Жнецы: Семейный тариф

      Судьба действительно интересная штука. Она играет с людьми, подбрасывает им неожиданные встречи, испытания и разоблачения, будто проверяя, насколько крепка их вера. Людям нужно во что-то верить, иначе мир становится слишком хаотичным и бессмысленным. Но когда речь заходит о жнецах, судьба словно насмехается над ними.       То, что произошло между братьями — чистейшая драматическая ирония. Младший, уверенный, что поступил правильно, бросив старшего «ради его же блага», теперь стоит перед ним в полном смятении. Ведь он годами жил с грузом вины, оправдывая себя тем, что его жертва была необходима.       Любовь Юхёна никуда не делась, но смешалась с ужасом, стыдом и осознанием, что, возможно, всё было зря.       Мёртвых не вернуть. Никак. Ни молитвами, ни раскаянием, ни яростью, ни даже самой чёрной магией. Природа жнеца в том, чтобы забирать, а не возвращать. Он не сеятель, не хранитель, не спаситель. Он — конец.       А судьба? Она хохочет в сторонке. Потому что самое страшное не то, что мёртвых не вернуть. А то, что живые всё равно не могут перестать пытаться и обречены верить. Даже когда верить уже не во что.       — Обсудим всё позже, Юхён-а, — усмехнулся мужчина, решив, что его реакция достаточно исчерпывающая.       — Бак Ерим, посиди пока с ним, — деловито бросил Юджин.       — А что мне с ним делать? Он выглядит так, будто сейчас или заплачет, или пристрелит меня, — дрогнула девушка, поморщившись.       — Можешь рассказать ему что-нибудь жизнеутверждающее. Про котят, например, — и исчез бесшумно, даже не обернувшись.       Палатка была слишком аккуратной для конца света. Широкий походный стол, разложенные карты, стопки папок с ровными уголками. Апокалипсис тут воспринимали, видимо, как досадную задержку в рабочем графике.       Юджин провёл пальцем по пыльной обложке отчёта, оставив чёткий след. «Протокол №17. Контролируемое распространение штамма 'X-12'». На столе лежали фотографии: директор комплекса Сун Хёндже (уверенная улыбка, безупречный вкус и стиль в одежде) пожимал руку военным и указывал на графики.       Жнец перевернул страницу.       «Результаты испытаний: 98% заражения в течение 72 часов. Подавление воли на 4-й стадии.»       В углу красовалась размашистая подпись, с горделивым завитком.       — Признаю, выдать себя так глупо, это надо ещё суметь, — за спиной Хана раздался вкрадчивый голос.       Пальцы директора, такого идеального, очаровательного (что грех было бы не влюбиться), стучат по папке с грифом «Уничтожить», отбивая такт последнему вальсу цивилизации.       Юджин поворачивается к мужчине, делает шаг вперёд, а его тень вдруг обнимает того за плечи без спроса:       — Ох, если бы я действительно хотел спрятаться, вас бы первым предупредили. По почте. Заказным письмом с того света.       На столе сам собой открывается конверт с пометкой «Вскрыть лично», внутри лишь пробирка с чёрным пеплом.       Хёндже приподнимает бровь, забавляясь ситуацией.       — Это было ваше хитроумное приглашение на чай?       — Нет, это гарантийный талон на ваше будущее вскрытие. Я же ответственный поставщик услуг. Всегда оставляю... следы для следствия.       Зрачки мужчины сузились, как у кошки перед прыжком.       — Ты... не должен существовать.       Юджин рассмеялся.       — А твой «контролируемый штамм» не должен был сожрать три континента. Но вот мы оба здесь, — он провёл пальцем по горловине, где когда-то зияла рваная рана.       Сун подходит к столу и смотрит на карту. Взгляд скользит по контурам бывших городов, бывших границ, теперь лишь зияющих провалов, заштрихованных карандашом. «Зона заражения. Зона отчуждения. Зона невозврата». Он не чувствует вины. Вина — это для тех, кто не понимает, как устроен мир. Но что-то шевелится у него под рёбрами, холодное и неудобное. Он представляет лица сотрудников, которые доверяли его расчётам. Теперь их нет. Или есть, но уже не они.       