Жнецы: Семейный тариф

      Хан Юхён помнил каждую деталь.       Горло, перерезанное быстро, почти аккуратно, словно не убийство, а процедура. Кровь, слишком яркая на бледной коже. Глаза ещё открытые, но уже пустые, без той искры, которая всегда зажигалась, когда он называл его «Юхён-а».       А потом голос Кэйла, который сообщил ему: «Он мёртв». Два слова. Лёгкие, как снежинки, но они упали в самое нутро, превратившись в осколки льда.       Юхён стоял, ощущая, как всё внутри медленно замерзает. Как будто его самого тоже уже нет.       Теперь, глядя на жнеца — на этот силуэт, на эти глаза, в которых больше нет жизни, мужчина снова чувствовал тот самый ужасающий, безмолвный холод, который остался с ним навсегда.       Хан-младший по-прежнему не мог согреться.       Юджин был вторым номером в списке, о котором не знал.       Не главным героем, не финальным боссом, а просто необходимой деталью в чьей-то огромной игре.       Кто-то (или что-то ещё, безымянное и безликое) уже решил за него.       Смерть Юджина не была трагедией. Она была расчётливой привлекательностью. И его должны были убить.       Не потому, что он заслужил. Не потому, что мир жесток.       А просто так было нужно.       Чтобы что-то сдвинулось. Чтобы кто-то другой сделал шаг. Чтобы игра продолжилась.       И вот теперь он мёртвый, но не ушедший, жнец, но не совсем, персонаж, но не автор — золотая середина.       Между жизнью и смертью.       Между сюжетом и фоном.       Между «должен был исчезнуть» и «слишком интересно, чтобы отпустить».       Он наблюдает.       Он ждёт.       А Юджин... просто идёт вперёд, оставляя за собой кровавые следы на шахматной доске, которой даже не видит.       (Но иногда — иногда — ему кажется, что фигуры начинают двигаться самостоятельно.)       Жнец ощущал это кожей. Зловещую вибрацию в воздухе, дрожь незримых нитей судьбы.       Игра подходила к развязке, и тот, кто когда-то расставил фигуры с холодной уверенностью, совершил роковую ошибку.       Он недооценил самое главное:       Пешки тоже учатся.       Даже у теней есть память.       Смерть иногда смотрит в оба.       Юджин ловил трещины в планах, мелкие, почти невидимые, но фатальные.       Слишком уверенные ходы (словно оппонент и правда верил, что жнец не заметит подвоха).       Шаблонные угрозы (как будто он не учился на прошлых ошибках).       Отсутствие плана Б (а это уже просто непростительно).       И теперь, когда финальная ставка была сделана, жнец почти жалел того, кто стоял за всем этим.       Потому что:       — Ты проиграл, даже не осознав, когда именно.       Не из-за нехватки сил.       Не из-за слабости.       А потому что забыл простую истину:       Даже у пешек есть зубы.       И если однажды тень начнёт играть против тебя — она выиграет.       Юджин погрузился в тихие раздумья, его взгляд растворился где-то за горизонтом, в туманной дали, где мерцали обрывки прошлого и тени возможного будущего.       И вдруг — тепло.       Неожиданное, живое, совершенно неуместное.       Хёндже, без тени сомнения, притянул его к себе, одной рукой обхватив талию, а губы легли на холодную кожу жнеца в лёгком, почти небрежном поцелуе в щёку.       Мужчина не вздрогнул. Не отстранился.       Он лишь устало вздохнул, будто это было неизбежно. Как смена времён года, как восход и закат.       — «Ну вот, началось,» — промелькнуло у него в голове.       Но прежде, чем он успел что-то сказать (а собирался ли?), раздался резкий звук. Как зверёныш, застигнутый врасплох, младший брат оскалился, глаза вспыхнули яростью и чем-то более глубоким. Ревностью? Страхом?       — Ты совсем охренел?! — голос Юхёна дрожал от неистового негодования. — Он тебе не игрушка!       Директор лишь слегка удивился, но жнеца не отпустил.       — Юджин-а, между прочим, сам может ответить, — его голос был спокоен, но с лёгкой ядовитой ноткой. — Встревать в наши отношения вовсе необязательно.       Хан-старший закатил глаза.       Он уж точно не собирался вмешиваться в этот абсурдный спор. Но когда брат шагнул вперёд, сжав кулаки, жнец медленно поднял руку, останавливая его.       — Хватит.       