Жнецы: Семейный тариф

      При жизни Ким Докча был читателем. Тем, кто жадно впитывал строки, смаковал сюжеты, упивался чужими историями. Книги были его миром, а каждое повествование — прожитой жизнью. Но даже став жнецом, он не изменил своей страсти. Только теперь его библиотекой стали души.       Одни раскрывались перед ним, как исповедальные свитки, выкладывая весь пройденный путь до последнего вздоха. Другие хранили молчание, но и в нём читались намёки: шрамы на энергии, отголоски былых выборов, тихие дрожащие обрывки воспоминаний. Из них он складывал истории сам, как когда-то собирал разрозненные страницы. Смерть не отняла у него любовь к чтению. Она лишь сменила жанр.       Командир Ю Джунхёк холодно уставился на жнеца, которого привёл Гильён. Честно говоря, ему плевать, потому что всё, что для него сейчас имеет значение — Ю Миа. Младшая сестра. И это было единственное, что заставляло его держаться.       Киму не нужно было спрашивать. Он мог просто прочитать.       Вот оно. Даже сломанный мир не смог вытравить это — странное человеческое упрямство.       Докча медленно склонил голову и на его лице показалась хитрая ухмылка.       — Что, командир, — голос прозвучал притворно-задумчиво, — я так впечатляюще выгляжу, что вы не можете оторвать взгляд? Или просто надеетесь, что я исчезну, если будете смотреть достаточно напряжённо?       Ю замер на мгновение, резко нахмурившись. Пальцы непроизвольно сжались, будто он ловил себя на чём-то постыдном.       — Заткнись, — прорычал мужчина, тон которого был наполнен больше раздражением, чем злостью.       Жнец прищурился. Один только этот жест заставил воздух стать чуть холоднее.       — Ох, — прошелестел он, — значит, покорил-таки.       И прежде, чем Джунхёк успел что-то ответить, читатель уже исчез, оставив его в лёгком, но яростном недоумении.       Мысль Докчи скользнула легко и ядовито, как стрела, попавшая в цель:       — «Ну и экземпляр... Лицом хоть в античные фрески, а нравом хоть в помойку. Редкое сочетание внешности Аполлона и характера дворового пса.»       Докча фыркнул, пытаясь вспомнить, а были ли у него такие упрямцы?       Ах, да. Воин с раздвоенным черепом, продолжавший сыпать проклятия, даже когда душа уже наполовину выскользнула из тела. Та девушка с обгоревшим лицом, что кусалась и царапалась, пока он не объяснил, что её ребёнок уже ждёт по ту сторону.       Медный привкус ярости и горький оттенок отчаяния. Эта же душа обещала что-то... древесное. Дубовая кора поверх раскалённого металла.       — «Ладно, красавчик. Поживём — увидим. Может, под этой грубой оболочкой окажется что-то стоящее. А может и нет. Тогда хотя бы глаз радовать будет.»       Его бледная фигура скользнула между людьми, внимательно изучая что-то впереди: то ли выживших, то ли развалины, то ли что-то, что видел только он.       Шин Юсын, ровесница Гильёна, куда-то спешила, спотыкаясь о разбросанный хлам. Её кроссовки скользнули по мокрому бетону, руки беспомощно взметнулись в воздух, и всё её тело резко наклонилось вперёд. Прямо на арматуру.       Ким Докча даже не повернул головы.       Его левая рука метнулась в сторону: быстро, точно, без лишнего усилия. Изящные пальцы легко обхватили её плечо, остановив падение ровно настолько, чтобы она не ударилась, но и не испугалась резкого рывка.       И всё.       Он не замедлил шаг и даже не оглянулся. Просто продолжил идти, будто ничего не произошло. Его белое пальто даже не колыхнулось от движения. Осталось лишь холодное ощущение зимнего ветерка на плече девчонки.       Юсын застыла на месте, широко раскрыв глаза. Но жнец уже растворился в толпе, ровный и безразличный, будто случайное спасение — простая формальность.       Ли Гильён заметил мужчину в толпе и в следующую секунду уже мчался к нему, сбивая людей с ног.       — Хён! — он звучал глухо из-за того, что лицо мальчишки уткнулось в холодную ткань.       Ким замер. Никто не обнимал его, по крайней мере, столько времени, что сама память об этом стёрлась. Может, в детстве... Смутное прикосновение материнских рук, тепла, безопасности. Однако это было так давно, что казалось скорее выдумкой, чем правдой.       — Отпусти, — наконец растерянно произнёс он.       Гильён только сильнее вцепился в него.       — Нет.       