Жнецы: Семейный тариф

      Ему шесть, и он сидит на подоконнике, болтая босыми ногами, и не понимает ни-че-го.       Потому что свадьба — это как в книжках, которые теперь читает ему папа Альберу. Там всё правильно: белое платье, фата, цветы, и все стоят тихо и красиво, а потом говорят «горько». Там невеста и жених. Там всё гладко и пахнет духами.       А тут… тут странно.       Во-первых, свадьба у них дома. Прямо в гостиной, где ещё вчера они строили крепость из подушек. Теперь вместо крепости гирлянды из старых лампочек, которые Хонг чинил три дня и всё равно половина мигает, и это выглядит так, будто комната подмигивает.       Во-вторых, папа Кэйл в красивой рубашке. Это вообще отдельная история. Теперь мужчина стоит посреди комнаты, мнёт в пальцах пуговицу и смотрит на дверь так, будто собирается идти в бой. Но он не идёт. Он ждёт. И это так странно, что у мальчика внутри всё переворачивается.       В-третьих, папа-учёный. Тот всегда ходит в свитерах, вечно в чернилах, а сейчас на нём что-то такое… парадное? Раон даже не знает, как это называется. Но он смотрит на дверь точно так же, как Хенитьюз. Они стоят в разных концах комнаты, но почему-то кажется, что они уже вместе. Что они всегда были вместе. Просто раньше не знали, как это назвать.       Он крутится между ними, поправляет то одно, то другое, кричит на Хонга, чтобы не смел кидаться подушками, и вообще ведёт себя так, будто она тут главная. Раон смотрит на неё и думает: она тоже не понимает. Просто делает вид, что всё знает. Как и он.       Самое странное — это то, что никто не плачет. В книжках все плачут. А тут все улыбаются. Даже папа Кэйл, который редко улыбался, теперь делал это чаще. И от этого лицо у него становится… другим. Мягким. Как будто кто-то снял с него маску, которую он носил целую вечность.       Раон сползает с подоконника и подходит ближе. Трогает рукав чистой рубашки. Жмётся к нему, как котёнок.       — А ты теперь будешь жить с нами? — спрашивает он тихо.       Кэйл смотрит на него сверху вниз, и в его глазах что-то такое, от чего у мальчишки щиплет нос.       — Я уже живу, — отвечает он. И голос у него не скрипит, как обычно. Он… мягкий. Как у папы Альберу, когда тот читает сказки перед сном.       — А он теперь тоже наш папа? — Раон кивает в сторону учёного.       — Тоже, — кивает мужчина.       — А можно мы будем называть его… — Раон задумывается, морщит лоб, — папа-свитер?       Смеётся сначала Кроссман. Потом его возлюбленный. Потом Он роняет подушки и смеётся так, что падает на диван. Хонг давится чаем и смеётся, кашляя.       А Раон стоит посередине и не понимает, почему все смеются. Он же серьёзно спросил. У него папа Кэйл. И папа Альберу . Значит, надо их как-то различать. А папа-учёный вечно в свитерах. Всё логично.       Потом они выходят во двор. Там холодно, небо серое, и вдалеке всё ещё дымят трубы, старый мир умирал долго и некрасиво. Но здесь, в чистой зоне, горит фонарь, висят те самые мигающие лампочки, и все держатся за руки.       Кто-то говорит какие-то слова. Раон не слушает. Он смотрит на папу Кэйла и папу Альберу. Они смотрят друг на друга. И это… это как в книжках. Только без платья и фаты. Но с тем же самым.       Потом они целуются. И Он кричит: «Горько!» — хотя Раон уверен, что она тоже ни черта не понимает, что это значит. Просто вычитала в книжке.       А Раон смотрит и думает: он бы не хотел другой свадьбы. Даже если в книжках всё иначе. Потому что в книжках не бывает таких пап. А у него есть. Целых два.       И это, наверное, и есть самое правильное в этом разрушенном мире.       Раон завис.       Прямо посреди всего этого взрослого шума, посреди команд старшей сестры, подушек старшего брата, папиных смешков и гирлянд, которые никак не перестают мигать. Он завис.       