Хёндже вдруг осознаёт, что не может вспомнить запах того мира. Того, до. Воздух пахнет пылью, кровью и чем-то кислым. Сама земля переваривает то, что он создал.       Он не виноват.       Но что-то сломалось у него внутри, когда он понял, что никакие отчёты не исправят этого.       Никогда.       (Где-то за палаткой скрипит качель, пустая, будто её только что кто-то покинул.)       Юджин же, развалившись в кресле директора, небрежно перебирая пальцами этикетку на бутылке дорогого виски, ответил:       — Не корчи такую трагическую мину, золотко. Твой «проект» — всего лишь капля в океане вселенского бардака.       — Что? — попытка успокоить показалась мужчине насмешкой, однако жнец был предельно серьёзен.       — Послушай, если бы не твой маленький эксперимент, мир бы схлопнулся от квантового коллапса. Или восстания тостеров. Или ещё какой ерунды, в которой ты даже не успел бы виновато развести ручками.       Хан вдруг берёт Хёндже за подбородок ледяными пальцами, заставляя встретиться взглядом.       — Ты просто... оказался в нужном месте в нужное время. Как вирус гриппа в детсаду. Разница лишь в масштабах.       Юджин уже переступил порог палатки, когда вдруг замер, щёлканьем пальцев развернулся и с хищной грацией выхватил из рук мужчины почти полную бутылку элитного виски.       — Это что? Грабёж? — с изумлённой вежливостью проговорил тот.       — Конфискация. У меня есть один эксперт, который как следует распробует и оценит, — растворяясь в сумерках, голос жнеца напоследок звучал очень чётко.       Хёндже остаётся только стоять с пустыми руками и медленно осознавать, что у него только что украли 30-летний Macallan. И не абы кто, а мертвец. Для другого мертвеца. И это, кажется, самое нормальное, что случилось с ним за последний год.       Юхён сидит у потухшего костра, сжимая в руках пустую кружку. Внутри каша из «я должен был», «почему я не» и «это всё из-за меня». В грудной клетке чёрный, липкий комок, который шепчет: «Ты оставил его».       Как теперь смотреть ему в глаза? Особенно когда в них отражение того дня. А если он ненавидит его... то имеет на это полное право. Он представляет, как старший брат (нет, жнец, надо привыкать) стоит за его спиной. Молча. Как в детстве, когда тот ждал, пока младший сам догадается, в чём провинился. Прощение? Он даже не знает, может ли его просить.       Он смотрит на косу — этот изящный, леденящий душу инструмент. Когда-то тот клялся защищать Юджина. Глупо, наивно, с детской серьёзностью. Теперь же старший брат бессмертный, неуязвимый, не нуждающийся ни в чьей защите. Ирония судьбы? Нет, просто правда.       Больнее ранит то, что настоящая защита нужна была ему тогда, когда он ещё дышал. Когда он уставал после смены, а Юхён даже не спрашивал, как дела. Когда он молчал о проблемах, а Юхён не замечал. Сжимает кулаки, но бить нечего. Не от чего защищаться. Не за кого заступиться. Старший брат уже мёртв — и в этом вся нелепость его терзаний.       Хан-младший вдруг понимает: опоздал. Не на дни, не на часы — на целую жизнь. И теперь, когда брат не нуждается в его защите, он наконец осознаёт, что всегда нуждался в ней сам.       (Милый мальчик, помни, что мёртвые не прощают. Они просто смотрят.)       Юхён разжимает пальцы и кружка падает. Ударяется о камень со звенящим треском, разлетаясь на осколки. Так же, как и он сам. Вдребезги, без возможности склеить обратно.       И тогда прорывает.       Слёзы хлещут горячими, неудержимыми потоками, смывая года сдержанности. Он всхлипывает, давится собственным дыханием, тело содрогается в конвульсивных рыданиях. Как ребёнок. Как тот самый мальчишка, который когда-то верил, что старший брат непобедим.       А потом лёгкое касание.       Холодные пальцы впутываются в его волосы, привычно треплют пряди, как в те дни, когда падал с велосипеда или не мог решить задачу.       