Жнецы: Семейный тариф

      Хан Суён заметила это первой, потому что сучки всегда замечают такие вещи (по мнению Ю, которого хотят выбесить из себя).       Прищуренные глаза мужчины, тяжёлый, медленный взгляд, который полз по жнецу сверху вниз, будто пытался мысленно раздеть его.       — Ну что, солнечник, нравится вид? — Суён щелкнула жвачкой, нагло ухмыляясь. — Тебе больше по душе холодные, молчаливые и… ну, знаешь, мёртвые?       Не хотелось признавать, но он заглядывался на Докчу всё больше и больше.       — Он тебе снится? — девушка подперла подбородок рукой, ловя его на очередном залипании. — В сексуальном смысле?       Джунхёк недовольно цыкнул, не ответив. Потому что да. Чёрт возьми, да. И самое неловкое, Ким Докча знал это.       Каждый раз, когда жнец проходил мимо, его взгляд предательски скользил вниз по стройной фигуре, задерживаясь на упругих, округлых формах, так отчётливо выделяющихся в обтягивающих чёрных брюках. Ткань натягивалась с каждым шагом, подчёркивая, соблазнительный изгиб, нарочно дразня.       Белое пальто, обычно скрывающее очертания тела, сейчас открывало вид на чёрную рубашку, плотно облегающую плоскую, но рельефную грудь. Движения жнеца были ловкими, точными, и с каждым поворотом, каждым наклоном под тканью угадывались напряжённые мышцы.       А когда Докча поднимался по лестнице, Джунхёк терял дар речи — брюки слегка приподнимались, обнажая голые лодыжки, бледную кожу, почти прозрачную под утренним светом. Казалось, даже эта мелочь была продумана, чтобы сводить с ума.       Блять.       Фигура жнеца была безупречной, чёткой, как лезвие его косы, и такой же опасной. И командир снова ловил себя на том, что забывал дышать, пока глаза жадно выискивали новые детали, которые не должен был замечать.       Но замечал.       Каждый раз.       Стыд испарился, будто его и не было. Ещё вчера командир отворачивался, стискивал зубы, делал вид, что не замечает, как взгляд нет-нет да цепляется за мужчину. А сегодня?       Сегодня он смотрел в открытую.       Как будто окончательно поехал крышей и теперь ему было наплевать, кто видит, кто знает, кто догадывается.       Пусть.       Ничего не скрывая.       Ни в чём не раскаиваясь.       Суён, наблюдающая за этим, только фыркала и кривила лицо так, будто случайно отхлебнула прокисшего кофе из чужого стакана.       Столько немого укора хватило бы на целую лекцию о «профессиональной деформации и личных трагедиях начальственного состава». Девушка буравила командира взглядом, пока он, забыв про вселенскую скромность, пожирал глазами жнеца, будто тот был последним эклером в голодном году.       — Ты серьёзно? — её голос звучал так ровно, что мог бы заменить голосового помощника. — Вот прямо сейчас, при всех, ты делаешь эти глаза, будто он не ходячий армейский эксперимент, а центр эротической вселенной?       Она драматично подняла глаза к небу, словно взывая к высшим силам, но те, судя по всему, тоже сдались и отказались вмешиваться в этот сюрреализм.       — Я буквально вижу, как у тебя в голове крутятся слайды: «Лодыжки. Пальто. Задница. Повторить». Это же не каталог мебели, чтобы так засматриваться!       Суён швырнула в него смятым стикером (попала точно в висок), но мужчина даже не моргнул, его взгляд упорно возвращался к жнецу, как стрелка компаса к северу.       — Господи, да ты безнадёжен, — она вскинула руки, будто сдавая проект с фатальным багом. — Ладно! Предупреждаю: если в следующий раз увижу, как ты провожаешь его в туалет взглядом, я лично напишу рапорт о твоей «профнепригодности». С пометкой «слишком много горячих фантазий и нулевого стыда».       Но даже её сарказм разбился о каменное спокойствие Джунхёка.       Потому что какая, нахуй, разница, что она думает?       Докча всё равно был самым привлекательным мужчиной в их команде. И командир не собирался это игнорировать. Да хоть бы весь мир ослеп от его наглости.       Обычно такие комментарии заканчивались коротким «заткнись», но сейчас...       Мужчина намеренно медленно провёл языком по зубам, наслаждаясь её раздражением, но не удостоив ответом. Вместо этого его пальцы лениво постукивали по рукояти пистолета, немой намёк, что он всё помнит, всё учитывает, но сейчас ему просто плевать.       