Один взгляд — жёсткий, не терпящий возражений. Юхён замолчал, но в его глазах ещё тлело недоверие. Сун рассмеялся, а Юджин лишь уклончиво выскользнул из его объятий, бросив обоим усталый взгляд. Поучились бы как себя вести у Ерим, серьёзно.       Младший брат наблюдал, как мужчина тянется к жнецу. Не с привычной холодной расчётливостью, а с чем-то пугающе искренним. Пальцы Хёндже скользнули по рукаву Юджина, а тот ему позволял это делать.       «Когда вообще это началось?»       Мысли Юхёна метались, как пойманная в ловушку птица. И тут его осенило.       Дело не в директоре.       Не в его внезапной ласке, не в этой странной нежности, пробивающейся сквозь привычный цинизм.       Дело в старшем брате.       В том, как он всегда умел разглядеть то, что другие прятали.       В том, как он даже сейчас, став жнецом, видел в Хёндже что-то, чего не замечал никто другой.       Младший брат стиснул зубы, но уже без злости. Только с горьким пониманием.       — «Хён и мёртвым продолжает всех спасать. Даже этого подонка.»       Юхён резко шагнул вперёд, перекрывая мужчине путь к его брату.       — Ты его не удержишь, — голос напоминал низкое рычание. — Он не из тех, кого можно приручить.       В глазах мужчины напротив мелькнуло что-то опасное. Не гнев, а скорее вызов.       — Интересно, а кто дал тебе право решать, что ему нужно?       — Опыт, — младший оскалился. — Я знал его, когда он ещё дышал. А ты? Ты просто…       Юхён запнулся, потому что Юджин, словно нарочно, отвернулся в этот момент, будто потерял интерес к их перепалке.       — Ты влюбился? — младший бросил это с язвительной усмешкой. — Ну так это твои проблемы. Ты просто эгоистичный ребёнок, который хочет невозможного.       Сун не ответил сразу. Его взгляд скользнул к жнецу, который теперь равнодушно разглядывал собственную косу, словно эта сцена его совсем не касалась.       — А если он сам этого хочет? — наконец произнёс директор, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме уверенности. Сомнение?       Юхён фыркнул.       — Он потакает тебе. Как старший — младшему. Потому что ты ведёшь себя, как капризный щенок, который тянет поводок.       Юджин, почувствовав их взгляды на себе, наконец обернулся. Его глаза всё ещё оставались пустыми, но в уголке рта дрогнула тень улыбки.       — Вы закончили?       И в этом вопросе не было ни злости, ни раздражения.       Только понимание того, что ни один из них не прав.       Жнец смотрел на них — на младшего брата с его сжатыми кулаками, на директора с его опасной полуулыбкой, и чувствовал лишь одно: усталость.       Объяснять ничего не стал. Зачем?       Он не нянька, не миротворец, не голос разума в этом абсурдном спектакле. Его работа (уже в который раз напоминает самому себе) забирать, а не утешать.       Но если бы он вдруг решил снизойти до откровенностей, то сказал бы так:       — Вы все ведёте себя так, будто у вас есть вечность. Но её нет. И когда-нибудь вам придётся отпустить меня. Не потому, что я этого захочу, а потому что так устроен мир.       Да, звучало сопливо.       Звучало как из тех глупых мелодрам, что он когда-то случайно видел по телевизору.       Но это не делало слова менее правдивыми.       А пока...       Пока он просто отвернулся, оставив их разбираться самим.       (Потому что даже смерти иногда надоедает быть взрослой в команде детей.)       Юджин не считал это спасением.       Он просто шёл рядом — не защитником, не спасителем, а молчаливым свидетелем, который по какой-то прихоти судьбы пока что не забирал их с собой.       Если бы его спросили, почему, мужчина бы лишь пожал плечами.       Забота? Слишком тёплое слово для того, у кого руки вечно пахнут кровью.       Любовь? Смешно.       Надежда? Он давно перестал в неё верить.       Нет, это было что-то другое. Необъяснимое.       Может, привычка, ведь он когда-то действительно заботился о младшем. Может, любопытство, ему стало интересно, смогут ли они выжить.       А может...       Он просто хотел убедиться, что они доберутся до чистой зоны живыми.       Вот и всё.       Не геройство. Не жертва. Просто... логичное завершение пути. И если где-то в глубине что-то шевелилось при мысли о том, чтобы оставить их, Юджин игнорировал это.       Жнец не мог остаться.       