Точно так же.       Точно как тогда.       Даже сквозь нечеловеческий холод этих пальцев, тот самый жест. И от этого рыдания становятся ещё громче, но теперь в них не только боль, но и облегчение.       Потому что даже став смертью...       Юджин всё ещё его брат.       — Вот видишь. А ещё говорил, что вырос, — в голосе жнеца проскальзывают нотки мягкости, тепла, чего-то забытого и их почти невозможно уловить.       Ерим, прикусив губу, наблюдает за братьями. Это странно. Неуместно-нежное движение от того, чьи руки созданы для того, чтобы разрывать души от плоти. Он симпатичный. Даже слишком для мертвеца. Глаза яркие, как будто за ними всё ещё льётся жизнь. Волосы тёмные, слегка вьющиеся.       Девушка сжимает кулаки.       Как становятся жнецами? Может, для этого нужно умереть самым страшным способом? Или пройти через такую боль, что сама смерть сжалится? Или у всех есть один секрет. Тот, что они носят под кожей, как второе сердце. Тот, что они никогда не скажут, пока не придёт время. А может, они и сами не помнят.       Она вдруг ловит его взгляд. Юджин смотрит на неё через плечо брата. В уголке рта тень улыбки.       Люди думают, что их эмоции сложные и уникальные. На самом деле всё сводится к одному и тому же: страх одиночества, жажда быть любимым, ужас перед неизбежным концом. Хан знает это, потому что помнит. Как сам цеплялся за чьи-то руки в темноте, как лгал себе, что успеет всё исправить, как кричал в пустоту, когда стало уже слишком поздно. Теперь же он видит шаблоны.       Вот в чём загвоздка. Когда он был человеком, он не замечал, насколько все предсказуемы. Сейчас видит скелет их душ. Хрупкий, одинаковый, такой знакомый. Иногда это слишком грустно, чтобы смеяться.       Бак Ерим семнадцать. Возраст, когда кажется, что ты уже взрослый, но на самом деле всё ещё цепляешься за детские привычки. Она громко (чтобы доказать свою серьёзность) говорит, что пойдёт с ним. Юджин же просто вздыхает и слегка кивает. Потому что она уже решила, а он позволил ей привязаться.       В её глазах нет той притёртой усталости, что с годами въедается в кожу. Нет стен, возведённых из обманутых надежд. Нет циничного блеска. Она смеётся слишком громко, не понимая, что в этом мире смех стал редким. Верит, что справедливость — не случайность, а правило, которое кто-то просто забыл соблюсти.       Мужчина знает, как это бывает. Сначала мир отбирает эту веру. Потом топчет её остатки. А потом ты просыпаешься однажды и понимаешь, что сам стал частью этой системы.       Тьма для Ерим не угроза, а тайна. Звёзды не просто холодные точки в пустоте, а осколки забытых надежд, которые всё ещё светят. Тени не укрытие для монстров, а мягкое одеяло, под которым можно спрятать свои страхи.       Юджин наблюдает за ней и не может разрушить это. Потому что где-то в глубине, под слоями вечности и смерти, он помнит себя. Такого же глупого, такого же горящего.       И, чёрт возьми, это больно.       А после осознаёт неизбежность. Перед ним два ребёнка. Да, формально взрослых, но это ничего не меняет. Ерим, которая смотрит на него с упрямой надеждой и Юхён, чьи глаза до сих пор блестят слишком влажно, когда тот думает, что жнец не видит.       А за ними, как тень, уже маячит этот чёртов директор. Безупречный, как некролог, с глазами, в которых слишком много вопросов.       — Блять...       Это не слово, а выдох, который даже не успевает оформиться в звук. Он мысленно рисует карту до чистой зоны. Что по итогу? Двое, которых бросить он не может, хотя должен бы. Сун Хёндже, тот, кого он не хочет видеть рядом, но будет, потому что кто-то обожает подкидывать ему проблемы.       