Жнецы: Семейный тариф

      В этот вечер небо было неестественно красивым — таким, каким не бывает в мире, где рушатся города и рыщут мутанты в поисках добычи. Бледно-сиреневое у горизонта, с размытыми полосами розового, словно кто-то провёл мокрой кистью по акварели. Воздух, обычно пропитанный гарью и пылью, вдруг стал прозрачным, почти хрустальным, и даже звёзды — те самые, что обычно прячутся за смогом — высыпали россыпью, как забытые алмазы на бархате. Они не сверкали, а лишь мерцали, словно сквозь лёгкую дымку, пока не наберутся сил ближе к ночи.       Очертания деревьев, зданий, камней — всё сливалось в мягких сумеречных тонах, будто природа сама сглаживала острые углы перед сном. Это был тот самый миг, когда время будто замедлялось. Когда можно было различить, как синева неба с каждой минутой становится глубже, а розовые отблески: призрачнее.       Скоро тьма наберёт силу, и звёзды загорятся ярче, и мир окончательно перейдёт в объятия ночи. Но пока — ещё светло. Пока день, уходя, всё ещё оглядывается через плечо.       Хёндже шёл впереди, будто прогуливаясь по парку, а не пробираясь сквозь заражённую зону. Его пальцы лениво перебирали рукоять ножа, глаза скользили по теням не из осторожности, а скорее из любопытства. Юджин двигался бесшумно, но директор то и дело оборачивался к нему с ухмылкой, проверяя, следует ли тот за ним.       — Ты мог бы хоть немного притвориться, что тебе интересно, — проворчал мужчина нарочито громко, переступая через груду битого стекла.       Жнец не ответил. Его глаза (если в них вообще можно было что-то прочесть) скользнули по местности, отмечая каждую трещину в стенах, каждый шорох в темноте. Он не дышал, не уставал, не отвлекался. Просто ждал.       И тогда из-под обломков рванулся мутант.       Сун едва успел отпрыгнуть, но когти всё же впились в его плечо, разрывая ткань и плоть. Он ахнул, но не от боли, а скорее от неожиданности, и уже готовился нанести удар, как вдруг мутант замер.       Точнее, его голова замерла в воздухе.       Тело рухнуло наземь, а Юджин медленно опускал руку, будто только что раздавил надоедливое насекомое. Лезвие косы даже не понадобилось, одно резкое движение, и угроза была устранена. Хладнокровно, без усилий.       — Ох, — директор прижал ладонь к ране, но губы всё же растянулись в улыбке. — А ты сегодня особенно впечатляешь.       Жнец подошёл ближе, и схватив мужчину за запястье, оттянул в сторону, осматривая повреждение.       — Не смертельно, — пробормотал он.       — Ах, значит, будешь меня выхаживать? — Хёндже наклонился к нему, игнорируя боль. — Могу притвориться, что мне хуже, чем есть.       Юджин тяжело вздохнул, достал из сумки бинты и принялся наскоро перевязывать рану.       — Ты специально отвлёкся, — произнёс Хан наконец.       — Я? — мужчина притворно-оскорблённо прижал руку к груди. — Просто подумал, что ты невероятно красив, всего-то.       — Если ты опять выкинешь подобную выходку, я не стану тебя спасать.       — Ты уже не можешь без меня.       Труп мутанта ещё дымился, распространяя тяжёлый, медный запах крови, но Юджин уже схватил несносного директора под локоть и резко дёрнул в сторону, подальше от разлагающейся плоти.       — Идём.       Голос у него был ровный, но в том, как сжались его пальцы, чувствовалось раздражение. Хёндже позволил себя вести, однако не упустил возможности слегка прислониться к мужчине, как будто случайно.       — Ох, какая грубость. Я же ранен, ты мог бы быть помягче.       — Ты сам полез под когти.       Жнец резко остановился возле толстого поваленного ствола дерева, которое когда-то было крепким, но теперь лежало, как поверженный великан, его кора потрескалась, обнажая бледную древесину. Юджин буквально швырнул мужчину на этот импровизированный стул, но тот только рассмеялся, будто это была забавная игра.       — Ну вот, уже лучше. Теперь можешь перевязать меня как следует, раз уж взялся играть в заботливого супруга.       — Зачем ты вообще пошёл за мной? — в голосе Хана прорвалось что-то почти человеческое: усталость, досада. — Я бы справился один. Быстрее. Без лишних ранений.       