Потому что увидел кольцо.       Оно было на руке папы Кэйла. На той самой руке, которая когда-то сжимала косу, на которую мальчик лишний раз не заглядывался, потому что она пахла смертью. На той самой руке, которая подхватывала его, когда он падал, и держала так крепко, что нельзя было дышать, но и не хотелось, потому что страшно было потерять это тепло.       Раон всегда знал, что у папы изящные руки. Слишком изящные для того, кто умеет убивать.       Кольцо было аккуратное. Не золотое, не блестящее, как в книжках про королей. Оно было из тёмного металла, гладкое. Серебристое по краям, будто его много-много раз тёрли пальцами. На нём были какие-то знаки — Раон пока что не умел читать длинные слова, но они казались важными. Как те, что папа-учёный писал в своих тетрадях. Только эти были вырезаны прямо на металле, и когда свет от мигающих лампочек падал на них, они жили и переливались.       Раон посмотрел на папу снизу вверх.       — Можно? — спросил тот почти шёпотом.       Кэйл не сказал ни слова. Просто протянул руку.       Младший ребёнок коснулся кольца кончиками пальцев. Оно было холодным, но быстро нагревалось от его тепла. Он провёл по нему пальцем по кругу, по знакам, и на секунду ему показалось, что он чувствует что-то, чего не понимает. Как будто в этом маленьком кусочке металла спрятано что-то огромное. Что-то, что больше него. Больше папы Кэйла. Больше всего этого сломанного мира.       Мальчик поднял глаза. И тут же замер снова. Потому что, глядя на кольцо, он случайно посмотрел выше.       Кэйл как всегда был красив.       Волосы сегодня были распущены. Обычно папа собирал их в хвост или привычно заплетал. А сегодня они падали на плечи тяжёлыми красными волнами. Такими красными, какого Раон не видел больше нигде.       — Ты чего застыл? — раздался сверху ласковый голос Хенитьюза.       Ребёнок моргнул. Понял, что до сих пор держится за папин палец. Отдёрнул руку, спрятал за спину. Щёки загорелись.       — Ничего, — буркнул он. — Просто… оно красивое.       — Что?       — Кольцо, — Раон помолчал. — И ты.       Альберу, который стоял рядом и слушал этот разговор, тепло заулыбался.       Алые пряди волос скользнули по плечам, когда он чуть наклонил голову, и Раон заметил, как папа-учёный смотрит на него. Как смотрят на что-то невероятное. Как смотрят на солнце, которое наконец-то вышло из-за туч после долгой зимы.       — Ладно, — произнёс мужчина, и его голос вдруг стал тихим. — Иди сюда.       Он наклонился и подхватил мальчика на руки. Раон уткнулся носом в папино плечо, чувствуя, как тонкая ткань рубашки скользит под щекой, и вдруг понял: кольцо на безымянном пальце — это не просто колечко. Это что-то, что делает его другим. Не жнецом. Не тем, кого все боятся.       А просто — папой. Красивым с карминовыми глазами и огненно-красными волосами, которые теперь Раон будет гладить каждый раз, когда захочет убедиться, что это всё — правда.       Однако самое интересное началось, когда появился дедушка Рон.       Старый дворецкий возник в дверях гостиной как привидение на балу. Он обвёл комнату взглядом, задержался на пустых тарелках, на гирляндах, которые всё ещё мигали (Хонг так и не починил их до конца), и наконец посмотрел на молодого отца.       И тут ребёнок понял, что сейчас начнётся представление.       Дедушка улыбнулся.       Это была не простая улыбка. Это была улыбка человека, который решил быть выше обстоятельств. Улыбка, которая говорила: «Я, конечно, против всего этого, но раз уж так вышло, я буду мил». Улыбка, от которой у Раона сразу зачесалось где-то внутри, потому что она была слишком правильной. Слишком сладкой. Слишком… дедушкиной.       — Какой чудесный вечер, — сказал Молан, подходя ближе. — Поздравляю, молодые люди. Я очень… рад.       И тут он бросил взгляд на учёного.       