Жнецы: Семейный тариф

      Карминовые глаза Кэйла скользили по дрожащим фигурам выживших, оценивая, измеряя, словно взвешивая их судьбы на незримых весах. Между пальцев мелькнула монетка, брошенная вверх, она сверкнула тусклым серебром и… застыла. На секунду дольше, чем должна была.       Алые волосы мужчины были, как спелый гранат. Неестественно яркие, будто написанные кровью и огнём. Даже при жизни они притягивали взгляды: восхищённые и настороженные. Казалось, в них была опасная красота, словно в языках пламени, которые так же невозможно игнорировать, как и удержать.       И даже тогда, когда он впервые встретил тех троих детей, его волосы казались им чем-то волшебным. Самый младший потянулся, чтобы потрогать, но остановился. Не из страха, а из какого-то смутного понимания, что это не просто цвет, а знак.       Потом, конечно, они узнают правду. Поймут, что алый — это не просто оттенок, а предупреждение. Цвет, который не тускнеет даже в тени смерти.       А пока для них он всего лишь странный человек с огненными волосами, который помог им. Этого хватило, чтобы запомнить его навсегда.       Хенитьюз вдруг нахмурился, вспомнив что-то важное.       Третий ребёнок. Маленький, тихий, с глазами, слишком взрослыми для его возраста. Брат и сестра говорили о нём как-то странно: «Мы нашли его у ограды детдома… когда хаос немного утих». Ни имени, ни прошлого. Только пустота, будто он появился из дыма апокалипсиса.       Мужчина ловит монетку в воздухе резко, беззвучно, будто сама тень сделала стремительный выпад. Его пальцы смыкаются вокруг металла с едва уловимым щелчком, словно ловят застывший момент времени. Он перекатывает монету в ладони медленно, почти задумчиво. Металл слегка пружинит в его хватке, будто не хочет подчиняться.       На мгновение кажется, что в его руке не просто монета, а небольшой осколок реальности, который он вот-вот может перевернуть. Но затем жнец разжимает кулак, и монета исчезает, будто её и не было.       Он стояла в нерешительности. Тот молчаливый человек вызывал в ней вихрь противоречий. Он спас их. Но почему?       Его присутствие одновременно манило и пугало. В его глазах читалась бездна, но, когда он смотрел на них: на её брата, на бездомного мальчишку, в этой бездне появлялось что-то почти… тёплое.       — «Он опасный», — шептал внутренний голос.       — «Но он не дал нам умереть», — возражало сердце.       И прежде, чем разум успел остановить, ноги сами понесли её вперёд.       — Я… я предупредила своих, — голос дрогнул, но она продолжила, — Они хотят тебя увидеть. Познакомиться. Если… если ты не против.       Девочка не понимала, что тянет её к нему. Благодарность? Любопытство? Или что-то глубже, что-то, что подсказывало: «Он не тот, кем кажется».       Но пока она просто стояла, с надеждой и тревогой в глазах, ожидая его ответа.       — Веди, — спокойно ответил Кэйл.       Он шла чуть впереди, украдкой поглядывая на жнеца, чья тенистая поступь не была слышна вовсе. А когда он поинтересовался об их самочувствии, она вздрогнула и чуть не споткнулась. Сердце ёкнуло от неожиданности.       Его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, будто слова падают в колодец и возвращаются изменёнными.       — Брату стало получше. Малыш меньше кашляет... — губы сами растянулись в робкой улыбке.       Выжившие обернулись на их приближение. Настороженный взгляд одного мужчины скользнул по незнакомцу, внешность которого выделялась среди всех. Тот инстинктивно потянулся к оружию.       Хенитьюз краем глаза поймал его резкое движение и усмехнулся. С холодным интересом. Точно наблюдал за попыткой муравья сдвинуть скалу.       Разве мог этот хрупкий, дрожащий от адреналина комочек плоти хоть как-то навредить ему? Люди слабы и порочны. Обречённо предсказуемы в своих страхах.       