Сун Хёндже наблюдает за жнецом украдкой, подмечая детали, которые не должен был замечать вовсе. Ведь перед ним не человек, а нечто большее. Взгляд цепляется за мелочи с неприличным интересом. Как лунный свет ложится на скулы Юджина: слишком резкие, чтобы быть просто красивыми, слишком совершенные, чтобы быть просто мёртвыми. Как пальцы, с едва заметными шрамами-кольцами, обхватывают рукоять косы, не сжимая, а чуть ласково. Как тени вокруг него ведут себя неестественно. Не просто падают, а тянутся к нему.       Мужчина должен думать о стратегиях, о выживании, о том, как снова всё контролировать. Но вместо этого он ловит себя на абсурдных мыслях:       — «Интересно, холодные ли его губы?»       — «Как давно он не дышит и помнит ли, каково это?»       — «Если бы я встретил его до катастрофы... Стал бы он для меня просто странным прохожим в баре или...»       Стоп.       Хёндже отводит взгляд, его уголки губ дёргаются. В голове щёлкает замок, открывая новую дверь. Он всегда любил опасные вещи. И если кто-то спросит, он просто изучает угрозу. Да. Именно так.       А пока... пока директор Сун запоминает каждую деталь. Для будущего анализа. Только для этого. Однако его пальцы слегка дрожат, когда он поправляет галстук, которого уже давно нет.       Теперь, когда сердце Юджина больше не билось, а сам он был скован долгом, он помнил тех людей, чья любовь горела так ярко, что обжигала даже его, вечного наблюдателя.       Он отдал свою жизнь младшему брату без остатка. Вставал ночью на плач, голодал, чтобы тот был сыт, отказывался от собственных мечтаний, потому что «потом» никогда не наступало. Но иногда мимо него проходили они.       Двое стариков, держащихся за руки так крепко, будто боялись, что смерть разлучит их хоть на секунду. Девушка с цветами в волосах, бегущая к солдату, который уже знал, что не переживёт завтра. Двое мальчишек, прячущие в темноте переулка первый поцелуй: поспешный, неловкий, совершенный. Их истории не касались его, но оставляли след, как раскалённый уголёк, упавший на ладонь.       Юджин не жалел.       (Ну, почти.)       В редкие моменты, когда Юхён был в безопасности, а мир затихал, он ловил себя на мысли о том, каково любить просто так? Безумно, нерационально, до последнего вздоха. Теперь же, глядя на директора (слишком умного, слишком красивого, слишком живого), он чувствовал что-то странное. Лёгкий ветерок там, где когда-то было сердце.       — «Поздно», — напоминало ему прошлое.       — «Интересно», — шептало настоящее.       А будущее молчало.       Хан понимал, что любовь не для него. Он был смертью, тенью, безмолвным исполнителем воли тех, кто стоял выше. Его удел — косить, забирать, исчезать. Не чувствовать, не желать, не цепляться за чьё-то тепло. Это было невозможно.       Но кто-то свыше, кажется, считал иначе. Жнец ловил намёки, разбросанные как монеты на его пути. Частые встречи с директором, случайные, но подозрительно удобные. Юджин не верил в совпадения. Особенно когда каждое из них вело к одному и тому же человеку. И он догадывался. Кто-то уже решил за него.       Он наблюдал.       Ему давно наскучили люди. Эти хрупкие, предсказуемые существа, чьи жизни гаснут, как свечи на ветру. Их страхи, их любовь, их жалкие попытки бороться с судьбой — всё стало слишком просто, слишком обыденно.       Но жнецы...       Жнецы были другими.       Они уже прошли через всё: боль, смерть, потерю себя. И игра с ними была новым вызовом.       Можно ли заставить смерть полюбить? Можно ли вдохнуть в него надежду, когда у него даже сердца нет? Можно ли разжечь в нём огонь, если он сам воплощение конца?       О, это стоит попробовать.       Юджин чувствовал это. Как тень на затылке, как шёпот в пустоте, как незримое давление, подталкивающее его туда, где он не планировал оказываться. Мужчина понимал, что его сделали пешкой. Но не простой, а особенной. Той, что может сломать всю игру.       Тот, кто свыше, не просто играл. Он ставил эксперимент. А жнец...       Жнец теперь был занят. Настолько, насколько это вообще было возможно.       