Его молчание говорило яснее слов: «Трещи, сучка. Мне есть на что отвлечься.»       И взгляд, наполовину прикрытый ресницами, упрямо возвращался к читателю, будто специально демонстрируя, что её слова не более чем, фоновый шум.       Девушка замерла на секунду, оценивая эту новую, опасную версию командира, ту, что больше не скрывает своих интересов. А потом махнула рукой и ушла, бормоча что-то о «гормональном бунте» и «кризисе среднего возраста».       Ю Джунхёк обнаружил, что у него появилась новая, крайне неудобная проблема. Стояк.       Член наливается кровью, становится твердым, и совершенно не считается с тем, что вокруг люди, приказы, дела.       Мужчина стискивал зубы, пытаясь переключиться на что-то другое: отчёты, тренировки, хоть чёртову уставную документацию. Но мозг всё равно возвращал его к тем запретным картинкам, что прятались в самых потаённых уголках сознания.       Докча, прижатый к стене, его пальцы вцепляются в командирский ремень, белое пальто, сброшенное на пол, черная рубашка, расстёгнутая одним резким движением, холодные губы, которые, может быть, всё-таки способны обжечь.       И всё, ширинка опасно натянута, а в глазах такой голод, что хоть святых выноси.       Приходилось резко отворачиваться, уходить куда подальше. В подсобку, в оружейную, хоть в чёртов туалет, и сбрасывать напряжение быстрыми, яростными движениями.       Руки дрожат, дыхание сбивается, низ живота горит.       А потом — стыд. Не за то, что хотел. А за то, что не мог контролировать. И самое противное — это повторялось снова и снова.       Хан, конечно, уже заметила его частые отлучки и косилась так, будто знала точный счёт его тайным сессиям. Но сказать вслух не решалась, видимо, инстинкт самосохранения всё-таки работал.       А Джунхёк... просто злился. На себя. На жнеца. На этот проклятый стук сердца, который учащался при одном только взгляде в его сторону.       Чёрт возьми, он вёл людей в бой, а теперь прятался по углам, как мальчишка с похабным журналом!       Но ничего не мог поделать.       Потому что тело жило своей жизнью.       Ким даже не подозревал, какой в нём разжигают ад. Или подозревал?       Иногда мужчине казалось, что тот специально задерживается рядом дольше, чем нужно. Специально наклоняется так, чтобы брюки ещё туже обтягивали эти чёртовы формы. Специально смотрит на него слишком долго, будто знает.       Надо было что-то делать с этим.       Но что, если единственное решение — это перестать сопротивляться?       Голос читателя прозвучал слишком близко: низкий, слегка хрипловатый, с той самой едва уловимой усмешкой, от которой по спине пробежали мурашки.       — Тебе нужна помощь?       Командир медленно обернулся, чувствуя, как горячая волна стыда и возбуждения накрывает его с головой.       Комната внезапно стала тесной, горячей, невыносимой. Мужчина сглотнул, чувствуя, как слюна прилипает к пересохшему горлу.       Жнец сделал шаг вперёд, и тень от него накрыла командира, будто предвещая что-то неизбежное.       — Я могу уйти, — Докча нарочно медленно провёл языком по губам. — Или... остаться.       В тишине раздалось только тяжёлое дыхание командира и тихий скрип кровати, когда он непроизвольно откинулся назад.       Выбор. Но был ли он вообще? Потому что жнец уже смотрел на него так, будто знал ответ заранее.       Ким Докча двинулся вперёд с пугающей грацией, словно тень, скользящая по стене. Каждый шаг был обдуманным, плавным, словно он заранее просчитал траекторию, по которой теперь неумолимо сокращал расстояние между ними.       Ю не успел отреагировать.       Один миг, и жнец уже оказался сверху, опускаясь на его бёдра с изящной, почти кошачьей легкостью. Задница, упругая и округлая, скользнула по его вздыбленному члену медленно, заставляя ткань брюк тереться о переполненную кровью плоть.       Джунхёк сдавленно рыкнул, голос сорвался на хрип. Половина возмущения, половина дикого, животного возбуждения. Жнец приподнял брови, наблюдая, как командир зажмурился, сжимая челюсть, изо всех сил пытаясь не дёрнуться вперёд, чтобы ощутить этот предательский контакт снова.       