Благо, тот остановился, когда на него шикнула девушка с перевязанной ладонью.       — Кэйл!       Мальчик рванул вперёд без раздумий. Его босые ступни шлёпнули по пыльному полу, а глаза — такие синие, что казалось, в них отражается само ночное небо — светились безудержной доверчивостью.       Он обхватил жнеца за ногу тонкими ручонками, прижимаясь щекой к ткани брюк.       — Ты вернулся! — воскликнул он без страха и сомнения.       Жнец замер. Он посмотрел вниз, на эту копну тёмных волос, на детскую руку, сжимающую складки его одежды так крепко, будто мальчик боялся, что его снова оставят у чужих стен.       Лагерь затаил дыхание.       Кэйл осторожно, слегка неуверенно, коснулся мягких волос ребёнка.       В этот момент что-то в вечной тьме его души дрогнуло.       (Монетка, упавшая на землю, беззвучно легла решкой кверху.)       Рон был абсолютно уверен в том, что перед ним его щенок, о котором он заботился с раннего детства. Всё внутри сжалось, перевернулось, закричало.       — Молодой господин?.. — старик произнёс это очень тихо, боясь спугнуть видение.       Хенитьюз хмыкнул, прищурившись, будто вглядывался в давно утраченное прошлое.       — До сих пор помню, как по утрам ты готовил тот проклятый лимонад, — звучало сухо, но где-то под спудом сквозило что-то вроде старой, заезженной привычки. — Терпеть не мог эту кислятину… А пил. Каждый раз.       И, не прерывая мысли, движением, отточенным до автоматизма, наклонился, подхватил босого ребёнка под мышки и вздёрнул на руки. Кэйл не смотрел на малыша, продолжая говорить, но руки держали его уверенно, словно память тела пережила даже саму смерть.       — Лимоны полезны для здоровья, — мягко возразил Молан, плечи которого на секунду съёжились, пряча лёгкую дрожь.       Бикрокс смотрел на мужчину скептически. Понятное дело вопросов было уйма не только у него одного. Остальные из группки тоже ждали разъяснений. Надо же знать, кого они принимают в свои ряды, верно?       — Ладно, признаюсь. Да, я жнец. Нет, я не человек. Да, технически я мёртв. Нет, я не зомби, спасибо за вопрос, — он тяжело вздохнул, будто у него брали интервью.       Группа людей застыла в идеальной паузе драматического напряжения, а потом раздался голосок мальчишки, удобно устроившийся на руках мужчины:       — Значит, ты правда умер?       Даже у сверхъестественных сущностей нет иммунитета к детской прямоте.       — Да.       — Это грустно, — малыш нахмурился. — Но если ты умер, то почему всё ещё здесь? Разве мёртвые не должны спать в земле? Или… ты просто забыл лечь?       Кэйл медленно моргнул. Впервые он не нашёлся, что ответить.       В толпе внезапно поднялся шум. Какой-то коренастый детина с лицом, на котором злость вытеснила все остальные эмоции, тыкал пальцем в девочку:       — Это твой рюкзак?! Он вплотную к моим припасам лежал! Ты что, заразу подбросить хотела?!       Он намеревалась ответить, но Кэйл уже шагнул вперёд. С утомлённой грацией хищника, которому приходится разнимать дерущихся котят.       — О-о, — протянул он, и его голос неожиданно стал слишком мягким, как лезвие под бархатом. — Какая трогательная бдительность. Прямо герой апокалипсиса: спасёт мир от… проверки рюкзака.       Кто-то прыснул со смеху. Щёки чужака порозовели, но он не сдавался.       — А тебе-то что, рыжий?!       Кэйл притворно задумался, приложив палец к подбородку:       — М-м-м, давайте посчитаем. Во-первых, если бы она действительно хотела вас отравить, вы бы уже хрипели в судорогах. Во-вторых… — он наклонился чуть ближе, и карминовый цвет глаз вспыхнул ледяным светом, — вы только что назвали меня рыжим. А это, знаете ли, очень смело… для человека, который не может отличить рюкзак от собственного ботинка.       