Это было против правил — нет, против самой его природы. Он не человек, не призрак прошлого, не заменяемая версия того, кем был когда-то. Он — проводник. И у него есть работа.       Притворяться «живым» для них? Подстраиваться под их тоску, их надежды, их желания, чтобы он остался? Это было бы хуже, чем просто уйти.       Ложь. Нечестно. Неправильно.       Они думают, что хотят видеть его рядом.       Но настоящий Юджин — не тот, кто смеялся когда-то, не тот, кто гладил по голове и говорил «всё будет хорошо».       Настоящий он — это тихий шаг за спиной. Холодное дуновение перед последним вздохом. Тень, в которую однажды всё равно придётся шагнуть.       Смерть не привязывается.       Не должна.       Не может.       (Даже если где-то в пустоте что-то ноет слишком по-человечески.)       «Папа».       Дети назвали их так случайно.       Слово сорвалось невпопад, не к месту, абсурдно и странно, как солнечный луч в мире, где небо давно затянуто пеплом.       Мужчины замерли.       Они не были отцами. Они являлись тенями с косами, те, кто приходит в последний момент, а не остаётся на протяжении всей жизни.       И всё же...       Когда маленькие пальцы вцеплялись в их одежду, когда сонные головы искали плечо, чтобы притулиться, когда доверчивые глаза смотрели на них так, словно они не вестники смерти, а защитники, они сдавались.       Не сразу. Неохотно. С ворчанием, с сарказмом, с попытками сохранить маску безразличия.       Но сдавались.       Потому что, хоть это и было неправильно, хоть это и не имело смысла, это грело.       Не их — у них нет тепла. Но что-то внутри, глубоко, в тех местах, где когда-то бились сердца, отзывалось. И теперь, когда дети засыпали, зная, что их «папы» где-то рядом, жнецы стояли на страже. Не потому, что должны, а потому что уже не могли иначе.       Докча поправлял одеяло (и делал вид, что это случайность). Юджин отгонял мутантов подальше от лагеря (просто так, без причины). Кэйл прислушивался к детскому дыханию (на всякий случай).       Друзья не признались бы в этом даже под пытками. Но это уже не имело значения.       Джунхёк и два его товарища наблюдали, и возможно, слишком много фантазировали.       Как жнецы вдруг стали аккуратно подворачивать одеяла детям перед сном. Как холодные пальцы поправляли спутанные волосы, нежно, почти по-матерински. Как резкие, привыкшие к убийству руки теперь учили малышей завязывать узлы, штопать одежду, разводить огонь: терпеливо, без раздражения.       И кавалеры (да, они сами решили, что это их роль) не могли отвести взгляд.       Джунхёк, обычно такой непреклонный, ловил себя на мысли, что они с читателем могли бы быть семьёй и вдвоём заботиться о детях. И тут же сплёвывал, будто слова обожгли ему язык.       Хёндже, представлял, как Юджин ворчит над разлитым супом, но всё равно наливает всем поровну, и в его фантазиях это выглядело до смешного... по-домашнему.       Альберу записывал в блокнот, как Кэйл позволяет детям виснуть у себя на спине, несмотря на свою вечную гримасу недовольства. И эти записи были слишком подробными, чтобы быть просто научными наблюдениями.       Это было абсурдно.       Жнецы, не семья, не родители, и вообще не для этого созданы.       Однако со сложившимися обстоятельствами казалось, что в этом безумном мире возможно всё.       Даже это. Любовь в апокалипсисе принимает действительно странные формы. Иногда в виде воображаемой семьи, где ты строгий отец, а твой мёртвый возлюбленный ворчливая, но заботливая «мамочка».       Жнецы, если и ловили на себе эти мечтательные взгляды, то делали вид, что не замечают. И никто не видел, как они потом долго смотрели в темноту, будто примеряя эту... роль.       На всякий случай.       Юджин первым заметил знакомый изгиб дороги. Тот самый, что был отмечен на их потрёпанной карте. Его пальцы непроизвольно сжали рукоять косы. Скоро конец. Скоро — не для них, нет. Для этих маленьких, глупых, слишком живых существ, что доверились им.       Докча шёл чуть позади, его взгляд скользил по детским спинам. Он уже видел эту сцену: как Гильён и Юсын побегут вперёд, к стенам чистой зоны, как обернутся в последний раз... И как он не сможет последовать за ними. Не должен. Его место в тени, на краю мира, а не среди смеха и солнечного света.       