Докча мог бы раствориться на раз и два. Мог бы отшвырнуть его одним движением. Мог бы напугать так, что парнишка больше никогда не подошёл бы близко.       Вместо этого его рука, наконец, опустилась на детскую спину.       Легко. Осторожно.       Как будто впервые вспомнил, что когда-то и он сам был человеком.       Люди вокруг перешёптывались. Жнец их не слышал. Единственное, что он осознавал, так это дурацкий комок в горле, которого у него не должно было быть.       Потому что смерть не знает нежности.       Мимо них прошла женщина средних лет, разговаривая, видимо, со своей знакомой. Докча сразу узнал её.       Ли Сукён.       Она не видела его. Не могла видеть, если он сам того не желал. Но он видел её. Видел, как пальцы незаметно сжимают потрёпанную фотографию, ту самую, что когда-то стояла на комоде в гостиной.       Когда-то между ними лежали километры невысказанного. Если суждено, то они встретятся ещё раз.       Пусть верит, что он просто не успел.       Пусть думает, что это была только его вина.       Пусть живёт с мыслью, что она сделала всё, что могла.       А он оставит ей это.       Последний подарок.       Ложь во спасение.       Гильён всё ещё обнимал мужчину и молчал. И в этом молчании было что-то новое. Что-то, чего жнец не знал уже слишком долго. Что-то, что напоминало ему первый луч солнца после вечной ночи.       Он закрыл глаза и просто позволил этому моменту быть.       Без мыслей. Без сожаления. Без прошлого.       Только здесь и сейчас. Только этот мальчонка. И эти странные, тёплые объятия, которые, кажется, что-то меняют.       Но что именно — он пока не понимал.       И, возможно, это было даже к лучшему.       Объятия Гильёна внезапно стали крепче, не больно, но ощутимо, словно он пытался зафиксировать в них что-то ускользающее.       Докча приподнял бровь и проследил за направлением его взгляда.       А, вот в чём дело.       Девочка, та самая, что чуть не расшиблась, стояла в нескольких шагах и явно наблюдала за ними. Но стоило мужчине встретиться с ней взглядом, как она резко отвернулась. Её уши покраснели так, что стало видно даже издалека.       Гильён же ещё сильнее вцепился в пальто, давая понять: «Хён мой».       Ким едва сдержал саркастичную усмешку.       — «Не хватало только, чтобы из-за меня драку затеяли.»       Он мысленно представил, как они таскают друг друга за волосы, а он стоит посередине, как игрушка, которую не поделили. Абсурд. Но почему-то этот абсурд казался ему... почти приятным.       — Ты что, ревнуешь?       На это Гильён буркнул что-то невнятное, но не отпустил. К удивлению, мужчина не испытывал раздражения. Лишь лёгкое, почти человеческое недоумение.       И, возможно, капельку чего-то ещё.       Но об этом он предпочёл пока не думать.       Парнишка прижался лбом к боку жнеца, стиснув зубы так, что скулы заболели. В голове крутились обрывки вопросов, на которые он никогда не получит ответа. Как умер Ким Докча? Болезнь? Война? Предательство? Сколько ему было? Были ли у него те, кто плакал по нему? Или он так же, как и он сам сейчас, остался один в последний миг?       Пальцы Гильёна будто пытались удержать то, что давно ушло. Он представлял себе чужую боль: ту, что жнец унёс с собой в вечность. Может, его убило молнией. Может, он заснул и не проснулся. А может…       Мальчик резко зажмурился, отгоняя картинки, которые не должен был видеть никто, а уж тем более ребёнок.       Докча не шевелился, позволяя ему цепляться за эту тишину. Но в воздухе межу ними повисло что-то тяжёлое. Понимание, что некоторые истории останутся ненаписанными.       Для его же блага.       Потому что даже в мире, где смерть стала обыденностью, есть вещи, которые детям знать не положено.       А Докча…       Докча просто стоял. Безмолвный. Незыблемый.       Внимание Гильёна тут же переключилось на белое пальто мужчины. Ткань переливалась при каждом движении, как первый иней на рассвете. Чистая, невозмутимая, не от мира сего. И он мог потрогать, сжать, погладить.       А потом он заметил взгляды.       Женщины у палаток, у костра, у раздачи пайков — их глаза задерживались на высокой фигуре чуть дольше, чем нужно. Одни прикусывали губы, другие перешёптывались, третьи нервно поправляли волосы. Они хотели подойти. Хотели заговорить, дотронуться, узнать.       