Тыныш(с каз. "тихо")

Донхёк не спал. Всё было как всегда: тьма вокруг, тьма внутри. Он лежал в юрте, слушая дыхание родителей, но их тихие всхлипы, даже если и были, его уже не волновали. Он не мог плакать при них. Они бы подумали, что он слаб, что ему страшно. А ему было не страшно — ему было больно.   Больно, потому что его жизнь принадлежала не ему. Больно, потому что он никогда не был желанным в этом племени. Больно, потому что он хотел быть свободным, но свобода всегда ускользала от него, как вода меж пальцев. Больно, потому что даже если бы Джено не существовал, его бы всё равно отдали другому. Когда солнце только начало окрашивать горизонт в розово-сиреневые оттенки, он тихо выбрался наружу. Никто его не остановил. Ему казалось, что они даже рады, что он уходит, потому что не знают, что сказать. Он шагал по ещё прохладной степи, ноги привыкли к утренней росе. Река встретила его как старый друг, её тёмная гладь переливалась мягким светом, обещая покой. И вот только здесь, вдали от посторонних глаз, он позволил себе слёзы. Тихие, глухие. «Я не хочу...»   Не потому, что Джено был плох. Джено был сильным, уважаемым. Он был тем, кем никогда не мог стать Донхёк. Но это была не его свадьба. Это была сделка. Это был долг. Это был конец последним мечтам, что он когда-то мог выбрать свою судьбу. Но кому было до этого дело? Он глухо всхлипнул, сжав руками лицо, пока ветер холодными пальцами не оттёр его слёзы. Джено не хотел этого брака так же, как и Донхёк. Он не горел желанием связывать себя узами с кем-то, кого он едва знал. Он не хотел жениха, которому сам был не нужен. Он не хотел омегу, который смотрел на него, как на клетку. — Отец, он не хочет! — Джено уже не первый раз пытался вразумить старика. — Ты же сам это видишь! — Ты тоже не хочешь. И что с того? — Хан даже не поднял глаз от посуды, в которой тёр специи. — Это ваш долг перед родом. Эти слова вызывали в нём злость. — Это не причина ломать жизнь другому человеку! — Джено ударил ладонью по столу. — Найди ему другого, найди мне другого! Почему именно так? — Потому что так будет лучше, — Хан поднял на него взгляд. — Для нас всех. Джено сжал кулаки. Отец не слушал. Он никогда не слушал. А омега вёл себя, как ребёнок — и это его раздражало. Но в то же время Джено не мог не восхищаться его характером. Он видел его стойкость, его смелость. Он знал, что Донхёк не сломается. -- Они сказали, что это часть традиции. Сказали, что омега должен быть готов к браку, что его дух должен очиститься, что он должен пройти через ритуалы, как проходили многие до него. Донхёк сидел в юрте, пока женщины племени водили вокруг него круги, осыпая травами, и нашёптывали что-то о силе рода, о благословении предков. Они прикасались к его волосам, к его коже, но он чувствовал только одно — он был в ловушке. Каждое утро начиналось с купания в ледяной воде. Потом – ритуалы, благословения, обучение тому, как вести хозяйство. "Как будто я не знаю этого с детства", – раздражённо думал Донхёк. Ему втирали ароматные масла в кожу, заплетали волосы, говорили, каким он должен быть. Но что-то в этом зацепило его. Эти женщины не были слабыми. Они смотрели на него так, как будто знали, что он рвётся на свободу, но всё равно останется. Как будто им было что сказать, но они молчали. В один из дней ему позволили выйти к площади. Там шли приготовления к свадьбе. Мужчины сооружали огромные деревянные конструкции, натягивали на них ткани, разжигали костры. Женщины украшали юрты, раскладывали ковры, готовили еду. Это было не просто событие — это был праздник, который должен был запомниться на годы. Донхёк смотрел на всё это и чувствовал, как его душу сжимает что-то странное. Это племя не просто выдавало его замуж — оно праздновало его плен. — Не смотри так, — раздался