Кэйл незаметно сжимал в кармане три маленьких камешка, гладких, тёплых от постоянного контакта с мёртвой кожей. Нашел их ещё неделю назад. Бесполезный хлам. Но когда Он снова назвала его «папой» (ошиблась, конечно, просто ошиблась), он вдруг понял, что их нужно оставить. Чтобы, когда они вырастут, у них было что-то большее, чем воспоминания о кошмарах.       Хан-старший ускорил шаг. Если уж конец близок, пусть он будет быстрым. Ким незаметно провёл рукой по голове мальчишки, проходя мимо, в первый и последний раз. Хенитьюз так и не решился отдать камешки, но носил их с собой.       Юджин ловил себя на том, что запоминает, как Ерим смеётся, запрокинув голову. Бесполезные детали. Но он повторял их про себя, как заклинание. Докча вдруг осознал, что привык к детскому висению на рукаве, к командирским взглядам, к этому нелепому ощущению, будто он нужен. Не как орудие, а как... что-то большее. Кэйл думал о том, что никто не учил жнецов, как отпускать. Забирать — да. А вот отдавать обратно...       Это был странный «отпуск».       Теперь, когда работа звала обратно, они понимали, что в них что-то изменилось. И даже когда они уйдут, часть их останется здесь.       Где-то вдали уже виднелись стены чистой зоны.       А что, если...       Солнце встаёт над чистой зоной, и команда просыпается с ощущением странной пустоты, как после слишком яркого сна, который уже не вспомнить.       Дети трут глаза, разглядывая гладкие камешки в ладонях — откуда они?       Джунхёк находит идеально заштопанный рукав на своей форме — кто это сделал?       Альберу листает блокнот и видит незнакомый почерк рядом со своими записями: «Мутанты боятся шума. Дети спят на левом боку. Не оставляй их одних в темноте.»       Логика шепчет: жнецов не было. Это был стресс. Галлюцинации. Мозг, пытающийся защититься от ужаса.       Но тогда...       Почему одеяла до сих пор пахнут дымом, тем самым, что вился за тремя силуэтами?       Почему Хёндже машинально ставит лишнюю тарелку за завтраком?       Доказательства слишком осязаемы. А ещё эта глупая, необъяснимая привычка оглядываться, будто ждёшь, что из тени кто-то кивнёт в ответ.       Где-то там... за пределами безопасного мира, если очень-очень прислушаться можно уловить лёгкий звон металла, похожий на удар косы о камень.       На прощание.       Тишина после их ухода была особенной, не просто отсутствием звуков, а ощутимой пустотой, будто кто-то вырвал страницу из книги, оставив только обрывки фраз.       Дети поначалу бегали к воротам каждый день, а вдруг? Может, передумали? Может, это была просто глупая проверка? Но шли недели, а жнецы так и не появлялись на горизонте.       Иногда Раон просыпался с криком: «Он же обещал!»       Никто не спрашивал — что именно.       (Но Ю Джунхёк в такие ночи дежурил у окна, будто ждал, что тьма наконец-то ответит.)       Они знали правила лучше всех.       Мир живых и мир мёртвых две параллельные линии, которые не должны пересекаться. Жнецы пришли, выполнили свою роль, исчезли. Всё. Конец истории.       Но...       Ю ловил себя на том, что всматривается в каждую тень у ворот, не мелькнёт ли там знакомый силуэт?       Сун по ночам перебирал оставленные кем-то записи. Слишком точные, слишком... личные, чтобы быть просто случайными пометками.       Кроссман (обычно такой рациональный) продолжал записывать аномалии: «Лужи высыхают неестественно быстро. Ветер иногда звенит, как металл. Дети видят то, чего не должны.»       Они боялись.       Не встречи — а того, что будет после. Потому что, если жнецы вернутся... Хватит ли у них сил снова отпустить? Смогут ли смотреть, как те снова уходят в ночь? Или...       Страшная мысль, которую никто не решался озвучить: а что, если они попытаются удержать? Затащить в свет, в тепло, в эту хрупкую пародию на нормальную жизнь?       Но больше всего они боялись другого. Что жнецы сами захотят остаться. Что в их мёртвых глазах будет та же тоска, и тогда кто возьмёт на себя право решать? Кто скажет «нет», когда всё в тебе кричит «да»? Кто разорвёт этот круг?       Никто не делает шаг вперёд.       А он, возможно, и не требуется.