Тыныш(с каз. "тихо")

Два месяца спустя -- Ночь окутала степь тёплым бархатным мраком, в воздухе витал запах влажной земли и золы. Ветер тихо шептал в складках юрт, покачивая развешенные на верёвках шкуры. Аул спал, растворённый в покое, лишь изредка раздавался сонный всхлип младенца или шорох, когда кто-то во сне переворачивался на другой бок. Омеги уже давно укачали детей в бесыках, альфы затушили очаги, даже сторожевые собаки лежали тихо, свернувшись в кольца. Донхёк не мог спать. Он ворочался, прислушиваясь к звукам ночи, но тревожное предчувствие не давало покоя. Непонятное беспокойство сковывало тело, словно его окутывали невидимые цепи. Он сел, подтянув колени к груди, и вгляделся в темноту за тканевыми стенами юрты. И тут… Тишину разбили в дребезги. Раздался хриплый вскрик, потом лязг металла и топот. Вдалеке замелькали тени, в ночном воздухе разлился запах гари. Донхёк резко вдохнул, почувствовав, как сердце поднимается в горло. — Воры, — выдохнул он, срываясь на шёпот. В ту же секунду Джено, до этого спавший неподалёку, резко вскинул голову. Их взгляды встретились. Он понял всё без слов. Молниеносно, будто ждал этого момента, он потянулся к оружию — луку и стрелам, длинному кинжалу. В ту же секунду за юртами вспыхнули языки пламени. Джено выскочил наружу. Донхёк задержался на мгновение, колеблясь, но потом, проклиная себя, рванул следом. Бой длился долго. Враги не ожидали, что аул поднимется так быстро. Они надеялись напасть бесшумно, но тревожный клич эхом разлетелся по ночной степи, и с каждой юрты выбегали мужчины с оружием в руках. В воздухе свистели стрелы, звон клинков перемежался с криками раненых. Джено дрался яростно, как одержимый. Его меч с каждым взмахом находил цель, но нападавшие не сдавались. Донхёк держался в тени, наблюдая. У него не было меча, но кинжал с рунами лежал тяжёлым грузом в руке. Он не мог просто стоять в стороне. Ему надоело бездействовать. И он вступил в бой. Набег длился почти до рассвета. Когда первые солнечные лучи окрасили горизонт, враги отступили, не сумев унести с собой ни скота, ни золота, ни омег. Из юрт начали выходить омеги. Они искали своих альф, помогали подняться раненым, кто-то уже накладывал повязки на глубокие порезы. Донхёк, весь в поту и пыли, сбивчиво дышал, оглядываясь по сторонам. Где Джено? Он обежал весь аул. Его не было среди тех, кто сидел у костров, перебинтовывая друг другу руки. Он не видел его среди тех, кто с суровыми лицами осматривал трупы врагов. Сердце бешено заколотилось. Когда он ворвался в юрту своих родителей, ему хватило одного взгляда, чтобы понять — дело плохо. Альфа лежал на спине, глаза мутным взглядом блуждали по потолку. Его спина была исполосована кровавыми ранами от мечей, костяшки пальцев стерты в кровь, бровь рассечена, но самое страшное — в его животе торчало длинное копьё. Донхёка замутило. — Донхёк, — голос Джено был слабым, но он повторял его имя, как будто это было единственное, за что он ещё держался. Омега стоял, не в силах двинуться. В голове билась мысль: он умирает. — Если ты не сможешь меня вылечить, — Джено натужно сглотнул, — тогда дай мне умереть в нашей юрте. Долго не грусти и будь свободным, Донхёк. Что-то внутри омеги рванулось. Нет. НЕТ. — Ты не умрёшь, — прохрипел Донхёк, резко разворачиваясь к старшим, которые прибежали сюда также в поисках альфы. — Помогите мне перенести его в нашу юрту. Немедленно. -- Он лечил его три дня и три ночи. Лихорадка была жестокой, жар опаляющим. Донхёк сжимал в руках травы, толок их в пасту, напевал шаманские заговоры, пытался сбить жар холодными компрессами. Он не спал, только слушал дыхание Джено, считал его вдохи. Когда жар отступил, началась новая борьба — заживление ран. Полтора месяца Донхёк менял повязки, смазывал раны мазями, варил целебные отвары. Он не позволял себе отдыхать. Они остались вдвоём. Первое время Джено не мог говорить, но Донхёк всё равно заполнял тишину. Он рассказывал сказки, пел тихие песни, вспоминал смешные истории. Иногда, думая, что Джено спит, он шептал: — Зачем я это делаю, Джено? Я мог бы оставить тебя… я мог бы дать тебе умереть. Но я не могу. Я сам запер себя в клетке. Но Джено не спал. И он слышал каждое слово. Постепенно он начал поправляться. Временами он молча наблюдал за тем, как Донхёк заботится о нём. Ему нравилось это внимание. Оно не было привычным — не как у слуг или почтительных женщин племени. Донхёк был другим. Он не боялся сказать, что ему что-то не нравится, мог спорить даже с теми, кого должен был бы уважать. Он мог быть смелым, но при этом вздрагивал, когда по юрте ползло насекомое. Он был искренним, но очень ранимым. Джено поймал себя на мысли, что ему нравится наблюдать за ним. Но чем больше Донхёк заботился о нём, тем больше он чувствовал себя слабым. Он ненавидел это ощущение. Альфа не должен был быть немощным, зависимым. Он не говорил ничего, но внутри закипало раздражение. Однако он молчал, потому что знал: если скажет хоть слово, Донхёк может просто развернуться и уйти. И он не хотел, чтобы тот уходил.