Жнецы: Семейный тариф

      Бродяга ступал вдоль набережной осторожно, аккуратно, тихо. Его пальцы сжимали пустую бутылку, как спасение. Изношенные края джинс волочились по асфальту, ткань которых давно выцвела. От него пахло дешёвым алкоголем и чем-то затхлым. Всё время он что-то бормотал себе под нос, а заметив неподалёку безмятежно курящего молодого мужчину на скамейке — замер.       — Я сяду?       Ким Докча отвращения к незнакомцу не испытывал. Наоборот: любезно указал на свободное место рядом с собой и тот принял приглашение.       Скиталец беспокойно оглядывался, хмурился, ему хотелось куда-то убежать, спрятаться. Но всё это казалось бесполезным.       — Конец света близок, — произнёс он, уверенный в том, что его как обычно засмеют, либо сочтут за сумасшедшего.       Докча мягко улыбнулся, выпустив струйку дыма и, не спеша раздавив окурок о подошву, буднично ответил:       — Я знаю.       Теперь пришла очередь удивляться незнакомцу. Тон мужчины был уверенным и спокойным, будто рассуждал о погоде. Спросить его о чём-то ещё не представилось возможности.       Завыли сирены. В новостях слишком много всего, и всё вразнобой. Где-то случился взрыв. Кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то стреляет. Мир ещё не понял, что это его последний вздох перед тем, как всё изменится навсегда.       Бродяга, сидевший рядом, куда-то запропастился. Повезёт — выживет. А Ким Докча не считался. Он даже не отбрасывал тень, как и два его близких друга.       К слову, один из них, как раз оказался рядом с читателем.       — Ну и работку нам подкинули, — проворчал мужчина, смотря на весь хаос, который вспыхнул всеми оттенками безумия.       — Брось, Юджин-а, не все же души мы провожать будем, — по-дружески хлопнул мужчину по плечу Докча.       Воздух пахнет то ли гарью, то ли гниющей плотью. Радио переходит на экстренное вещание, однако вместо инструкций долгий гул, затем ритмичный стук, словно что-то бьётся изнутри волн.       — А где Кэй?       — Сказал, что немного отдохнёт в укромном местечке с бокалом хорошего вина. Скоро вернётся, — усмехнулся Юджин.       — Наш младшенький в своём репертуаре, — кивнул Ким, тихо посмеявшись.       Среди всего этого беспорядка затерялось что-то, что движется неестественно быстро, рывками. Живое, мерзкое, опасное. Часть апокалиптической аномалии, нарушившей законы природы. Это что-то вообще не должно существовать.       Но уже поздно.       Мир покрылся мёртвым пеплом, а будущее сгорело вместе с прошлым.       Юджин точно не знал, что именно случилось: утечка биологического оружия с военной базы или неудачный эксперимент учёных. Как бы там ни было, отношение к нему это не имело. Зачем ему лишние заботы? Он не был живым. И тёмные, слегка взъерошенные крылья тому подтверждение.       — Так, что тут у нас, — появившись из ниоткуда, Кэйл ловко втиснулся между приятелями, удобно устроив локти на их плечах.       — Отдохнул? — с хитрой улыбкой поинтересовался Докча.       — Закат — огненный, вино — выдержанное, паника — первоклассная. Жаль, не успел допить. Теперь мой идеальный вечер украшен разбитыми стёклами и воплями. Какой-то Армагеддон счёл, что его планы важнее моего ужина. Спасибо, очень мило, — раздражённо фыркнул Хенитьюз.       — Зато теперь у тебя есть вечная история: «Я пил вино, когда миру пришёл конец». Лучше, чем большинство эпитафий, — рассмеялся Юджин, ткнув друга локтем в бок.       Кэйл недовольно пробурчал что-то ещё, но в целом, с ситуацией смирился. Невелика потеря. Сейчас важно другое.       — Вернёмся к обсуждению позже. Души сами себя не отправят. За работу, джентльмены! — Докча махнул рукой в сторону разрушений.       Через несколько часов воцарилась напряжённая тишина. Туман стелился над травой, и в его молочной дымке силуэты птиц выглядели как странные, сломанные узоры. Где-то в вывернутых грудках ещё блестела влага. Зрелище не из приятных.       