Докча слегка приподнялся, и снова опустился, имитируя соитие, уже чуть сильнее, чуть наглее, чуть точнее, и на этот раз шов брюк прямиком пришелся под головку, заставив мужчину резко выдохнуть.       Белое пальто соскользнуло с плеч жнеца почти бесшумно, упав на пол мягким призрачным облаком. Командир даже не успел осознать этот момент, его руки уже двигались сами, большие ладони охватили талию, проводя вверх, чувствуя каждый изгиб, и остановились на груди. Мужчина начал медленно и нежно массировать её, словно боясь, что жнец рассыплется от прикосновения. Потом смелее, грубее, больше, заставляя ткань под пальцами натягиваться на твердеющих сосках.       Ким закинул голову, но не издал ни звука, только резко вдохнул, когда Ю зажал один сосок между пальцев, слегка потянул, проверил на упругость.       Горячо.       Неожиданно горячо для мертвеца.       Джунхёк зарычал, притягивая Докчу ближе, стирая последние сантиметры между ними, чувствуя, как его собственный член бешено пульсирует в тесных штанах, требуя большего.       А жнец... застонал. Тихо и почти неслышно. Но мужчине этого было достаточно, чтобы сорваться с места, перевернуть и прижать Докчу к кровати, что уже улыбался, знал, успел завести его до предела. И эта мысль сводила с ума сильнее, чем любые прикосновения.       Пальцы Джунхёка дрожали от нетерпения, когда он расстёгивал пуговицы одну за другой, обнажая бледную кожу мужчины. Каждый сантиметр, открывавшийся взгляду, казался священным, холодным, но таким манящим.       Как только рубашка разошлась достаточно широко, Ю не выдержал и резко наклонился, губы жадно прильнули к правому соску, охватывая его горячим ртом. Одновременно его пальцы, большой и указательный, нашли левый сосок, сжали его крутя и теребя. Пока Докча не выгнулся под ним, не прошипел сквозь зубы что-то нечленораздельное.       Джунхёк чувствовал всё. Как тело под ним вздрагивает, как холодная кожа постепенно нагревается от его прикосновений, как сосок во рту становится твёрже и чувствительнее.       Он отпустил правый сосок на секунду с характерным чпоком, провёл языком по нему медленно, оценивающе, наслаждаясь тем, как читатель задерживает дыхание, будто боится застонать снова. Однако командир не дал ему опомниться, снова впился губами, засасывая, кусая, заставляя Кима сжаться.       А пальцы не отпускали и левый сосок, играли с ним, дразнили, доводили, пока тот не стал почти багровым от настойчивый терзаний. И всё это время Джунхёк чувствовал, как бёдра жнеца непроизвольно двигаются, трутся о его собственный член. Ещё пара движений и он кончит прямо в штаны. Ведь этот стыд горел в нём слаще, чем любая разумность.       — Времени мало, Джунхёк-а, — прошептал он, голос низкий, с лёгкой хрипотцой, будто доносящийся из глубины его неживой груди. — Так что сегодня обойдёмся без церемоний.       Докча медленно провёл ладонью по своему животу, затем расстегнул пряжку брюк, позволяя ткани сползти с бёдер, обнажая бледную, гладкую кожу. Перевернулся на бок, оперся на локоть, взглянул на Ю через плечо вызывающе, насмешливо, но с тем самым огоньком, который заставлял командира сжимать кулаки от желания.       — Ты же большой мальчик, — продолжил мужчина, проводя пальцами по собственному бедру, подчёркивая линию, по которой командиру предстояло двигаться. — Можешь и сам справиться. Тереться можно, дрочить. Но внутрь… сегодня не получится.       Джунхёк замер на секунду, его взгляд жадно скользнул по обнажённым бедрам жнеца, по изгибу спины, по тому, как его тело выгибалось, словно предлагая себя.       Мужчина придвинулся ближе, устроившись меж холодных бёдер. Докча закрыл глаза, ухмылка не сходила с его губ.       — Давай же, Хёк-а, — прошептал жнец, соблазняя не хуже демона искусителя.       В маленькой комнате повис влажный звук кожи о кожу — мерный, пошлый хлюп, сливающийся с прерывистым дыханием командира.       Каждое движение было властным, отчаянным, его член скользил по внутренней поверхности бедра, оставляя липкие полосы на бледной коже.       