Мальчик не знал, как это назвать. Но если бы у взгляда было имя, оно звучало бы как «убийственный». Дедушка смотрел на папу-учёного так, будто тот только что украл семейную реликвию, поджёг библиотеку и забыл выключить утюг. Все одновременно. И при этом продолжал улыбаться.       — Да, очень рад, — повторил дедушка, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего Альберу чуть заметно поёжился.       — Рон, — произнёс устало Кэйл. — Мы уже всё обсудили.       — Конечно-конечно, — пожилой мужчина поднял руки в примирительном жесте, но улыбка его стала ещё шире. И ещё страшнее. — Я просто хочу сказать, что этот… — он повернулся к Кроссману, — замечательный человек теперь официально стал частью нашей… семьи.       Слово «семья» он произнёс так, будто пробовал его на вкус и оно оказалось кислым.       Учёный открыл рот, чтобы что-то сказать, но дворецкий его опередил.       — Я желаю вам долгих лет счастья, — и его улыбка стала лучезарной. Абсолютно невыносимой. — И надеюсь, вы будете так же трепетно заботиться о нём, — кивок в сторону Хенитьюза, — как он заботился о вас.       Повисла небольшая пауза.       — А иначе, — добавил тот, и его голос стал на полтона ниже, — я знаю, где лежат ключи от оружейной.       Раон вдруг оживился и стал переводить взгляды то на двоих пап, то на дедушку.       Альберу побелел.       Кэйл прикрыл глаза ладонью, и малыш готов был поклясться, что видел, как его плечи трясутся от беззвучного смеха.       — Рон, оружейную мы запечатали. Помнишь? После того инцидента с вентиляцией, — напомнил мужчина.       — Я нашёл другой вход, — с той же ослепительной улыбкой сообщил дворецкий.       Тут уже Раон не выдержал и захихикал в кулак.       Кроссман сидел, вжавшись в спинку стула, и выглядел так, будто только что встретил своего самого страшного врага в лице старого дворецкого с идеальной причёской.       — Не бойся, — мягко улыбнулся Хенитьюз, и в его голосе прозвучала такая нежность, что мальчик на секунду забыл, как дышать. — Он тебя не тронет. Он просто… привыкает.       — Привыкает? — переспросил мужчина осипшим голосом. — Он меня четвертовал взглядом!       — Это у него от любви, — усмехнулся бывший жнец. — Если бы ты ему был безразличен, он бы даже не смотрел в твою сторону.       — Утешил, — буркнул Альберу.       — Вы просто поймите, молодой человек. Я присматриваю за ним с тех пор, как он… — дворецкий запнулся, подбирая слово, — стал тем, кем является сейчас. Я видел, как он падал. Как вставал. Как учился быть… человеком. И теперь я должен быть уверен, что вы достойны того, чтобы он отдал вам свою… свою жизнь.       — Я не отдаю, — тихо возразил Кэйл. — Я делю.       Дедушка посмотрел на него. И в этот раз в его взгляде не было убийственной улыбки. Только что-то очень усталое.       — Знаю, — вздохнул тот. — Поэтому я здесь.       Рон снова повернулся к учёному, и его лицо вновь стало непроницаемым.       — Но я всё равно буду за вами следить, — добавил он и снова улыбнулся той самой знакомой улыбкой, от которой у учёного дёрнулся глаз. — Просто на всякий случай.       Раон, который всё это время сидел тихо, как мышка, вдруг сполз со стула, подбежал к дедушке и дёрнул его за пиджак.       — Дедушка, — сказал он, — ты глупый.       Молан опешил.       — Что?       — Папа Альберу хороший, — заявил ребёнок. — Он печенье тайком даёт. И сказки читает. И папу Кэйла любит. Ты просто посмотри, как он на него смотрит! Это же видно даже мне! А мне шесть!       Он упёр руки в бока и уставился на дедушку с видом человека, который только что решил все проблемы мира.       