Сун Хёндже улыбнулся так, будто ему только что предложили дуэль.       — Мой дорогой, разве я могу отпустить тебя одного? Вдруг тебе станет скучно без меня? Или окажешься раненным мерзким мутантом?       — Я не человек. Мне не нужна защита.       — А мне нужен повод быть рядом.       Директор наклонился вперёд, его пальцы скользнули по краю чёрной куртки, будто поправляя несуществующую складку.       — Ты же знаешь, я своего мужа никому не отдам. Даже апокалипсису.       Мужчина резко отстранился, но директору показалось — или всё же нет? — что в его движении было что-то нервное.       — Ты невыносим.       — Но ты терпишь.       Хёндже ухмыльнулся, довольный собой, и потянулся к бинтам, которые Юджин выронил в порыве раздражения.       — Так что, продолжишь лечение? Или мне придётся самому себя перевязывать, а потом ещё и тебя утешать за твою чёрствую нежность?       Жнец не сказал ни слова. Только резко опустился на одно колено перед директором, его бледные пальцы — холодные, как сталь, но удивительно ловкие — развернули бинты с точностью хирурга. Он действовал методично, почти механически: очистил рану, наложил повязку, затянул узел. Ни лишнего движения, ни капли крови мимо.       Сун наблюдал.       Он подмечал, как пальцы Юджина двигались с привычной уверенностью. Как он даже не смотрел на рану, будто знал её наизусть. Как его дыхание (вернее, его отсутствие) не сбивалось, но в уголках глаз читалось что-то… знакомое.       — Ты делал это раньше, — мягко произнёс мужчина, не вопрос, а утверждение.       Хан-старший не ответил. Только резче дёрнул бинт, заставляя директора слегка ахнуть, больше от неожиданности, чем от боли.       — Себе, — продолжил тот, изучая черты его лица. — Часто. Иначе откуда такая практика?       Юджин замер на секунду. Его пальцы слегка дрогнули, почти незаметно, если бы не зоркий взгляд очаровательного паршивца.       — Ты не умеешь молчать, когда это необходимо, да?       — Не тогда, когда ты так красноречив без слов.       Хёндже наклонился ближе, его губы почти касались мочки уха мужчины, когда он прошептал:       — Сколько раз ты умирал, прежде чем перестал чувствовать боль?       Жнец резко отстранился. Его глаза вдруг вспыхнули чем-то тёмным.       — Перевязка закончена.       Но директор уже знал.       Он видел это в том, как мужчина касался его раны. Слишком осторожно для того, кто привык только убивать. Как будто где-то глубоко внутри, под слоями льда и смерти, он всё ещё помнил, каково это — быть живым.       И боялся, что кто-то другой почувствует ту же боль.       Сун Хёндже замолчал.       Не потому, что ему нечего было сказать, он всегда мог выразить колкость, шутку или провокацию. А потому что это… это было редко. Настолько редко, что даже его вечно работающий ум на секунду остановился, захваченный нелепой, невозможной нормальностью момента.       Он повернул голову к мужчине — а тот уже смотрел вверх.       Не просто скользил взглядом, а всматривался, будто пытался расшифровать узоры в потускневшей синеве. Мужчина внезапно встал, плавно, но с той самой хищной грацией, которая всегда заставляла жнеца настораживаться. Его пальцы скользнули по чужому запястью, холодному, как мрамор, но уже знакомому до каждой трещинки.       — Пойдём, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то новое. Не насмешка, не вызов, а тихое, почти непривычное «я хочу показать тебе это».       Юджин не сопротивлялся и позволил себе на мгновение стать ведомым.       Хёндже остановился перед заброшенной оранжереей (когда он успел заприметь её?), его пальцы скользнули по ржавой ручке двери.       — Здесь, — он толкнул дверь, и она отворилась с мучительным скрипом.       Плющ и дикий виноград оплели каркас, создавая зелёную паутину, сквозь которую пробивались косые лучи. Под ногами хрустели сухие листья. Кто-то когда-то пытался сохранить здесь красоту, но теперь только несколько упрямых орхидей цеплялись за жизнь среди сорняков.       Юджин замер на пороге.       — Боишься? — директор обернулся, и в его улыбке было что-то тёмное и нежное одновременно.       Он сделал шаг вперёд, протянув руку.       — Войди. Хоть раз в жизни войди куда-то по собственному желанию.       Пальцы жнеца сжались. Он мог развернуться и уйти. Он должен был, но вместо этого принял приглашение. Стеклянные стены дрожали от их шагов. Сун вёл его к центру, где когда-то стоял мраморный фонтан, а теперь это была просто чаша, наполненная дождевой водой и опавшими листьями.       — Смотри, — мужчина поднял голову, и Хан последовал его примеру.       Сквозь разбитый купол было видно то самое небо — уже почти ночное, но ещё хранящее следы заката. Звёзды отражались в воде у их ног, и на мгновение казалось, будто они стоят посреди вселенной.       — Ты здесь, — прошептал он. — По-настоящему здесь. Не просто собираешь души. Не просто следуешь приказу.       Его губы коснулись холодного запястья Юджина.       — Дай мне доказательство того, что ты ещё что-то чувствуешь.       И тогда жнец медленно, будто преодолевая невидимую преграду, поднял руку. Пальцы впились в светлые волосы мужчины, притягивая его ближе. Здесь, среди умирающих цветов, под куполом из звёзд, они были защищены от всего. Хотя бы на эту одну ночь.       Хёндже резко развернул Юджина спиной к себе, прижав его к стеклянной стене оранжереи. Его губы тут же нашли бледную шею не целуя, а выцеловывая, оставляя влажные следы на холодной коже, чередуя нежные прикосновения с лёгкими укусами.       — Ты всегда так напряжён, — прошептал он в макушку мужчины, пока одна рука крепко держала того за бедро, а другая скользила вниз, к плотно обтянутым джинсам.       Его ладонь легла на округлость ягодицы, сначала просто ощущая форму через грубую ткань, затем сжимая сильнее, пальцы впивались в мышечную упругость.       — Даже здесь, — Сун провёл большим пальцем по шву между ног, чувствуя под тканью джинс каждую линию тела. — Ты не можешь расслабиться даже сейчас?       Пальцы директора скользнули к пряжке ремня Юджина, расстёгивая её с привычной ловкостью, пока его губы прижимались к затылку, прикусывая загривок, чувствуя под зубами тонкую кожу, едва прикрытую чёрными прядями.       — Ты дрожишь, — прошептал он в шею, ощущая, как мускулы под кожей напряглись.       Его язык скользнул по позвонкам, оставляя мокрый след, который тут же остывал на холодной коже. Каждый сантиметр шеи был исследован — от резкого укуса над ключицей до медленного, влажного поцелуя за ухом.       А тем временем его руки тянули джинсы вниз, обнажая белые бёдра, испещрённые старыми шрамами. Ткань соскользнула с ягодиц, обнажая упругие мышцы, и директор на мгновение замер, изучая каждую деталь:       Как кожа мужчины мурашками отзывалась на прикосновение, как его пальцы сжались в кулаки, когда джинсы упали на колени, как его спина выгнулась, будто между лопаток всё ещё пыталась пробиться забытая дрожь.       Хёндже прижался губами к его плечу, вдыхая запах кожи и пороха, и наблюдал.       Ждал.       Ловил малейший жест, вздох, взгляд — любое доказательство, что где-то под слоями льда всё ещё тлеет тот самый человек.       Когда подушечка пальца нежно коснулась кольца мышц, тело Юджина напряглось. Не от боли, а скорее от неожиданности.       — Ты... знаешь, что я не почувствую боли, — его голос звучал ровно, но в нём читалось недоумение.       Сун в ответ ласково прикоснулся губами к его щеке, ощущая под ними лёгкую дрожь.       — Знаю, моя холодная принцесса, — прошептал он, пока его палец, смазанный чем-то прохладным и скользким (где он только раздобыл это в разрушенном мире?), начал осторожные круговые движения, после чего медленно, с непреодолимой лаской, начал входить внутрь, растягивая плотные мышцы. — Но я хочу сделать всё правильно.       — Это не имеет смысла, — однако бёдра Хана уже подались навстречу движению.       Директор улыбнулся в его плечо, добавляя второй палец:       — Разве удовольствие когда-либо было рациональным?       Тишину оранжереи разрывали лишь влажные, интимные звуки: мягкие чмоки губ, скользящих по холодной коже, приглушённое хлюпанье пальцев, медленно входящих и выходящих, растягивающих упрямые мышцы. Воздух наполняли короткие, сбивчивые вздохи Хёндже, горячие, неровные, вырывающиеся между стиснутых зубов всякий раз, когда его пальцы погружались глубже.       