Тыныш(с каз. "тихо")

Род. Насколько это важно? Для Донхёка — это всё. Семья Донхёка прибыла в род Талуд, когда ему было всего три года. Он не помнил ночных переходов, не помнил страха матери, не помнил, как отец умолял старейшин племён приютить их. Он запомнил только чужие взгляды — холодные, изучающие, полные подозрения. И запомнил ощущение, что он здесь чужой. Навсегда. Они были шаманами. А с такими не принято вести дел, с ними не открывают диалог. Их боятся, их презирают. Чужаки, говорящие с духами. Но нашёлся один вождь, который их принял. За день до их прихода в роду Ли Хана умер "белый" шаман. Однако перед смертью он оставил наказ: принять семью изгнанников и женить сына вождя на их омеге — только тогда предки простят его грехи. Ли Хан был самым мудрым, но и самым жестоким правителем рода Талуд. Его люди населяли земли Семиречья — самые плодородные и стратегически выгодные территории. Их земли граничили с великими государствами и пролегали вдоль длиннейших торговых путей. Это было место силы. И место, где судьбы вершились не по воле тех, кто в них жил. И Хан их принял, дал дом, небольшой скот и заключил с шаманом сделку.  Как только его сыну-омеге исполнится 18, он выйдет замуж за его сына. Вольется в их род и поможет избежать гнева предков. -- Шаманы никогда не бывают своими. Люди искали их, когда скот заболевал или когда больной уже не мог подняться, но держались на расстоянии. В их юрту заходили редко. Вожди подносили жертвы духам, но ели отдельно, словно опасаясь, что их пища впитает чуждую магию. Донхёк вырос в этой тени — тени семьи, которая должна была заткнуться и благодарить судьбу за то, что их не выгнали. Отец учил его покорности. «Это твой долг, Донхёк. Этот брак — наш шанс не затеряться в степи». Мать учила быть правильным омегой: нежным, кротким, заботливым. «Омега должен быть тёплым очагом, а не ветром, сметающим костры». Он слушал. Учил. Запоминал. Но в нём, как уголь под пеплом, жила другая правда. Он не хотел быть чьей-то «женой». Не хотел склонять голову перед теми, кто не считал его равным. Он видел, как альфы тренировались с оружием, и украдкой поднимал нож, ощущая его вес в руке. Он наблюдал за охотниками, запоминал, как они выслеживают добычу. Он изучал силу ветра, следил за тенями облаков, запоминал движение птиц. Он хотел свободы. Но что такое свобода для того, у кого с рождения нет выбора? Джено. Джено был частью этого мира, в который Донхёка пытались вписать насильно. Он был сыном вождя, гордостью племени, лучшим среди воинов. Он возвращался с походов, впитав в себя запах крови и песка, с непокорным блеском в глазах. Его уважали. Его боялись. Его любили. Донхёк ненавидел его за это. Ненавидел за силу, которой у него самого не было. За уверенность, с которой тот принимал свою судьбу, в то время как Донхёк отчаянно боролся. Джено никогда не спрашивал, хочет ли он этот брак. Не спрашивал, каково это — быть кем-то, кто обязан принадлежать. -- Ночь была тёмной, беззвёздной, словно сама степь не хотела выдавать его бегство. Донхёк скользил между юртами, едва дыша. Он давно запомнил, где стоят дозоры, какие тропы ведут к реке и дальше — в бескрайнюю степь, туда, где никто не сможет его догнать. Сердце билось так громко, что казалось, его можно услышать за версту. Он шагнул за пределы стоянки, ощутил под ногами мягкую землю, и вдруг — резкий звук, шаги позади. — Ты правда думал, что я тебя не замечу? — Голос Джено прозвучал лениво, но в нём скользил металл. Донхёк обернулся резко, как загнанный зверь. В полумраке его глаза блестели злобой и болью. — Отойди, — выдохнул он. — Нет. — Я сказал… — Ты можешь сказать хоть сто раз, но ты знаешь, что я тебя не отпущу. Донхёк сжал кулаки. Ветер трепал его волосы, холод пробирал до костей, но он не собирался сдаваться. Он рванулся вперёд, но Джено перехватил его движение, схватил за запястье и рванул на себя. — Пусти! — Донхёк ударил его в грудь, но альфа даже не дрогнул. — Я не вещь! Не твоя! Не их! — Ты свободен, Донхёк, — вдруг тихо сказал Джено. — Но ты не будешь скитаться по степи один. Я не позволю тебе умереть. Донхёк застыл. В глазах мелькнула тень сомнения, но тут же погасла. Он снова вырвался, вложив в этот рывок всю силу отчаяния. — Ты не понимаешь! — его голос сорвался. — Мне не нужна эта жизнь! Я не хочу быть частью твоего мира! Джено, не ослабляя хватки, пристально смотрел на него. — А если бы тебя не выдали за меня? Ты бы всё равно сбежал? Донхёк зло засмеялся. — Если бы у меня был выбор, я бы давно уже был в другом месте. Молчание повисло между ними. Ветер завывал над степью, словно насмехаясь над ним. Джено посмотрел в его глаза и увидел в них не просто гнев, а глубокую, пронизывающую боль. — Я не твой враг, — наконец, сказал он. — Ты мой тюремщик, — прошептал Донхёк. Джено вздохнул. Затем, неожиданно, разжал пальцы. Донхёк пошатнулся, но не двинулся дальше. Он ждал, что Джено снова схватит его, остановит, но тот только смотрел. — Если хочешь уйти — иди, — сказал альфа. — Но ты не доберёшься далеко. Ты это знаешь. Донхёк вцепился в край одежды, сжал её так, что побелели костяшки пальцев. Он ненавидел его за это спокойствие, за эту уверенность. За то, что был прав. Тишина между ними была похожа на натянутую тетиву лука. Донхёк шагнул назад, потом ещё один… но так и не смог развернуться и уйти. Джено кивнул, будто ожидая этого. — Пойдём домой, Донхёк. И Донхёк, стиснув зубы, сделал шаг к нему.