Повисло неудобное молчание.       Чужак открыл рот, закрыл, снова открыл, но слова застряли где-то между злостью и внезапным осознанием, что он полный идиот.       — Я… это…       — Да-да, — Кэйл махнул рукой. — Идите уже. А то вдруг ваши припасы тоже заразными окажутся. Как-то неловко выйдет.       Толпа разразилась смехом. Чужак, пунцовый от стыда, торопливо пошёл прочь.       Он посмотрела на жнеца с немым восхищением.       — Спасибо…       — Не за что. Просто ненавижу, когда всякое дурачьё портит мне настроение.       Его уголки губ слегка дрогнули, делая подобие улыбки, но этого, к его счастью, никто не заметил.       Хонг, встрепенувшись, вдруг серьёзно спросил мужчину:       — Теперь ты наша семья?       — «Когда, чёрт возьми, я на это подписывался?!» — проскользнула мысль в голове.       Кэйл окинул взглядом лагерь: все эти доверчивые детские глаза, рваные рюкзаки и надежда, которую он, сам того не заметив, стал олицетворять.       — Ох, — он прикрыл глаза ладонью, — значит, вот как выглядит похищение сирот с точки зрения похитителя.       Дети переглянулись. Он (уже с хитрым блеском во взгляде) всунула младшему мальчишке игрушку, и тот, сидя на руках, невинно протянул жнецу грязного плюшевого дракона.       В его груди снова что-то дрогнуло.       — Ладно, — мужчина вздохнул так глубоко, будто хоронил свои последние остатки здравого смысла. — До чистой зоны. И ни шагу дальше. Потом — разбегаемся.       Дети взвизгнули от восторга, а самый младший схватил того своими ладошками за щёки:       — А по дороге расскажешь, как ты умер?!       Хенитьюз посмотрел в небо, как бы ища подтверждения, что его жизнь (точнее смерть) действительно скатилась к абсурду.       — Нет. Но могу научить вас, как унижать идиотов сарказмом. Это пригодится.       Где-то на задворках сознания он уже предвкушал, как через неделю они всё равно не отпустят его, и этот факт почему-то не вызывал ужаса.       — Слушай, птенец... а почему у тебя до сих пор нет имени?       — В приюте все звали меня «Эй» или «Малыш». Иногда «Счастливчик», потому что я не умер, когда оставили у дверей, — ребёнок пожал плечами, будто говорил о чём-то неважном.       Кэйл медленно выдохнул. Этому сорванцу лет пять, а повзрослеть всё равно пришлось раньше.       — Отныне ты — Раон Миру, — спокойно произнёс мужчина.       Малыш замер на мгновение, не веря своим ушам, а потом всё его существо вспыхнуло, прямо как солнце, прорвавшееся сквозь тучи. Он не знал куда себя деть, выплёскивая радость, что не помещалась в его крохотном теле.       — Повтори! Ещё раз! — Раон хотел ухватиться за это имя, за этот момент, за первый в его жизни подарок, который нельзя потерять.       А после вдруг сжал пальцы в кулачки, прижав к своей груди, как бы проверяя: да, это правда. Да, это его. Да, теперь у него есть имя, которое принадлежит только ему. И в его смехе звенело что-то большее, чем просто веселье — торжество маленькой души, наконец-то узнавшей себя.       Хенитьюз аккуратно передал мальчика Рону, но тот в свою очередь вцепился в мужчину. Боялся, что без этого контакта имя и сам Кэйл исчезнут, стоит только моргнуть.       — Никуда я не денусь, подожди немного.       Жнец сбросил с себя тёмный свитер, сотканный из теней и чего-то ещё, что точно не было шерстью, и укутал в него малыша, затянув слишком длинные рукава узлом на спине. Получился странный кокон с торчащими наружу ножками и ручками.       — Вам всем нужно найти нормальную одежду, — скорее для себя, чем для детей задумчиво добавил он.       Взрослые поздравляли мальчика, знакомились с ним заново, шутливо обменивались рукопожатиями.       