Кэйл нахмурился, рассматривая поле, усеянное тёмными пятнами. А заметив рядом подсохшую слизь, понял: химическое заражение. Выброс токсинов вызвал мгновенный распад внутренних органов.       Кошмар только начинался, однако адаптация людей к новым реалиям поражала. Деваться им было некуда. Приходилось учиться выживать, искать пропитание и оружие. Напоследок — во всей красе видеть вопиющую аморальность. Законы теперь не имеют веса, а доверие разбивается по щелчку пальцев.       По ночам что-то скребётся в стенах домов. В метро слышен стон из туннелей, но поезда там не ходят. Один из свидетелей находит странные следы: когтистые, слишком большие для любого известного животного.       Прежде чем выжившие поняли, чем привлекли на себя угрозу, события уже приняли роковой оборот. Мутанты показались молниеносно. И тогда появились первые жертвы.       Кэйл шагал сквозь пепельный ветер и души тянулись за ним, как рваные тени.       Одни ворчали, цепляясь за обрывки воспоминаний, будто спор мог что-то изменить. Другие шли в упрямом молчании, сжав зубы, отрицая всё. Третьи — тихие, просто шли, потому что иного выбора не оставалось.       Кэйл слушал. Кивал. Иногда вздыхал.       Не впервой.       Время для жнеца — это не дни и не годы, а ритм шагов по бесконечной дороге.       Хенитьюз помнит минуты — те, что когда-то обжигали, как кипяток в глотке, когда сердце стучало в висках, а жизнь мерялась ударами часов. Теперь же время растянулось, как тень в сумерках: оно не бежит, не томится — оно просто есть, как пыль, как тихий звон косы в пустоте.       Иногда он ловит себя на том, что считает не часы, а души. Пять за вчера. Тридцать за сегодня. Тысяча за год. Числа больше ничего не значат, но привычка осталась. Бывший человек всё ещё цепляется за счёт, будто так можно удержать хоть что-то.       А ещё время теперь течёт вспять. Не для мира. Для него. Вместо того, чтобы стареть, он стирается, как монета в чужом кармане.       Возможно, кто-то всё ещё произносит его имя, что давно стало прахом.       Если остановиться, если прислушаться — в тишине между криками ворон и шёпотом душ прорвётся что-то острое, тёплое, человеческое.       А он больше не может себе этого позволить.       И всё же.       Иногда, когда особенно много детей (а их всегда много после катастроф), мужчина ловит в их испуганных глазах отблеск того, кто носил это имя. Кто-то из них, дрожа, спрашивает:       — Ты ангел?       Кэйл качает головой.       — Нет, — мог бы сказать он. — Я просто забытый долг.       Но Хенитьюз молчит.       Потому что память — единственная плата за вечность. К слову, мужчина давно перестал считать себя одиноким. Докча и Юджин были с ним ещё со школьных времён и продолжают быть до сих пор.       Даже вечность всего лишь график, а в любом графике есть перекур. И хорошо, если рядом есть те, кто поделится окурком.       Светало. Трое товарищей встретились у развалин церкви, что весьма иронично. Место, где когда-то спасали души, теперь служит пристанищем для тех, кто их забирает. Витражи разбиты, но в лучах рассвета отбрасывают кровавые блики на стены. Пыльные исповедальни, полустёртые фрески с грешниками. Ветер гуляет среди пустых окон и как будто слышится далёкий звон колокола. Хотя, может, это простой скрип металла.       — Церковь… Ну да, логично, — кивнул Юджин, осматривая руины. — Готичные своды, антураж в стиле «конца времён», бесплатный реквизит для наших кос… Ты, случаем, не арт-директор в прошлой жизни?       — Ты же любишь драму, — с улыбкой парировал Докча.       — Люблю? Я живу ради драмы! — Хан сделал пафосный жест рукой, словно играя на невидимой сцене.       — Раз уж конец света, то почему бы не устроить шоу? Говорят, ангелы обожают трагедии. Особенно с нашим участием, — усмехнулся Кэйл, сложив руки на груди.       Мужчины и при жизни не давали никому покоя своими выходками, а как стали жнецами, так тем более. Кажется, сам Бог Смерти жалеет о том, что взял их на работу. Оставил бы в живых, если б знал, чем это обернётся. Однако так сложились обстоятельства. Увы и ах.       — Выяснили что-нибудь? — поинтересовался читатель, разминая спину.       — Наткнулся на мёртвые зоны, где не работает даже механический компас, — пожал плечами Кэйл, хмыкнув.       — Среди выживших прошёл слух, что виновен комплекс Юпитер, — для Докчи не было проблемой узнать немного информации.       Простое любопытство. Им незачем лезть в дела живых.       Название организации было знакомым для Юджина. Оно должно было всколыхнуть в нём что-то, будь он человеком. Должно было дёрнуть за ниточки памяти, разворошить забытое, заставить сжаться или, наоборот, вспыхнуть. Ведь именно туда ушёл младший брат, бросив его. Но Юджин лишь склонил голову, безмолвно улыбаясь. Ни тени волнения, ни намёка на вопрос. Только равнодушное молчание. Потому что он не человек, и даже прошлое не может его ранить.       Кэйл и Докча переглянулись, встали по бокам от мужчины, плечом к плечу. Один из них накинул на него своё белое пальто, а другой слегка потрепал его волосы. Юджин знает, что за его спиной всегда находятся двое, которые не предадут.       — Молодёжь нынче — ни стыда, ни совести. Он даже записку не оставил. Просто испарился, как грешник в чистилище, — недовольно высказался Хенитьюз.       — Может, он правда верил, что так будет лучше. Что если уйдёт, я наконец перестану играть в маму-папу и займусь своей жизнью, — тихо отозвался Юджин.       — Не в этом дело. Ты заслуживаешь большего.       Ким смягчился. Его пальцы вдруг щипком сжали щёку, потянув мужчину на себя.       — А-ай! — прошипел Юджин, больше по привычке, чем от боли, и отшатнулся, морщась.       В глазах читателя промелькнуло что-то вроде усмешки.       Мужчина в долгу не остался, ехидно усмехнувшись:       — О-о-о, что это? Совместный порыв нежности? Вы оба решили сегодня взять на себя роль моих личных ангелов-хранителей?       — Просто подумали, что тебе нужно немного любви. Ты ведь такой... ранимый под этим брутальным поведением, — невинно развёл руками Кэйл.       — Да, мы видим, как ты страдаешь. Всё это время сдерживаешь эмоции. Может, обнимемся? Похлопаем по спинке? — Докча кивнул, состроив печальное выражение лица.       — Боги, я предпочту настоящий ад, чем ваши попытки психотерапии, — рассмеялся мужчина, втянув обоих друзей в объятия.       Что-то неуловимое осталось после этого жеста.       Может, отзвук давно забытого дыхания, которое когда-то согревало ладони перед тем, как они стали лишь инструментом жатвы.       Может, эхо смеха, который не был похож на скрип вращающихся жерновов судьбы, и звучало глупо, беспечно.       Или смутная тень воспоминания. Когда кожу щиплет мороз, а не пальцы другого жнеца, когда в груди что-то сжимается не от тяжести долга, а просто так, без причины.       Они не стали говорить об этом. Не стали даже думать. Потому что жнецы не для этого. Но на миг клинки в их руках показались легче.       Рассвет после конца света — не искупление, а насмешка. Солнце встаёт слишком яркое, словно кто-то протёр небо тряпкой, сняв с него всю дымку, всю мягкость. Его свет не греет. Он режет, как лезвие по старому шраму, обнажая мир во всей его мёртвой наготе.       Тени лежат резко и неправильно, будто земля под ними перекошена. Они не тают, как раньше, а ломаются под углами, превращая руины в ребристые чудовища. Воздух дрожит не от жары, а от чего-то другого, будто само пространство трещит по швам, не выдерживая такого чистого, такого беспощадного света.       Трава не зеленеет, а отливает металлом, как будто вся природа покрылась тонкой ржавой плёнкой. Капли росы сверкают слишком ярко, как стёкла от разбитых мониторов, и в каждой искажённое отражение мира, который больше не существует.       Блики такие неестественные. Руины горят без огня, просто отражая солнце с какой-то больной интенсивностью. Горизонт будто сдвинут, и никто не помнит, так ли было раньше. Такой свет не даёт надежды. Он лишь подчёркивает, что мир теперь другой. И, возможно, уже никому не принадлежит.       