Если бы Ким был жив…       Если бы в его груди билось сердце, а в горле стояли стоны, то они бы рвались наружу, громкие, хриплые, распаляющие. Он бы сжимал пальцами простынь, кривил губы от наслаждения. Но вместо этого только тихий, прерывистый звук трения, сдавленные вздохи Ю, уткнувшегося лбом в плечо мужчины.       Докча чувствует, как Джунхёк теряет контроль, как его толчки становятся резче, как он вот-вот сорвётся.       Мужчина резко схватил жнеца за подбородок, развернув его лицо к себе. Пальцы слегка надавили на скулы, заставляя того открыть рот, и в следующий миг губы Джунхёка уже жадно прижались к чужим, горячие, требовательные, полные невысказанного желания.       Поцелуй был влажным, пылким, с хриплым стоном, сорвавшимся из командирской груди. Губы жнеца были холодными, но отвечали. Сначала неуверенно, потом всё смелее, всё отчаяннее, зубы царапали чужие губы, язык скользил навстречу, переплетаясь в этом грязном, прекрасном танце.       Джунхёк не отпускал, не давал передышки, впивался в эти губы, как утопающий, словно боялся, что если прервётся, то Докча исчезнет, растворится, окажется сном. И только когда лёгкие запылали от нехватки воздуха, он оторвался, с хрипом, с последним горячим касанием, оставляя жнеца с полуоткрытым ртом и блестящими от их общей слюны губами.       Губы Ю разомкнулись в сдавленном стоне, когда густые, липкие полосы забрызгали бледную кожу жнеца, капая на живот, пачкая безупречные бёдра.       Каждая пульсация была почти болезненной, слишком интенсивной, слишком долгой, будто его выворачивали наизнанку.       Читатель наблюдал, как сперма медленно стекает по его телу, как командир дрожит, не в силах оторваться, как его член ещё дёргается в приятной истоме.       Картина была непристойной. Грязной. Идеальной.       Джунхёк привык к смерти. Дышал ею, чувствовал её грубый вкус на губах, как порох после выстрела. Но никогда — никогда — не думал, что захочет прикоснуться к ней так.       Жнец был холодным, как сталь клинка, бездыханным, как пустота между звёздами. И всё же... Командир сжал кулаки, чувствуя, как внизу живота тлеет предательский огонь. Не это. Только не это. Но тело не слушалось. Недавнее воспоминание о том, как его пальцы сплелись с бледными, почти прозрачными пальцами жнеца, как губы коснулись мраморной кожи, всё это заставляло кровь бежать быстрее, горячей.       — «Боже, да что со мной?»       Лунный свет, бледный и жидкий, всё ещё скользил по простыням, выхватывая из полумрака силуэты. Докча повернулся всем телом, плавно, беззвучно, как дым, меняющий направление от тихого дуновения.       Ю Джунхёк замер. Его пальцы всё ещё пахли чужим холодом, а в жилах медленно остывал адреналин стыда. И тогда Ким коснулся его губ. Не поцелуй, лишь прикосновение. Уголок рта, где прячутся все невысказанные слова. Лёгкое, как паутина, касание бездыханных губ к обожжённой щеке. Мужчина почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Не от холода, а от чего-то куда более опасного.       Это было нежно.       Это было невозможно.       Читатель не дышал, но в этом прикосновении была странная, почти живая настойчивость. Как будто он знал. Как будто чувствовал ту дикую, грешную дрожь, что только что сотрясала командира между его бедер.       И в ответ — ничего. Ни упрека, ни насмешки. Только этот ледяной, почти невесомый поцелуй в уголок губ, после которого Ю вдруг понял, что больше никогда не сможет убедить себя, что всё это — просто игра его измученного разума.       Луна скрылась за тучами. В комнате стало темно.       Но губы всё ещё горели.       Дверь распахнулась с резким скрипом, и в темноту ворвался ослепительный луч фонарика, разрезая интимный полумрак.       — Ублюдок-солнечник, ты где-       Голос Суён оборвался, едва свет выхватил из тьмы переплетённые силуэты. Двое молодых мужчин. Простыни, сброшенные на пол. Ю, с взъерошенными волосами и диким блеском в глазах. И он, жнец, холодный и прекрасный, как мраморное изваяние, полуприкрытый рукой командира.       — Прикройся, блять! — выдохнула она, отшатнувшись, будто увидела нечто запретное.       