Юджин знал, что он здесь лишний. Не часть их хрупкого, яростного мира, а тень на краю. Они живые, дышащие, с горячей кровью в жилах и будущим, которое ещё можно спасти. А он просто эхо, застрявшее между мирами.       Мужчина надеялся (да, даже у него остались крохи этой глупой человеческой привычки), что дорога до чистой зоны пройдёт тихо. Без лишних драм, без неловких разговоров, без этого странного чувства, которое щекотало его изнутри каждый раз, когда директор бросал на него взгляд.       Они должны были идти своей дорогой.       Ерим к своей первой взрослой жизни, где больше не будет монстров за каждым углом. Юхён к искуплению, которого он так жаждал, но так и не понял, что оно ему не нужно. Хёндже к совершенствованию.       У Юджина была только работа. Только бесконечный цикл прихода и ухода. Но вселенная, кажется, смеялась над его логикой. Потому что девушка считала его своим защитником и опекуном (какая ирония!). Брат бросал на него взгляды, полные вины, и чего-то ещё, чего жнец не хотел разбирать. Директор просто оказывался рядом.       И жнец понимал, ничего «тихого» не будет. Он уже ввязался. Они уже не отпустят. Потому что, блять, кто-то свыше явно ставил на их странную компанию. Хану оставалось шагать только вперёд и делать вид, что не замечает, как эта дорога меняет его самого.       Он задержал взгляд на Ерим дольше, чем собирался. Подбородок был задран вверх с тем самым вызовом, который свойственен только юности: дерзкой, необожженной, не знающей истинной цены слов. Пальцы мельтешили в колоде, перебирая потрёпанные карты с лихорадочной энергией, будто это игра была последним островком нормальности в мире после апокалипсиса.       Мужчина наблюдал за этим с каким-то странным чувством. Не то ностальгией, не то досадой. Всего несколько лет назад он сам мог вот так же с азартом, с верой, с этим глупым светом в глазах. Теперь между ними лежала целая вечность. Он — застывший во времени, она — всё ещё пылающая временем.       — Ну что, — её голос выдернул того из раздумий, — будешь играть или у смерти есть дела поважнее?       Юджин должен был отказаться. Вместо этого он кивнул и слегка улыбнулся.       — Только без жульничества. Я хоть и мёртвый, но обманывать меня всё ещё плохая идея.       Ерим рассмеялась, сдавая карты. И вот они сидят: девчонка, которая верит в будущее, и жнец, который его отбирает. Играют в «покер» при свете коптящего фонаря.       А потом он берёт свою пятую карту.       И всё замирает.       Король червей. Дама пик. Туз бубен. Валет треф и...       Джокер.       — Ого. Это вообще возможно? — девушка удивляется искренне.       Жнец смотрит на карты, на этот абсурдный расклад, который смеётся ему в лицо. Судьба шутит. Он чувствует холодок вдоль позвоночника (хотя нервы у него давно не работают).       — Видимо, возможно, — говорит он, наконец, переворачивая Джокера пальцем. — Но это не считается. В следующий раз карты буду сдавать я.       Потому что если, это действительно знак… то будущее и правда будет интересным.       Юджин чувствовал себя так, словно попал в дурной любовный роман, где ему досталась роль капризной принцессы, которой судьба настойчиво подсовывает намёки.       И это бесило.       Он тень с косой, существо, перед которым трепещут даже самые отчаянные. Однако он смирился. Не с покорностью, а с тихим, ироничным принятием. Жнец украдкой бросил взгляд на Хёндже, что разбирал припасы с невозмутимым видом, не замечая, как его пальцы слегка дрожат и понял: бороться с этим бессмысленно.       Кто-то (или что-то ещё более наглое) явно задумал свой сценарий, и Юджин, вопреки всему, стал его частью. Он больше не злился, не спорил, не пытался исчезнуть.       Он просто остался.       Потому что, в конце концов... даже смерть иногда устаёт быть только смертью.       (А если кто-то свыше ухмылялся, наблюдая за этим, ну что ж. Пусть. Юджин уже не обращал внимание).