Внезапно прозвучал металлический звяк, и пряжка ремня упала на каменный пол, освобождая напряжённый, горячий член, который уже стоял колом, высеченный из желания.       Сун придвинулся вплотную к Юджину, ощущая, как его твёрдая головка упирается в упругую задницу, всё ещё слегка сопротивляющуюся, несмотря на тщательную подготовку.       — Смотри, как ты принимаешь меня… — прошептал директор, но слова потерялись в гуле крови в его висках.       Медленно, почти мучительно, он начал входить. Головка преодолела сопротивление, раздвигая горячие, тугие мышцы, и Хёндже застонал — низко, сдавленно. Он проник лишь наполовину, затем замер, чувствуя, как внутренние стенки жнеца сжимаются вокруг него, будто пытаясь то ли вытолкнуть, то ли втянуть глубже.       Его пальцы впились в упругие ягодицы, оставляя на бледной коже розоватые следы. Воздух наполнился хриплым дыханием директора, едва уловимым скрипом зубов Юджина, влажным хлюпающим звуком, когда член чуть глубже вошёл в расслабляющееся тело.       Хёндже наклонился, прижавшись грудью к ледяной спине, и прошептал в самое ухо:       — Ты невероятен…       И только тогда, убедившись, что Юджин не оттолкнёт его, он двинулся дальше — медленно, нежно, пока их тела не слились полностью. Они оказались на полу среди сухих листьев — Сун, всё ещё не выпуская мужчину из рук, перекатил его на спину, так что теперь тот лежал на груде сброшенной одежды, а сам директор оказался сверху, между его бёдер.       — Так лучше, — прошептал он, прикусывая нижнюю губу жнеца, пока его пальцы вцеплялись в его бёдра, приподнимая их.       Хан хотел возразить, готов был оттолкнуть, но в этот момент Хёндже двинулся намеренно медленно, заставляя его прочувствовать каждый сантиметр его члена внутри.       — Теперь я вижу твоё лицо, — мужчина наклонился, его дыхание смешалось с несуществующим дыханием Юджина. — Вижу, как ты кусаешь губу. Как твои ресницы дрожат. Как ты не говоришь мне остановиться.       Юджин отвернулся, но тот поймал его подбородок, заставив встретиться взглядом.       — Признай. Ты хочешь этого так же сильно, как и я.       Мужчина ощущал себя... странно. Не боль — он давно забыл, что это такое. Не страх — бессмысленно бояться, когда ты уже мёртв. Но что-то другое. Острое, колючее, разлитое под кожей.       Он лежал на спине, его бедра были приподняты, а директор, этот наглый, самоуверенный человек, удерживал его за запястья, медленно вгоняя в него свой член, смотря прямо в глаза, с тем самым вызовом, который Юджин ненавидел больше всего.       — Почему я снизу? — голос прозвучал резко, но не так холодно, как обычно. В нём дрожали нотки возмущения, почти... недоумения.       — Потому что сегодня я веду, — он наклонился, его дыхание обожгло шею жнеца. — Потому что ты всегда контролируешь всё. Всех. Даже свою собственную смерть. А сегодня... сегодня ты принадлежишь мне.       — Ты смеешь-       — Смею, — Хёндже резко толкнул бёдра вперед, заставляя мужчину податься всем телом.       Директору было невыносимо хорошо.       Каждый толчок бёдер заставлял его кожу гореть, а в висках пульсировало горячее, густое безумие. Он чувствовал, как упругая задница жнеца обхватывает его член, сжимаясь с каждым движением, будто даже мёртвые мышцы не могли устоять перед этим ритмом.       А эти звуки…       Громкие влажные шлепки кожи о кожу, когда его бёдра встречались с ягодицами Юджина. Хлюпанье, когда он выходил почти полностью, чтобы снова войти, глубже, резче. Собственное хриплое дыхание, смешанное с едва уловимым скрипом зубов жнеца — единственное доказательство, что тот вообще что-то чувствует.       Сун наклонился, впиваясь зубами в его плечо, не в силах сдержать стон.       — Блять... ты... даже так... идеален...       Его пальцы вцепились в бёдра мужчины, оставляя синяки, которые никогда не посинеют. Он чувствовал каждую деталь: как внутренние стенки сжимаются вокруг него, когда он меняет угол, как холодная кожа под его ладонями будто нагревается от трения, как собственный живот напрягается, приближая его к краю.       И самое главное взгляд Юджина.       