем! И плодом того союза является ребенок, которого вы все хорошо знаете, которого видели множество раз! Пак Ёнджун резко выпрямился, лицо его исказилось яростью. Он поднял руку, пытаясь заглушить ропот толпы, и сказал твёрдо, с ноткой презрения: — Ложь! Всё это лишь попытка отвлечь вас от истинной вины! — Как это возможно? — пробормотал кто-то из края круга, голоса дрожали и заглушали друг друга. — Господин Ёнджун наш уважаемый старейшина, он не стал бы… — пытался перебить другой, но слова тонули в общем гуле. Ёнджун сделал шаг вперёд, глаза блестели гневом. — Он предал нас всех, связался с тёмной силой и теперь пытается переложить свою вину на меня! Не верьте его речам — это хитрая ложь, чтобы скрыть собственные преступления. — Хватит выдумок! Старейшина — опора нашей деревни, а этот охотник пытается посеять смуту! — Это ложь! — Как же я могу лгать, — хмыкнул Чонгук, складывая руки на груди. — Если выпил отвар, как и предписывают традиции перед судом. Толпа снова загудела, зароптала, требуя Юнги подтвердить это или же опровергнуть. Лекарь стоял чуть поодаль, на самой границе круга. Его лицо оставалось, как всегда, спокойным, почти отрешённым. Взгляд под тяжёлыми веками был усталым, но цепким. Он всё видел, всё знал, но не собирался вмешиваться, пока в том не будет крайней нужды. Он держал руки скрещёнными на груди, и только тонкое подрагивание пальцев выдавалo напряжение. В тени капюшона его губы были плотно сжаты, а взгляд то и дело скользил от Чонгука к старейшине. — …как можно было так поступить с собственным сыном?.. — …мы должны услышать обе стороны, прежде чем судить… — …Чонгук ведь близок с Юнги, что мешало сделать отвар правды недейственным?.. Люди не знали, чему верить: словам Чонгука, обрушивающим устоявшиеся представления, или репутации старейшины, которую трудно было подорвать одним лишь обвинением. Пламя костра отражалось в глазах, мерцая сомнением и растерянностью. В это время шаман склонил голову, и один из амулетов — длинный клык, обёрнутый красной нитью — качнулся, отбрасывая неровную тень. Он сделал шаг вперёд, прямо в свет костра, и все, кто до этого спорил, замерли. — Зелье окрасило его язык, — произнёс он хриплым, глубоким голосом. — Он говорит истину. Такой обряд действительно существует, — подцепив взгляд Чонгука, шаман нахмурился. — Но откуда ты знаешь о нем, охотник? Взгляд Чонгука на миг метнулся к тонкому, тусклому силуэту Чимина. Еще не время. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты. — Справедливый вопрос, — хмыкнул дерзко Чонгук. — И я на него отвечу, шаман. Но лишь после того, как все несправедливые обвинения будут сняты. Еще рано. Иногда его взгляд задерживался на Чонгуке, тревожный, умоляющий быть осторожным. Но чаще он смотрел на Ёнджуна, и в его зрачках вспыхивало то ли воспоминание, то ли боль, которую он старался заглушить всё это время. — Отвар правды, — прорычал Ёнджун, сжимая кулаки. Подавшись вперед, он на грани слышимости зашипел: — Ты играешь с огнём, Чонгук, пытаясь перевернуть всё с ног на голову! Волнение множилось, расползалось, словно рябь на воде. Голоса сталкивались, дробились на шёпоты и выкрики. Чонгук стоял в самом центре круга, будто высеченный из камня. Пламя костра отбрасывало на его лицо яркие, рваные блики, освещая заострившиеся черты. Он смотрел на Ёнджуна с такой сосредоточенной, тяжёлой ненавистью, что казалось — если бы взгляд мог убить, старейшина обратился бы в пепел. Это был не гнев юноши, жаждущего мести, а гнев человека, чья боль прорастала из страданий любимого человека. Старейшина Сынчхоль тоже вмешался: — Чонгук, это очень серьезное обвинение, — произнес он назидательным тоном. — У нас нет права закрывать глаза на слова, сказанные под действием зелья правды… Но и не имеем права принимать их без подтверждения. Если ты действительно утверждаешь, что старейшина Пак провёл обряд над собственным сыном, то мы имеем право призвать свидетелей. Есть ли кто-то, кто может подтвердить твои слова? — Пусть тот, о ком говорит этот охотник, подойдет сейчас ко мне, — сказал шаман. Чонгук перевёл взгляд на Ёнджуна, тот всё ещё стоял с каменным лицом, но под светом пламени на его лбу выступил пот, а в уголках губ нервно подёргивалась кожа. На несколько долгих мгновений повисла полная тишина, будто сама ночь задержала дыхание. Чонгук смотрел в сторону тёмной кромки леса, туда, где в полутьме меж деревьев дрогнула тень. Однако звук шагов раздался с противоположной стороны. Выйдя из тени, пробираясь сквозь толпу селян, Чимин приближался к ритуальному