Ноги Ли Гильёна горят. Кажется, по коже ползают раскалённые муравьи. Лёгкие рвутся на части, каждый вдох словно глоток битого стекла. За спиной — оно. Не человек, не зверь, а что-то липкое, хрипящее, с когтями, которые цокают по бетону, как кастаньеты сумасшедшего музыканта.       Он спотыкается, падает, и асфальт впивается в ладони, сдирая кожу. Боль жгучая, пульсирующая. Хорошо. Если чувствует боль, значит ещё жив. Из-за угла доносится булькающий вой. Ближе. Ещё ближе.       Мальчик (нет, уже не мальчик — дети не выживают в этом мире) поднимается. В глазах решимость, а в руке обломок арматуры, тяжёлый, холодный. Его первый взрослый выбор.       Бежать? Уже поздно.       Кричать? Некому помочь.       Остаётся одно. Драться.       Нечто рухнуло после нескольких сильных ударов.       Кровь стучала в висках, руки дрожали, а перед глазами плясали чёрные точки. Гильён тяжело рухнул на землю, впиваясь в неё руками, будто пытаясь ухватиться за саму жизнь. Он был жив.       Мутант лежал в нескольких шагах. Его голова превратилась в кровавое месиво, но мальчишка точно видел, как ещё дёргаются длинные костлявые пальцы. Он сделал это. Сам. Без помощи.       Но прежде, чем он успел перевести дух, меж деревьев донеслись новые звуки. Шелест, скрежет когтей, хриплое перешёптывание. Их было много. Нет. В одиночку ему не справиться со стаей.       Вдруг твари расступились и зашипели, заскулили, будто их ударили по носу. Их когти заскребли по камням, отступая боязливо.       Паренёк поднял голову.       Перед ним стоял мужчина. Он не двигался, не говорил. Просто был, и этого хватило, чтобы твари разбежались. Гильён замер, широко раскрыв глаза. В груди что-то вспыхнуло. Не страх, нет. Восхищение.       Этот человек даже не обнажил оружия. Монстры не просто убегали. Они пятились, будто перед ними стояла сама смерть.       — С-спасибо вам большое! — запинаясь, начал ребёнок.       Жнец повернулся, и мальчик замер.       Сквозь пелену усталости и адреналина он вдруг разглядел то, чего не ожидал:       Этот человек был красив. Не так, как уцелевшие бандиты или суровые выживальщики, а по-другому. Чёрная рубашка, облегающая узкие плечи, идеально отутюженные брюки, словно апокалипсис пощадил его гардероб. Даже тени ложились на него идеально, подчёркивая глубину глаз: тёмных, бездонных, но… слишком спокойных.       Гильён сидел на земле, забыв вытереть кровь с подбородка, и впитывал этот образ.       Как так?       Этот человек казался хрупким, почти беспомощным. Тонкие запястья, длинные пальцы без единого шрама. Но почему же тогда твари бежали от него? Почему воздух вокруг вибрировал, будто над раскалённым асфальтом?       Когда жнец протянул руку, чтобы помочь мальчику подняться, тот инстинктивно отпрянул. Пальцы были холодными, как кусочек полярного айсберга. Почему-то в эти секунды красивый незнакомец вдруг показался ему самой страшной вещью из всех, что он видел сегодня.       Мужчина улыбнулся.       И Гильён впервые за это утро по-настоящему испугался.       — Как ты здесь оказался? — голос читателя был тихим и уверенным.       — Уходил с базы… Моя очередь добывать пропитание, — мальчик сжал окровавленные пальцы.       Докча медленно наклонил голову, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то — не сочувствие, нет. Скорее, ледяное недоумение.       — Почему отправляют детей? — он произнёс это с лёгкой усмешкой, будто спрашивал о чём-то абсурдном. — Разве нет взрослых?       Малец резко поднял взгляд, губы его дрогнули.       — У меня никого нет, — Гильён вытер ладонью грязь с лица, оставив кровавый след. — И за мной никто не следит. Даже на базе.       Докча медленно выдохнул. Его тёмные глаза на мгновение остановились на мальчике, взвешивая что-то невидимое.       — Иди за мной, — произнёс он, и его голос, гладкий как лезвие, не оставлял места для вопросов. — Я знаю место, откуда ты вернёшься не с пустыми руками.       