И только Кэйл знал, что этот «просто свитер» никогда не промокнет, не пропустит ветер и не даст мальчишке замёрзнуть, потому что был соткан из той же магии, что и его крылья. Но признаваться в этом он, конечно, не собирался.       Кэйл вновь скользнул взглядом по толпе и вдруг застыл. Заметил мужчину, который будто сошёл с обложки глянцевого журнала: высокий, со светлыми волосами и пронзительными голубыми глазами. Черты лица — правильные, словно выточенные резцом скульптора, осанка — гордая, но без надменности. Красота его была той холодной, отточенной породой, что могла бы посоревноваться даже с неземной притягательностью самого жнеца.       — «Ну конечно», — мысленно усмехнулся мужчина. — «Идеальный. Прямо ходячая реклама 'чистой крови'».       Но что-то в этом человеке заставило его присмотреться внимательнее. Способ держаться, манера смотреть оценивающе, едва уловимые следы лабораторной стерильности в складках одежды...       И его озарило.       — «Ах вот ты кто... Один из тех учёных из комплекса Юпитер. Тот самый, где всё началось. Интересно, как ты умудрился выжить, когда твои коллеги превратились в тех самых монстров?»       Альберу почувствовал на себе взгляд и обернулся. На долю секунды в глазах бывшего учёного что-то мелькнуло. Узнавание? Страх? Но тут же скрылось за вежливой полуулыбкой.       Хенитьюз едва заметно кивнул, словно говоря: «Да, я тебя узнал. И да, тебе стоит бояться». В его пальцах сами собой сжались тени, готовясь впиться в горло учёного, чтобы вытянуть правду, но...       Он взглянул через плечо.       Там Раон игрался с семейством Молан, Он спорила с Хонгом из-за последней банки тушёнки. А тот самый крепкий мужчина с мечом, Чхве Хан, по-видимому, следил за ним. Чувствовал, что жнец вот-вот сделает что-то непоправимое.       — «Чёрт. Они итак уже как пиявки на моей шее. Если я начну ещё и учёных пытать, они точно решат, что я их новый воспитатель.»       Кэйл разжал пальцы. Тени нехотя отползли.       — Знаете что, доктор? — он нарочно растянул последнее слово, наблюдая, как у того дрогнула бровь. — Сегодня вам везёт. У меня временно действует мораторий на... допросы. Пока я таскаю за собой этот детский сад.       Мужчина отвернулся, поймав на лету Раона, который решил, что лучший способ помочь — принести ему грязный ботинок.       — «Да, определённо», — подумал он, забирая пакость и отбрасывая в сторону. — «Это худшее усыновление за всю историю бессмертия.»       Кроссман обаятельно улыбнулся. Нельзя упускать такой вот шанс прямо сейчас.       — Мы как раз тоже собирались в чистую зону! Какое совпадение, правда? Можем составить вам компанию.       Хенитьюз явно пожалел, что не притворился глухим:       — Я согласился взять трёх детей, а не цирк-шапито с научным уклоном.       — Но я знаю короткий путь! И... разбираюсь в медицине. И у меня есть шоколад... — не теряя оптимизма предложил мужчина.       Чхве Хан тоже спохватился и выступил вперёд:       — У меня довольно хорошая выносливость! Я могу нести поклажу и драться. И... ну, в общем, я тоже шоколад люблю.       Жнец снова посмотрел на небо, как бы спрашивая у высших сил, за что ему это.       — Боже, да сколько вас тут прицепилось? Я что, открыл благотворительный фонд «Приют для потерянных взрослых»?       — Может они и правда пригодятся? Ну знаешь... как живые щиты или приманка для мутантов, — хитро подметила Он.       — Я последую за своим господином, как и мой сын, это естественно, — в разговор вклинился Рон, лукаво улыбаясь.       Кажется, навыки бывших наёмных убийц этим двоим как нельзя кстати.       Кэйл, после паузы, решил всё-таки озвучить свои условия.       — Ладно. Но предупреждаю, если кто-то из вас: А) начнёт петь в дороге, Б) попытается «освежиться» духами (я вижу этот флакон в твоём кармане, доктор), В) произнесёт фразу «кажется, мы заблудились»... Я оставлю вас первым же мутантам на закуску. Понятно?       — Кристально! — почти синхронно согласились молодые люди.       — «Вот и всё. Теперь я официально вожак стаи. Где-то мой старый наставник рыдает от гордости», — тяжело вздохнул тот, глядя на их радостные лица.       — Кстати, меня зовут Альберу Кроссман. Доктор биоинженерии, если это важно... — представился он с изящным полупоклоном.       — Да-да, очень мило, доктор Альберу, запомню. Обязательно выгравирую на вашей урне, когда придёт время, — лениво отмахнулся жнец, развернувшись.       — Он всегда такой? — шёпотом поинтересовался Хан у Рона.       — Это он ещё в хорошем настроении, — усмехнулся старик.       Альберу рассеянно поправил пиджак, заметив, как тени мягко обволакивали черты Кэйла, подчёркивая каждую деталь.       — Вы... удивительно гармонично сложены, — проронил он задумчиво больше самому себе, чем вслух. — Я, конечно, изучал анатомию, но это... искусство.       Раон, наблюдая за ними, вдруг широко заулыбался:       — Дядя, ты влюбился?!       — Это всего лишь научный интерес! Чисто профессиональное наблюдение... — нервно улыбнулся мужчина, отгоняя саму мысль.       Хенитьюз просто стоял и ощущал, как его неживая душа медленно наполняется вселенской усталостью. Кроссман украдкой достал блокнот, чтобы записать «гипотезу о механизмах эстетического восприятия у нежити».       Кэйл сложил руки на груди, оглядывая свою невольную «семью».       — Значит так. Остаёмся здесь на два дня, пополним запасы, отдохнём. А потом… в путь. Если, конечно, к тому моменту меня не съедят собственные нервы.       Жнец уже представлял, как он и двое его приятелей встретятся с измотанными лицами, окружённые ордой шумных детей. И ему почти стало жаль, что бессмертие не позволяет умереть от стыда.       — Только чур — никто не умирает, не теряется и не женится до утра. Договорились?       — А если очень нужно? — смело поддразнил Альберу.       — Терпите. Это всё подождёт, пока я не выпью чего-нибудь крепкого. Если найду в этом проклятом мире хоть что-то, что может ударить в голову даже мёртвому, — саркастично отозвался Хенитьюз.       (Где-то рядом Докча позволил Гильёну сесть на свои колени, а Юджин вздыхал, слушая болтовню Ерим… И все трое, не сговариваясь, почувствовали странную солидарность в своём бессмертном позоре.)       Это, должно быть, издевательство.       Разве он не исправно исполнял свой долг? Брал души аккуратно, без лишних мук, не задавая вопросов. Никогда не нарушал правил. Никогда не позволял себе лишнего.       А теперь? Теперь он нянька для сирот, объект научного интереса для какого-то сбежавшего учёного и, судя по всему, главный герой какого-то бредового спектакля, который разыгрывает сама вселенная.       Где он ошибся?       Может, когда взял первую душу слишком бережно? Или, когда в тот раз, не задушил жалость к плачущему ребёнку у смертного одра его матери? Или…       Нет.       Где-то за гранью реальности, там, где даже тени теряют свою форму, раздавался смех — густой, переливающийся, как звон разбитого стекла на дне пропасти. Жнецы были для него всего лишь пешками в бесконечной игре. А тут — такой подарок! Такой изысканный, такой идеальный повод для небольшой мести.       — «Тебе нравится твоя новая роль?» — мысленно прошептал он.       Кэйл почувствовал нечто, очень похожее на желание послать кого-то куда подальше. В глубине его бессмертного естества, где обычно царили лишь ледяное равнодушие и методичная точность, тлел новый огонь: обжигающий, ядовитый, полный предвкушения.       Жнец знал — это не конец.       Он пристально наблюдал за краем неба, где на секунду мелькнул кто-то, и в его взгляде застыла тихая, беззвучная угроза, понятная только таким же, как он.