костру. Он остановился у края круга, где пламя отбрасывало на него колеблющиеся отсветы, подчёркивая нежную, но упрямую линию подбородка. Ёнджун дернулся, как хищник, почувствовав угрозу. — Чимин, — процедил он. — Не смей… Но шаман уже вытянул руку, призывая юношу ближе. Чимин, ни на миг не отводя взгляда от отца, протянул ладонь. Шаман коснулся её подушечками пальцев, тут же перехватил покрепче и приглушенно зашептал. — Если вы требуете правды, — голос Чимина был негромким, но звенел в ночной тишине, как клинок. — Вы её услышите. Ёнджун сделал шаг вперёд, лицо его стало багровым. — Замолчи. — Ты морил меня, ты травил меня! — выкрикнул Чимин, перехватывая взгляды, полные сомнений и ужаса. — Ты хотел, чтобы я исчез, потому что стыдился моей природы! — Хватит! — взревел Пак Ёнджун. — Ты не знаешь, что говоришь! — Ты запирал меня в подвале. Я помню, как ты говорил, что я не должен существовать! — Чимин шагнул в круг, поднимая лицо к отцу, даже когда голос начал дрожать. — А теперь ты зовёшь это ложью? — переведя взгляд на шамана, смотрящего тяжело и неотрывно, омега выкрикнул прямо ему в лицо: — Мой отец отнял моего волка и передал другому человеку! Что это, если не нарушение порядка? Как еще иначе можно это назвать?.. Ёнджун сорвался с места. Он метнулся к сыну, и в его движении была ярость столь сильная, что ни мнение толпы, ни цепкий взгляд старейшины Сынчхоля не в силах были ее сдержать. Он поднял руку. — Ты предал меня! — прорычал он. — Ты посмел встать против крови! В одно мгновение произошло слишком много всего. Вскрикнув, Чимин рухнул на землю, инстинктивно закрывая лицо. Юнги бросился вперед, наперерез Ёнджуну, пусть и понимал, что не успевает. Толпа вскипела и забурлила. Чонгук нагнулся, выхватил из костра горящее полено и занес руку, целясь старосте в затылок. И тут лес ожил. Тишина лопнула и разлилась протяжным, переходящим в подлаивание воем, и на поляну, вспарывая когтями дерн, выскочил черный волк. Шерсть на его загривке стояла дыбом, глаза сверкали в отблесках костра. Через мгновение он врезался в мужчину сбоку, опрокидывая его с силой, нехарактерной даже для крупного зверя. Тело Ёнджуна рухнуло на землю, как мешок, глухо ударившись о землю. Он даже не успел вскрикнуть, когда челюсти сомкнулись у него на плече. Толпа отпрянула. Кто-то закричал, кто-то споткнулся и упал. Юнги остановился, не добежав нескольких шагов, и только прошептал: — Тэхён… Чёрный волк стоял над телом, не добивая. Его грудь тяжело поднималась и опускалась, из пасти стекала кровь, он смотрел прямо на Чонгука, пристально, не мигая. — Нет, — медленно произнес Чонгук, не опуская горящего полена, бочком продвигаясь в сторону все еще сидящего на земле Чимина и отгораживая его от зверя. — Нет, Юнги. Это не он. Волк снова зарычал, низко и угрожающе, шагнув ближе к поверженному Ёнджуну. В ответ на глухой рык из глубины леса раздался ещё один. Оборотни выныривали из темноты, шли в круг света, образуемый кострами, и вставали полукругом. Жёлтые глаза волков сверкали в отблесках костра. Толпа жителей деревни сжалась, мигом отхлынула и взроптала. Люди то и дело смотрели на шамана, но тот стоял недвижно, и они тоже не решались ни бежать, ни бросаться в атаку. Страх вязко полз по телу каждого, они стояли тесной, сбившейся толпой, стараясь не смотреть волкам в глаза. Лес теперь был слишком близко. Последним границу леса пересек Тэхён. Он был бос, в простой тёмной одежде, расстёгнутой на груди. Его волосы были влажны от росы и пота, лицо было бледным и напряженным, носящим отпечаток неистлевшей ярости и растянутого ожидания. Чонгук замер, для него время вдруг схлопнулось. Взгляд бегает по Тэхёну, срываясь на плечи, на грудь, на пальцы, сжимающиеся и разжимающиеся, как у того, кто с трудом держит себя в руках. Чонгук смотрел на Тэхёна, как человек, увидевший пламя после долгих лет темноты. В его лице было что-то дикое, древнее и прекрасное. И Чонгук не мог отвести глаз. Ему хотелось коснуться его. Вдохнуть запах его кожи, чтобы снова поверить в то, что это не сон. Не сказка. Что каждое бережное касание будет желанным не меньше, потому что Тэхён… он тоже ведь смотрит. Подумать только, он привел стаю на людской суд, чтобы обе стороны судили преступника. Один из волков, белый, как снег, с отметиной на груди, напоминающей луну, остановился ближе всех. Он опустил голову, принюхиваясь, и издал короткое, пронзительное повизгивание. Волк, напавший на Ёнджуна, в ответ только зарычал, но отступил, подчинившись воле вожака. Шаман, до того недвижный, как