Кто он? Откуда? Почему так прекрасен среди этого ада?       Гильён торжествовал. Пусть все видят. Пусть все завидуют.       Он-то знал правду. Под этой ослепительной внешностью скрывается что-то гораздо более важное. Но раз уж мир решил восхищаться, то пусть восхищается правильно.       С почтением.       И на почтительном расстоянии.       Ю Миа, наблюдавшая за всем со стороны, вдруг перестала жевать свой скудный паёк и ткнула пальцем в сторону жнеца:       — Красивый, — заявила она громко, без тени смущения, констатировав факт.       — Чего? — переспросил Джунхёк, явно не ожидая такого от своей сестры.       Девочка лишь пожала плечами, точно копируя его любимый жест, и равнодушно откусила кусок сухаря. Рядом с ней донеслись шепотки бойцов:       — Видел, как он на того типа в белом смотрит?       — Точно запал. Молчит, но глаза горят.       Мужчина бросил на болтунов тот самый взгляд, от которого новобранцы теряли дар речи, а старослужащие торопливо крестились. Ледяной, пробивающий насквозь, обещающий нечеловеческие страдания при первом же неверном слове.       Миа наклонила голову так, будто изучала брата впервые. Потом внезапно фыркнула. Не смехом, а чем-то более опасным.       И если бы кто-то присмотрелся внимательнее, увидел бы, как её глаза сверкают понимающим огнём. Однако вслух она ничего не сказала.       Пока.       Потому что такие вещи нельзя просто выпалить. Их нужно приберечь для идеального момента. Например, когда он будет меньше всего этого ожидать.       Жнец наклонился к мальчишке, его голос прозвучал тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в сознании:       — Тебе нужно отдохнуть. Скоро я отправлю тебя в безопасное место.       Гильён хотел возразить, но внезапно его веки стали тяжёлыми, как свинец. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в сон, это то, как складки белого пальто взметнулись в странном порыве.       Ветер.       Или что-то, что все приняли за ветер.       Пыль кружилась в воздухе, образуя невидимый вихрь вокруг них. Выжившие прикрывали глаза и ворчали.       Никто не заметил, как тени на секунду стали слишком длинными. Как за спиной Докчи дрогнуло что-то огромное.       Мальчик уже спал, и мужчина легко подхватил того на руки. И, подгадав момент, маленькая фигурка девчонки преградила ему путь. Юсын стояла перед ним, задыхаясь от бега. В руках она сжимала потрёпанное, но чистое одеяло.       — Возьмите меня с собой! — прошептала она, бросая на спящего Гильёна взгляд. — Я буду полезной!       Докча вздохнул. Он не хотел думать, почему она решила стать частью их небольшой команды. Пока что он позволял детям, таким бессмысленно храбрым, цепляться за него, зная, что рано или поздно они его отпустят.       Все отпускают.       — Ты видела, как он на тебя смотрел? Проснётся, сцену устроит.       — Пусть попробует!       Юсын устроилась рядом с ними, подоткнув одеяло.       — Оставайся, — сдался жнец.       Шин Юсын не закричала от радости, не запрыгала. Этот мир отучил её от таких реакций. Вместо этого она лишь робко нащупала край рукава мужчины, спрятав лицо, чтобы никто не увидел, как дрожат её губы.       Может быть, не всё потеряно.       Идиллию нарушил треск клавиатуры, брошенной на стол, и следом — женский голос, натянутый, как провод под напряжением.       — Твои бойцы опять сломали сервер!       Ю даже не поднял взгляд на эту стерву, Хан Суён, только мысленно считал до десяти.       — Он и так был сломан, — ответил командир уставшим тоном. — Как твои мозги, если думаешь, что сейчас важно чинить железки.       — Он был рабочий! Я из него данные вытаскивала. А теперь он кирпич, потому что кто-то из твоих «гениев», решил, что кнопка power — это педаль газа!       Суён от такого отношения вздыбилась, как кошка на батарее.       — Знаешь, что ещё кирпич? — Джунхёк выжидающе на неё глянул. — Моё терпение. И оно уже улетело в трубу.       — О, извините, ваше высокобронированное невежество, я же забыла. Зачем нам данные, если можно просто орать и стрелять в воздух?       В этот момент Миа не выдержала, прошипев, указывая куда-то за спину девушки:       — Тише! Красивый дядя же смотрит!       Хан медленно обернулась.       Жнец.       Белое пальто. Неподвижность. И этот... чертовски идеальный профиль.       — Так вот почему ты сегодня не в настроении, — хитро отозвалась та, наконец найдя то, чем можно выводить из себя этого ублюдка-солнечника.       Ю смотрел на неё, как снайпер перед выстрелом. Ещё одно слово и он...       — Ну что, командир, — её голос звенел сладкой ядовитостью, — может, всё-таки починим сервер? А то вдруг твоему «красивому дяде» понадобится что-то посмотреть, а у нас ничего не работает.       А после, без шуток, Суён чуть наклонилась, серьёзно спросив:       — Он будет проблемой? Ты собираешься взять его с собой?       Мужчина ненадолго задумался, его взгляд самопроизвольно скользнул туда, где стоял Ким, а рядом кучковались те двое, которые следовали за белым пальто словно тени.       — Дети сами к нему прилипли, — пробормотал он неожиданно откровенно.       — Ну... если даже дети его не боятся, — смягчилась Суён, но замолчала, поймав его предупреждающий взгляд.       — Это не значит, что я ему доверяю.       Но они оба знали. Решение уже принято. Не им. Жизнью. Этими двумя маленькими прилипалами, которые почему-то разглядели в жнеце то, чего не смогли взрослые.       — Если что, стреляй первым.       — Это я и без тебя знаю, — фыркнул Ю, сложив руки на груди.       И странное дело. В этот момент они впервые за долгое время были почти за одно.       Из темноты донёсся мягкий, бархатистый смех. Звук похожий на шелест страниц стариной книги, который кто-то неосторожно перелистнул.       — Стреляй первым... — повторил он с ноткой тёплой иронии, словно вспоминал старую шутку.       Джунхёк и Суён резко обернулись, но никого не застали. Только лёгкое движение тени, как если бы кто-то только что вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. В воздухе повисло нечто между удивлением и снисходительной жалостью — как взрослый смотрит на детей, играющих в войнушку деревянными мечами. Их угрозы были такими... трогательными.       В глубине несуществующей памяти, там, где когда-то хранились отголоски человеческой жизни, оставались лишь смутные тени.       Разбитые бутылки на полу. Крики за тонкой стеной. Детские ладони, вцепившиеся в подушку, чтобы заглушить звуки ударов. Школьный коридор, где каждый день находился кто-то новый, готовый толкнуть, оскорбить, отнять.       Но это было не его прошлое.       Это были обрывки чужой жизни. Того мальчишки, чьё тело давно истлело в земле, чьё имя стёрлось из истории, чьи страхи и боль превратились в прах.       Жнец не помнил.       Не хотел помнить.       Не имел права помнить.       Потому что у смерти нет биографии. Нет травм. Нет слабостей.       Лишь белое пальто, холодные руки и бесконечная дорога, уводящая всё дальше от того, что когда-то называлось «я».       Докча не чувствовал пустоты, не тосковал по прикосновениям, не просыпался от ощущения, что должен быть ещё кто-то рядом. Потому что он никогда не был с кем-то. Он был всегда один. Люди боялись одиночества, потому что помнили, что значит — не быть одиноким. Читатель не помнил. И поэтому не страдал.       На секунду (всего на секунду) он задавался вопросом:       «Каково это — бояться остаться одному?»       Но ответа не было.       И не могло быть.       Потому что жнецы просто забирают.       И идут дальше.       Ким поднёс к губам сигарету, и огонь от зажигалки осветил на мгновение его бледные, изящные пальцы. Дым, густой и тягучий, потянулся вверх, но не попал в лёгкие. Просто растворился в воздухе, как и всё остальное, что когда-то имело значение.       Он усмехнулся. Не потому, что было смешно, а потому, что всё это было настолько… человеческим. Курение, сон, еда. Привычки, которые давно потеряли смысл.       Мужчина не чувствовал ни горького привкуса табака, ни тепла в груди. Дым был просто дымом. Без ощущений, без удовольствия, без ностальгии.       Так же, как и еда.       Было ли у него когда-то любимое блюдо?       Сладкий пирог с клубникой? Жареное мясо с хрустящей корочкой? Горячий шоколад с пенкой?       Если и помнил, то лишь как факт, а не как вкус. Для него всё было одинаково нейтральным. Без запаха, послевкусия или желания.       Он затянулся снова, наблюдая, как пепел падает на землю, не оставляя следа. Как и он сам. Как и всё, что когда-то было важно. И в этот момент он поймал себя на мысли, что курение всего лишь жест, пародия на то, что когда-то делало его человеком.