Дедушка смотрел на него. Потом перевёл взгляд на учёного, который вдруг стал очень занят: разглядывал скатерть с таким видом, будто искал там ответы на все вопросы бытия. Потом посмотрел на Хенитьюза, который сидел с распущенными красными волосами, в чистой рубашке, с тёмным кольцом на изящном пальце, и улыбался. Просто улыбался. Как человек, который наконец-то дома.       — Ладно, — сдался дедушка. В его голосе впервые за вечер не было яда. Только усталое, немного смущённое принятие. — Ладно, я понял.       Раон смотрел на всех них: на дедушку, который наконец перестал строить из себя ледяную статую, на Альберу, который облегчённо выдохнул, на Кэйла, который смотрел на своего теперь уже мужа с такой любовью, что можно было ослепнуть, — и думал, что это, наверное, и есть самая лучшая свадьба.       Мальчик снова дёрнул Рона за рукав.       — Дедушка, а можно я у тебя ключи от оружейной потом попрошу? Просто на всякий случай.       — Спать, — произнёс лишь тот.       — Но дедушка…       — Спать, — повторил пожилой мужчина, и в его голосе прозвучало что-то, что не терпело возражений. — Или я сам приготовлю тебе лимонад, как и твоему отцу.       Раон вздохнул. Похоже, оружейная подождёт.       Мальчик стоял в дверях спальни, вцепившись пальцами в косяк, и смотрел на двух мужчин.       Они сидели на краю кровати, ещё в красивых рубашках, но уже без пиджаков, и Альберу что-то тихо говорил, а Кэйл слушал.       Раон хотел войти.       Он хотел забраться к ним на кровать, зарыться носом в папины волосы и чувствовать, как они дышат, и слушать, как бьются их сердца, и спать, зная, что он между ними и ничего плохого не случится.       Он уже сделал шаг.       И остановился.       Что-то щёлкнуло у него в голове. Какая-то маленькая, не до конца понятная ему самому шестерёнка.       Он посмотрел на мужчину. На то, как тот держит за руку Кроссмана. На то, как их пальцы переплетены, и кольца касаются друг друга. На то, как они наклонились друг к другу, и их лбы почти соприкоснулись, и они шептались, как будто говорили что-то очень важное, что никто больше не должен слышать.       И ребёнок вдруг понял.       Не то чтобы он знал, что именно. Он не понимал всех этих взрослых слов про любовь, про близость, про то, что в брачную ночь люди хотят побыть наедине. Он не читал таких книжек, и ему никто не объяснял. Но он чувствовал.       Чувствовал, что сейчас они только вдвоём. Что этот вечер их. Что они ждали этого так долго, что даже он, маленький, это замечал. Как папа Кэйл учился улыбаться. Как папа Альберу ждал, когда он научится. Как они смотрели друг на друга через всю комнату, когда думали, что никто не видит.       Раон понял: им нужно уединиться.       Он отступил на шаг. Потом ещё на один.       Пальцы разжались, отпуская косяк.       Постоял так секунду, глядя на них из полумрака коридора, и в его груди разлилось что-то странное. Не обида. Не грусть. Что-то вроде… понимания. Такого, которое бывает у детей, которые слишком рано научились чувствовать чужие желания, потому что сами слишком долго ждали, чтобы их собственные заметили.       Он не полез.       Хотя хотелось.       Можно было бы влезть, и они бы его не выгнали, потому что Кэйл никогда не выгонял, а Альберу всегда говорил, что места хватит на всех.       Но Раон знал: если он сейчас войдёт, они улыбнутся, обнимут его, спросят, что случилось, и он останется. И они будут лежать все вместе, и он будет между ними, и это будет хорошо.       Но это будет не то.       Не то, что они заслужили сегодня.       Он развернулся и тихо-тихо, на цыпочках, прошлёпал по коридору. Босые ноги ступали бесшумно — навык, который остался с ним с тех времён, когда тишина означала жизнь. Он зашёл в свою комнату, забрался под одеяло, прижал к себе плюшевого дракона, который когда-то пах гарью, а теперь пах стиральным порошком, и уставился в потолок.       В комнате было темно. Тихо. Только где-то внизу, в гостиной, ещё мигали гирлянды. Их свет пробивался в щель под дверью: то красный, то зелёный, то синий.       