статуя, сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал сухо, как треск старой древесины: — Легенды возвращаются, когда приходит время, — он посмотрел на Тэхёна и чуть склонил голову. — А вот и ты, волчок. Он резко повернулся к поверженному Ёнджуну. Тот всё ещё лежал на земле, тяжело дыша, прижимая плечо, где оставили след клыки. Его лицо перекосилось, но не от боли, а от осознания, что нет пути назад. Ни к власти, ни к правде, которую он сам выстроил. — Пак Ёнджун, — произнёс шаман с холодной ясностью. — Ты совершил преступление против леса и природы. Я теперь вижу. Чужой волк сидит в груди у этого юноши и кусает его за плоть и за кости. Твой сын, — метнув взгляд к Чимину, шаман пристально смотрит на висящий у того на шее амулет. — Сними эту безделушку, парень. Жалкое подобие равновесия. Толпа загудела. Шёпоты, в которых слышались потрясение и гнев, поползли рядами. — Это был ритуал, — выкрикнул кто-то. — Значит, другой шаман одобрил действия нашего старосты! Шаман медленно повернулся к голосу, исходившему из толпы. Его взгляд не был гневным, только полным глубокой, старой скорби. Словно он уже знал, что услышит эти слова. — Обряд… — повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Вы называете обрядом то, что было скверной. Шаман чувствует истину. Если тот, кто провёл ритуал, не почувствовал сопротивления — он слеп. А если почувствовал и молчал — он лжец. Шепот в толпе сменился тревожным шорохом. Люди начали переглядываться. — Всё… всё было сделано по законам! — закричал Ёнджун. Его лицо было побледневшим, но подбородок всё ещё упрямо вздёрнут. — Я защищал вас! Я жертвовал ради вашего благополучия! Отцовская любовь не позволила мне избавиться от сына, но все же я был обязан защитить людей! — Ты не защищал, отец. Ослабил меня, унижал меня, проклинал меня. Я никогда не ждал и не просил такой отцовской любви. Чимин вышел из круга людей, став напротив Ёнджуна. Его глаза сверкали, а голос звучал так ровно, что это пугало сильнее крика. — Ты чувствовал силу, когда слабел я. Ты вырывал из меня мою суть и ждал, что я буду предан тебе? Я никогда не отплачу тебе любовью за годы мучений, папа. Волчья стая сомкнулась вокруг поверженного Ёнджуна, их жёлтые глаза пылали холодным огнём. В центре круга стоял белый альфа с лунной отметиной. Внезапно шерсть на его загривке начала вздыматься, словно поднялся ветер, хотя ночь была безмолвна. Вожак поднял голову и издал долгий, глубокий протяжный вой — зов, который разорвал тьму и эхом разнесся по лесу. Вокруг него шерсть стала мерцать и постепенно растворяться, точно туман под солнцем. Мышцы напряглись, кости хрустнули — и вот уже перед всеми там, где прежде стоял вожак, появился человек. Его волосы были влажными от пота и слегка взъерошенными, грудь вздымалась тяжёлыми вдохами, а глаза горели неизменным желтым огнём. Намджун шагнул вперёд, не отводя взгляда от Ёнджуна: — Ты виновен не только перед людьми, но и перед волком моей стаи. Я заберу тебя. Суд будет проходить на нашей территории, где законы крови и чести не подвластны ложным ритуалам. Там ты ответишь за свои поступки передо мной, — бросив быстрый взгляд в сторону опустившего голову Чимина, он тише продолжил: — Потому что мать твоего сына не пережила тоски по нему, вот цена твоей жестокости. Тишина растянулась, словно натянутая струна, и каждый чувствовал тяжесть произнесённого, это горькое и неотвратимое признание, которое стало приговором. Он протянул руку в жесте властном и непререкаемом, как сама волчья природа: — Следуй за мной, или останься здесь и прими свой позор. Крупные мощные тела медленно двинулись, окружая Ёнджуна, словно живой щит. Волки с глухой решимостью и бескомпромиссной силой начали осторожно, но неумолимо тянуть его в сторону тёмного леса, и собравшийся народ под тяжелым взглядом шамана не решался помочь своему зовущему на помощь и вырывающемуся старосте. — Час его расплаты настал, — только и сказал шаман. Его последний взгляд был устремлён к сыну, стоящему в свете костров и на отца даже не смотрящему. Тем временем Тэхён, ещё стоя в кругу света, вдруг сделал несколько медленных шагов к Чонгуку. Его дыхание стало тяжелым и неровным. Он положил голову на плечо Чонгука, словно ища опору. В тот же момент тело Тэхёна расслабилось, мышцы ослабли, и он медленно начал сползать на землю. Чонгук среагировал мгновенно, подхватил Тэхёна под спину и бедра, не давая упасть на землю. Последним, что он успел увидеть, было мягкое, полное заботы лицо Чонгука, склонившегося над ним. Затем мир погрузился в тишину.