Тот всё ещё пытался сохранить маску безразличия, но его глаза — тёмные, расширенные, выдавали шок.       Он тоже чувствует это.       Хёндже наклонился к мужчине, его голос хриплый, сдавленный наслаждением, прорывался сквозь частые, горячие выдохи:       — Можно... внутрь?       Юджин резко повернул голову, его глаза сверкнули холодным раздражением:       — Ты вообще думаешь о последствиях? Кто, по-твоему, будет вычищать всё это?       Мужчина рассмеялся низко, по-хищному, и вогнал свой член в жнеца ещё глубже, заставив того непроизвольно выгнуться.       — О, мой любимый я с удовольствием возьму на себя ответственность, — он провёл языком по его ключице, чувствуя, как тело под ним напряглось. — Буду вылизывать. Каждую. Каплю.       Хан замер. Его пальцы впились в плечи директора, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе.       — Раздражаешь, — прошипел он, но тот уже почувствовал, как его внутренние мышцы судорожно сжались вокруг чужого члена.       Директор в последний раз резко проник до самого основания, тело напряглось, словно его ударило током. Губы разомкнулись в беззвучном стоне. Горячая, густая сперма заполнила Юджина, пока Хёндже дрожал всем телом, прижимаясь к нему в немом экстазе.       Жнец чувствовал всё.       Как тепло разливается внутри, странное, почти чуждое ощущение в его вечно холодном теле. Как стекает по его бёдрам, оставляя липкие дорожки на мёртвенно-бледной коже. И самое главное, как этот мерзавец не спешил вынимать свой член, а лишь тяжело дышал ему в шею, всё ещё пульсируя внутри.       Хёндже с довольным стоном повалился рядом с мужчиной на груду сброшенной одежды, его грудь вздымалась, а на губах играла беспечная ухмылка. Он раскинул руки, потянулся, как кот на солнце, и повернул голову к своему бессмертному любовнику.       — Скажи, дорогой... а если постараться, ты сможешь выносить нашего ребёнка?       Юджин вздрогнул — не от вопроса, а от наглости, с которой он был задан. В следующий миг его пальцы впились в пряди мужчины, резко притягивая его лицо к своему. Глаза жнеца горели холодным огнём, а в сжатых челюстях читалось обещание боли.       Сун не сопротивлялся. Наоборот — его улыбка стала только шире.       — О-о, так это намёк на продолжение банкета? — прошептал он, нарочито медленно проводя языком по пересохшим губам.       — Довольно. Нам пора возвращаться.       Мужчина томно потянулся, обнажая следы их недавней страсти: покусанные губы, царапины на груди.       — Ах, уже? Но я только начал валять дурака, — он игриво подмигнул, явно наслаждаясь тем, как спокойствие жнеца ускользает в считанные секунды.       Тот резко наклонился, схватив директора за подбородок, не больно, но достаточно, чтобы тот наконец замолчал.       — Прекрати. Дети ждут, — он выпустил его, фыркая.       Директор вздохнул, но поднялся, надевая одежду с преувеличенной медлительностью.       — Ну что ж... Тогда в следующий раз я задержу тебя дольше, — он бросил последний взгляд на разгромленную оранжерею, на их одежду, на бледное тело Юджина, всё ещё хранящее следы их соития. — Гораздо дольше.       Жнец уже шёл к выходу, даже не обернувшись. Но директору показалось (или нет?), что его шаг стал чуть более резким, чем обычно.       Как будто он действительно спешил уйти.       Хёндже нагнал жнеца, схватив его за запястье. Его пальцы, ещё недавно такие властные и требовательные, теперь лишь мягко обвились вокруг холодной кожи, словно прося, а не приказывая.       — Один поцелуй, — прошептал он, и в его голосе не было обычной насмешки, только странная, почти уязвимая нежность.       Юджин обернулся. Его глаза, пустые и бездонные, на мгновение отразили последние лучи заката, и что-то ещё, что директор не успел разглядеть.       Их губы встретились. Не в яростном столкновении, не в насмешливом поддразнивании, а в чем-то... мирном. Они не торопились. Не было жадности, только тихое, знакомое тепло. Ладонь директора нашла щёку жнеца, касаясь её так бережно. Веки мужчины прикрылись, не в отвращении, а в чём-то, что могло бы быть повиновением, если бы не лёгкий трепет ресниц.       Это длилось всего несколько секунд.       И это было важнее любых слов.