рядом голос. Джено. Он стоял неподалёку, сложив руки на груди, и изучал Донхёка. Не со злобой, не с раздражением. С любопытством. — Как? — тихо спросил омега. — Как будто тебя ведут на бойню. Донхёк сжал челюсти. — А разве нет? Джено не ответил сразу. Он посмотрел на площадь, на людей, на их лица. Потом снова на него. — Они радуются, потому что верят, что этот союз принесёт мир. Им нужна эта вера. Как и мне. — Тебе? — Донхёк усмехнулся. — Ты ведь не хочешь этого брака. Джено пожал плечами. — Не хочу. Но он уже случился. Так что теперь мне важно, чтобы ты не был мне обузой. Донхёк сжал кулаки. Хотел сказать что-то резкое, но вдруг понял — Джено смотрит на него не как на обязанность. Не как на кого-то, кем он должен владеть. В его взгляде было что-то другое. Он видел его. Настоящего. И это злило больше всего.   Подготовка к свадьбе заняла недели. Ему шили новую одежду, юрта наполнялась подарками, женщины приносили украшения и благовония. Все улыбались, поздравляли, говорили о счастье и долге. Но внутри всё было пусто. Всё было так, как полагается. Донхёк не бунтовал. Он молчал. Он терпел.   Но внутри, глубоко-глубоко, омега в нём плакал. -- Ночь в степи была беззвёздной, глухой. Ветер шептал что-то в высоких травах, и его голос сливался с далеким воем шакалов. Донхёк шёл босиком, чувствуя, как холодная земля будто вытягивает из него последние остатки сил. Он не должен был быть здесь. Никто не приходил к шаманам без приглашения. В этом племени было две семьи шаманов. Семья Донхёка — потомственные лекаря, светлые шаманы, чьи знания о травах, заговорах и лечении передавались из поколения в поколение. Их считали защитниками, наставниками, их призывали, когда рождались дети, когда люди болели или требовалась мудрость предков. Они не вмешивались в судьбы, не предсказывали, а лишь помогали тем, кто приходил к ним с просьбой. Другая семья была иной — шаманы, что говорили с духами ночи, предсказывали судьбу, приносили жертвы заветным силам. Их боялись, но их слово имело вес. Именно к ним вёл его путь. Юрта, стоявшая отдельно от остальных, была древней, крытая потемневшими от времени шкурами. На дверях висели амулеты, связанные из костей, перьев и бусин. Они звенели на ветру, словно шёпот невидимых существ, наблюдавших за каждым его шагом. Донхёк сглотнул. Он не верил в предсказания. Не верил в судьбу. Но если духи могли помочь ему избежать этого брака, он был готов обратиться к ним. — Ты всё же пришёл, — голос старого шамана прозвучал из темноты. Донхёк вздрогнул, не заметив, как тот появился у входа. Шаман смотрел на него прищуренными глазами, в которых отражался отблеск костра. — Я хочу знать, есть ли другой путь, — твёрдо сказал он. Старик усмехнулся и, отведя полог юрты, жестом велел ему войти. Внутри пахло травами, дымом и чем-то ещё, пряным, тягучим, от чего кружилась голова. В углу, на плоском камне, лежал череп неизвестного зверя, а в воздухе плыли тени, отбрасываемые пляшущими языками пламени. — Ты ищешь свободы, но не понимаешь, чем она тебе обернётся, — шаман опустился на колени перед огнём и бросил в него пригоршню трав. Пламя вспыхнуло выше, и в нём Донхёку почудились очертания фигур. Мужчина с копьём, стоящий на холме. Женщина, держащая младенца. Волк, крадущийся в высокой траве. — Что это значит? — спросил Донхёк, вглядываясь в огонь. Шаман не ответил сразу. Он закрыл глаза, словно прислушиваясь, а потом произнёс: — Духи говорят, что узел уже завязан. Ты можешь пытаться его разорвать, но что будет тогда? Куда ты пойдёшь? К кому? Где твой дом, мальчик шаманов? Донхёк стиснул зубы. Он не знал. Он не мог ответить. — Нет ответа, — тихо сказал он. Шаман посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — Значит, ты уже знаешь правду. Тебе надо ее просто принять.