Джунхёк, действуя на автомате, резко натянул край одеяла на жнеца, прикрыв его обнаженное плечо, словно защищая от чужих глаз. Сам же остался открытым, даже не попытавшись скрыть следы своих грехов.       — Заткнись и выйди! — его голос был низким, хриплым, но в нём дрожала ярость.       — О, серьёзно?! — Хан застыла в дверях, фонарик дрожал в её руке. — Ты сейчас на самом деле рычишь на меня, вместо того чтобы объяснить, что за херня тут происходит?!       — Ничего не происходит.       — Да? А то, что ты тут трахаешься с ним? — она ткнула лучом в сторону жнеца, но тот даже не моргнул, лишь медленно повернул к ней пустые, бездонные глаза.       — Я сказал, выйди.       — Ага, конечно! А потом что, мне ещё и глазки закрыть, когда вы тут будете в углу стонать?!       — Ты хочешь, чтобы я тебе рот закрыл?!       — Попробуй, мудак!       Они стояли друг напротив друга — она с фонарём, он — обнажённый, но не смущённый, только разъярённый.       Суён, всё ещё тряся фонариком, яростно упёрла свободную руку в бок.       — А если бы вас не я нашла, а дети?! — выпалила она, будто это последний аргумент во вселенной.       — Дети спят, — как ни в чём не бывало произнёс жнец. — Мои друзья их уложили.       — Что?       — Два других жнеца, — продолжил он, слегка наклонив голову, будто объясняя очевидное. — Читали сказки. Проверили, нет ли монстров под кроватью.       Командир, всё ещё сидящий на кровати, прикрыл лицо рукой, но по дрожащим плечам было ясно — он смеётся, а после окончательно сдался, глухо хохча в ладонь. Девушка же просто стояла, открыв рот, фонарик в её руке теперь освещал потолок, будто в поисках божественного вмешательства.       — Я… я…       — Не переживай, — Докча мягко добавил. — Только классические «спокойной ночи» и легкий морозный поцелуй в лоб.       — Я ненавижу вас всех.       — Это взаимно, — ответил Ким, уже поворачиваясь обратно к мужчине, как будто инцидент исчерпан.       Суён уже взялась за дверную ручку, но на пороге резко развернулась, глаза сверкали ядовитым блеском.       — Поздравляю, босс. Ты всё-таки добился своего. Затащил в постель мертвеца, — её голос звенел фальшивой сладостью, обращённый к ублюдку-командиру. — До чего же ты докатился.       — Не завидуй так явно. Тебе и живых-то никто не предлагал.       — Ой, да мне твои жнецы и во сне не снятся! Хотя стоп... А как ты вообще понял, что он готов к близости? Он хоть дышит? Или ты теперь специалист по трупному окоченению?       Джунхёк медленно поднял на неё взгляд.       — А тебе-то какое дело?       — Просто любопытно, насколько низко может пасть человек, — она самодовольно улыбнулась. — Если честно, я не удивлена. Ты всегда тянулся к холодному: оружие, броня... Ну и вот, закономерный финал.       — Знаешь, а ведь я начинаю понимать, почему твой бывший предпочёл сбежать в зону отчуждения. Хотя, наверное, даже мутанты показались ему менее токсичными.       Девушка побледнела, губы её дрогнули.       — Лучше спать с мертвецами, чем с тобой! — выпалила она, уже не контролируя слова.       — О, значит, всё-таки завидуешь? — мужчина язвительно приподнял бровь.       Они замерли, сверля друг друга взглядами — она, сжав кулаки, он — с холодной усмешкой.       Суён фыркнула и поспешила выйти из помещения.       Докча лениво перевернулся на бок, смотря на мужчину.       — Она забавная, — со смешком произнёс он. — И, в целом, неплохая.       — Ты вообще этого человека видел? Она ходячее воплощение зубной боли! Если бы её характер был ядом, апокалипсис бы наступил на десятилетие раньше!       Жнец знал, как его успокоить. Он придвинулся бесшумно, как тень, и губы коснулись обнаженного плеча мужчины. Легко, почти игриво. Джунхёк сглотнул. Хотел что-то сказать. Возможно, ругнуться. Но вместо этого лишь резко отвернулся, скрывая внезапный румянец. Докча наблюдал за этим с молчаливым удовольствием.       И снова поцеловал его — уже в основание шеи.       Ю аж подпрыгнул.       Но читатель уже отстранился, с деланной невинностью разглядывая потолок.       — Что? Я просто помогаю тебе… расслабиться.       Мужчина фыркнул, но больше не протестовал. Иногда ему кажется, что он сошёл с ума ещё до апокалипсиса.