Раон думал о том, что сегодня папа Кэйл впервые надел кольцо. Что папа Альберу плакал, когда они целовались, и не стеснялся. Что дедушка ворчал, но всё равно пришёл. Что Он сказала тост, который никто не понял, но все засмеялись. Что Хонг радостно хлопал в ладоши.       Раон повернулся на бок, прижал дракона к груди и закрыл глаза.       За стеной было тихо. Но ему казалось, что он слышит смех, шёпот, дыхание своих родителей. И это было хорошо. Это было правильно.       Малыш улыбнулся в темноту:       — Они теперь навсегда вместе. Можно и потерпеть.       И заснул.       А в соседней комнате двое мужчин даже не подозревали, что в коридоре только что стоял шестилетний мальчик, который понял о них больше, чем они сами иногда понимали о себе.       Ребёнок заснул мгновенно.       Это было так странно, что если бы он не спал, то обязательно удивился бы. Потому что раньше сон приходил долго. Он приходил крадучись, как зверь, которого нужно выманивать из темноты. Раон лежал, сжимая в кулаке край одеяла, и слушал. Слушал, не скрипнет ли дверь. Не шагнёт ли кто в коридор. Не прозвучит ли голос — тот самый, скрипучий, низкий, который говорил: «Спи. Я здесь».       Раньше он засыпал только тогда, когда знал, что Кэйл рядом. Где-то, откуда он мог прийти, если Раон вдруг заплачет во сне или увидит тот самый кошмар, в котором всё ещё иногда горел мир.       Без него сон был рваным. Тонким. Он разрывался посередине, и мальчик просыпался в три часа ночи, прислушивался к тишине и не мог понять, почему он один. Почему нет тяжёлых шагов. Почему нет запаха гари и металла, который пах домом.       А потом папа стал человеком.       Раон не понял этого сразу. Но что-то изменилось. Воздух стал легче. Тишина перестала быть пустой. И сны… сны перестали быть чёрно-белыми.       А сегодня, в эту ночь, он заснул так, как не засыпал никогда. Без страха, что вынырнет через час. Без инстинктивного напряжения в плечах, которое он носил в себе так долго, что уже перестал замечать.       Утром, проснувшись, Раон вдруг понял: он не помнит, чтобы просыпался ночью. Совсем. Он не помнит, чтобы вздрагивал от сквозняка. Не помнит, чтобы искал рукой игрушку, проверяя, на месте ли. Не помнит, чтобы вслушивался в тишину.       Он просто спал.       Как спят дети. Как спят те, кто никогда не видел, как горит мир. Как спят те, кто не учился различать шаги по звуку и дыхание по ритму.       Мальчик сел на кровати, потёр глаза и посмотрел на дверь.       За ней было тихо. Но тишина была не той, от которой хотелось спрятаться под одеяло. Она была домашней. Она пахла чаем и утренней прохладой. В ней слышались далёкие шаги дедушки, который уже наводил порядок, и приглушённые голоса пап.       Ребёнок сполз с кровати, сунул ноги в тапочки, которые ему связала Он (один красный, один синий, потому что она перепутала нитки), и влетел в гостиную с криком «Я выспался! Я вообще молодец!», и папа-учёный, который как раз наливал чай, чуть не пролил на себя, а папа Кэйл, который сидел на краю кровати и заплетал свои волосы, поднял на него карминовые глаза, в которых было что-то тёплое. Что-то, что Раон видел всё чаще и чаще.       — Выспался? — переспросил мужчина.       — Да! — сын забрался на колени отца. — Всю ночь! Даже не просыпался!       Хенитьюз (точнее, Кроссман теперь уже) посмотрел на него долгим взглядом. Потом его губы дрогнули, и Раон увидел ту самую улыбку, что так любил.       Мальчик прижался к нему, чувствуя, как папина ладонь опускается ему на голову и начинает гладить. Медленно и спокойно, а после его ласково целуют в макушку.       И Раон подумал: вот теперь всё правильно. Теперь я могу спать. Теперь я не боюсь. Потому что он останется. Потому что он мой папа.