Гильён замер на секунду. Он точно не ожидал помощи. Тем более от кого-то вроде него. Но что-то в его тоне, в этой тихой, безразличной уверенности, заставило его кивнуть.       Ким двигался бесшумно, а мальчишка старался не отставать. И вот оно: небольшой полуразрушенный склад, заваленный ящиками. Мужчина остановился у входа, не оборачиваясь, лишь слегка указав рукой в темноту.       — Там.       Гильён заглянул внутрь, и аж дыхание перехватило. Консервы, вода, даже лекарства. Мальчуган стоял перед грудой припасов, сжимая лямку рюкзака так сильно, что кончики пальцев онемели. Собрав всё необходимое, вышел со склада и снова робко глянул на незнакомца. Закусил губу, а потом выдохнул одним рывком:       — А... как тебя зовут?       Воздух застыл.       Имя.       Ему словно ткнули ножом в ребро, но вместо боли пришло ощущение пустоты.       Когда в последний раз кто-то спрашивал? Пять лет назад? Десять? Кэйл и Юджин звали его по имени, но это было совсем другое. Как пароль, как щелчок затвора. Не с любопытством, трепетом, чем-то живым.       Он медленно повернулся. Глаза мальчика были широкие, мокрые, глупо-честные.       — Ким Докча, — произнёс мужчина, чувствуя, как глубоко внутри что-то трепыхнулось.       Гильён выглядел так, как если бы поймал в ладони редкую бабочку. Он прошептал его имя для себя, растягивая на языке. Оно было тёплым, как угли в потухшем костре, и острым, точно клинок, воткнутый в землю у могилы. Совершенно непохожим на самого жнеца. И всё же...       — Тебе подходит, хён.       Глаза мальчика вспыхнули, будто он разгадал тайну. Внезапно этот человек стал немного реальнее, чем был пару минут назад. Он зачем-то представил, как имя мужчины стыло на языке, когда сам Докча стал чем-то другим. И странное чувство распирало его изнутри, будто он, маленький, голодный, прикоснулся к чему-то важному, что даже жнецы не смогли до конца похоронить.       — Меня зовут Ли Гильён! — он подпрыгнул на месте, не в силах сдержать внезапный всплеск радости.       А после спохватился и вцепился в рукав мужчины. Так крепко.       — Пойдёшь со мной? — голос дрожал от нахлынувшей надежды, яркой и нелепой. — У нас есть место. И... и ты сильный. Нам такие нужны.       Докча почти фыркнул. Будто он был наёмником, а не ходячей смертью. Они что, собираются кормить его консервами и просить чинить забор? Смешно.       Гильён не отступал, его глаза горели, а губы были сжаты в упрямую полоску.       — Пожалуйста.       — Ладно, — сдался читатель, — но только до базы.       Он просто проводит мальчишку, убедится, что тот не вляпается в неприятности по дороге, и уйдёт. План надёжный.       Однако…       Трое жнецов замерли у входа на базу, оценивая друг друга взглядами. Картина была достойна кисти какого-нибудь сюрреалиста:       За спиной Юджина пряталась девочка-подросток, настороженно оглядывая всех вокруг и изредка что-то спрашивая у мужчины.       Кэйл, чьи руки обычно знали вес косы, теперь держал двух мальчишек — один обхватил его за шею, второй прижался к груди, как к единственному безопасному месту. Старшая девочка, видимо, не решаясь на такой же шаг, ограничилась мёртвой хваткой за его штанину, будто боялась, что он испарится.       Докча… Что ж, он и сам не понял, как его пальцы, привыкшие лишь к хрусту костей, теперь осторожно сжимали ладонь мальчишки, который не отпускал его руку, словно боясь, что его бросят.       Тишина.       — Кажется, нас развели, — подал голос Юджин.       — Причём по полной программе, — тяжело вздохнул Кэйл, оглядывая свою «ношу».       — Поздравляю, коллеги. Похоже, мы официально стали няньками, — отозвался Докча, разглядывая свою прикованную руку.       Дети, не понимая сути разговора, лишь крепче вцепились в своих невольных защитников.       Все трое переглянулись.       И впервые за долгое время почувствовали себя абсолютно бессильными.