Не говори никому

После вызова от Оксимирона общий сбор не заставил себя ждать. Слава сидел уже со второй победной кружкой Клинского, делая исключительно неторопливые глотки: напиток должен был раскрыться. На удивление, о самом вызове они практически и не говорили — он послужил лишь хорошим поводом для встречи старых друзей. Не то, чтобы им нужен был особая причина для сбора, но с ней всяко было приятнее. Особенно, когда Слава прокручивал эту мысль у себя в голове: «Я смог задеть Оксимирона за живое!» Это было намного ценнее, чем возможность выйти против него на баттл в грядущем году. Он знал, что какие-то его строки цепляли толпы, но Слава впервые достучался до кого-то лично! Что именно его тронуло из сказанного? Было ли это последней каплей? Или это вообще первое, что услышал от него Оксимирон? Вопросов было немало, однако Слава сразу понял свое главное преимущество — в отличие от своего оппонента, он уже знал про него всё. Каждый косяк и зашквар Мирона Яновича был перед глазами у всех, а значит, собирать материалы можно не так кропотливо. Осталось внимательнее следить за ним в текущий год, хотя — это тоже непростое испытание. Как бы кукуха не отказала от обилия испытанного испанского стыда! Слава отвел взгляд в окно, когда дым от сигареты уколол глаза. Он потянулся, чтобы открыть форточку, и замер, заглядываясь на горизонт. «Погода за окном ништяк: в восторге маринист», — прозвучало в голове голосом Оксимирона. Славе мгновенно захотелось доехать на метро до Василеостровской, дойти до Университетской набережной, разглядывая абсолютно забавных сфинксов, а затем свернуть во дворики и найти сюрприз в одной из щелей или в какой-нибудь водосточной трубе. Карелин прикрыл глаза. Он словно уже был там, не нужно было выходить из квартиры. «Земля — это плоский диск под колпаком дождя, по комнатам волны шумят», — случилась осечка. За окном было абсолютно чистое светлое небо, которое даже не думало что-то смывать. Во всяком случае, точно не сегодня. Мысль Славу абсолютно рассмешила! Ему точно не стоило переживать о подготовке к баттлу. Он вспоминал строки Оксимирона, даже когда просто смотрел в окно, оценивал реальность следом за его голосом. Слог за слогом сопоставлял со своей действительностью, примерял к жизни каждый звук. Славе нужно было только постараться схватиться за весь имеющийся массив и подать его так, чтобы Мирона задело. Плевать, что скажут судьи! Он по глазам должен был бы уловить чужую эмоцию, и это стало бы его главной победой. Если Мирон не поймёт ничего из того, что он собирался сказать, то внутренне это будет намного хуже любого поражения.  — У меня, кстати, тоже новости есть, — улыбнулся Ваня, закатывая рукав белой толстовки. На запястье того было высечено имя прописным шрифтом, словно кто-то не выключил курсив. Когда Слава писал диплом, то по нелепой случайности у него так было расписано три подпункта. — Мы ещё с ней это не обсуждали, но это ахуеть! Безболезненно, кстати. Я даже не заметил, в какой именно момент оно проявилось.  Карелин называл это «запечатлеться». Ведь чужое имя на руке было хуже, чем клеймо. Даже не выведешь ничем! А он узнавал. Не из-за необходимости, у него-то на руке пусто было. Просто стало интересно, а можно как-то стереть начертанное. Высший порядок, конечно, никогда не ошибался (Слава повторял себе это часто), однако люди — существа бестолковые. Они вечно считали, что понимали этот мир лучше его собственных механизмов. А друг как раз устроился бить татуировки. Оказалось, что обращались с подобным часто: закрасить имя мертвой родственной души или с желанием отомстить за что-то. Мастера никогда не соглашались: как минимум, было страшно, к чему это могло привести. На форумах Карелин отрыл, что попытки избавиться от имени на запястье всегда вели к провалу. Они либо не исчезали вовсе, либо проступали вновь. Но в кино, например, нашли решение: они перекрывали имена на запястьях актеров специальным кремом. Если для сюжета было необходимо, то писали новое прямо поверх него гримом. Сам Слава, понимая, что от такого подарка было невозможно избавиться, убедил себя, что Вселенная не могла допустить ошибку в подобном вопросе. Когда он стал старше двадцати, то впервые задумался о том, что хотел её получить. В этом было нечто сокровенное. Единственное материальное проявление связи, которым жизнь связывала всех по праву рождения. Знать, что у кого-то на руке было высечено его имя, было сродни чувству, что где-то в мире всегда был родной человек. Это была победа над одиночеством, а значит, и от смерти.  — Поздравляю, — улыбнулся он, а сам неловко опустил взгляд на свое пустующее запястье. У Андрюхи оно тоже было пустым. И он, в отличие от него, совершенно не переживал! Интересно, а они хотя бы через несколько рукопожатий были знакомы со своими родственными душами?  — Странное чувство, — признался Ваня. — Не так давно познакомились, а уже все предрешено!  — Нам же проще, — ухмыльнулся Замай. Он не объяснял, почему так решил. А Славе казалось, что чем он дольше смотрел на пустую кожу, тем больше сомневался, что подобный порядок действительно облегчил его жизнь. Сколько прекрасных людей встречалось ему на пути! Они так хорошо совпадали, но все неминуемо рушилось, стоило не его имени появиться на чужом запястье. Карелин твердо решил, что для него возможен только один исход: только с родственной душой он начнет строить что-то долгое и прочное. Остальное — пустая трата времени и нервных клеток. К сожалению, именно эти две вещи были самым ограниченным ресурсом в человеческой жизни, и он не был готов раздаривать их всем подряд.  Слава совершенно упустил нить диалога, усилием воли заставляя вернуться себя к друзьям. Физически — он всегда был рядом с ними, морально — то и дело куда-то улетал. Карелин прислушался, стараясь выдать озадаченный вид, словно все это время анализировал историю, рассказанную Ваней. Актер из него вышел не самый лучший: сложно это, притворяться, когда напротив сидели люди, которые знали как облупленного. Однако и Светло, и Замай относились к такому с таким мощным пониманием, что просто не акцентировали свое внимание на его ментальные полеты в сторону Ка-Пэкс.  — На твоей руке тоже однажды появится имя, — шепнул Андрей, когда Ваня выбрался из кухни, чтобы отлить. — Надо просто подождать. Слава рассмеялся, но ничего не ответил. У него на лбу написано, что его парило отсутствие этой метки, поэтому отрицать было бессмысленно. А соглашаться — совершенно несвоевременно. Они, вроде как, собирались по радостному поводу, а не ради попытки решить его проблемы. Натянув маску беззаботности, он отсалютовал Андрею кружкой пива и сделал несколько больших глотков, языком стирая пенку над губой. «Всё будет», — мысленно подтвердил он для себя. Ведь уже все налаживалось! В жизни начиналась белая полоса — его вызвал жид, а значит, он смог достучаться до собственного подросткового кумира. Гена, если верить слухам, уже записывал ему ответку: соответственно, Слава получал неплохую возможность заявить о себе и о своем видении рэп-игры ещё громче. Мир становился приветливее, а судьба благоволила. Карелин даже не мог, по-хорошему-то, найти причин, чтобы распробовать несколько плюшек на компанию. Ему было не от чего бежать: жизнь впервые вкладывала ему в руки всё, что он хотел. Теперь Слава был готов вгрызться в свою реальность зубами и не отпускать её как разъяренный пес самую дорогую сердцу игрушку. К тому же, пусть пока мечта об имени на запястье оставалась несбыточной и далекой, но другую он мог осуществить. Все козыри были в его руках! Рэп-игра могла затрястись под ним с такой же силой, с какой отвергала бесконечное количество попыток «до». Это было хорошо. Ну или, как минимум, вполне неплохо для начала.  «Я люблю тебя, и это вполне неплохо», — прозвучало у Мирона в наушниках хрипловатым голосом, и он с неописуемой яростью сорвал их со своих ушей. Проводки глухо ударились о его тело. Неужели даже у такого пустого и никчемного рэперка было написано имя на руке? Как же тонко он чувствовал любовь! Образы были грязными и неправильными, но настолько точными и реальными, что тошнота подкатила к горлу. Фёдоров всегда страдал легкой формой мазохизма, поэтому вернул наушники в уши и включил трек сначала. Его интересовал только парт Бутер Бродского — он же Гнойный, он же Соня Мармеладова, и он же Слава КПСС. Абсолютно вне форматное творчество, раскиданное между бесчисленными псевдонимами по какому-то сложному принципу, который Мирон никак не мог нащупать, но чувствовал, что он витал в воздухе. Ты взяла моё сердце в аренду. Фёдоров неловко притянул эту историю к себе, спотыкаясь о неточности, но с полной уверенностью, что имел на это право. Пока на руке не появлялась эта абсолютно бесполезная надпись, всё, что у них было — это аренда друг друга до встречи «тех самых», выбранных высшим порядком. Ваня повторял ему бесчисленное количество раз, что подобное не имело значения, и Мирон верил ему, выучился думать также. Однако опыт демонстрировал ему другое. Сколько хороших пар распадалось, когда один из партнеров сталкивался со своей родственной душой? И в этих парах не было биполярника, меняющего своё поведение в зависимости от того, какая стадия наступала. Он не доверял таблеткам, и это точно раздражало Евстигнеева. Состояние можно было корректировать медикаментозно. Но как же страшно было возвращаться к началу своей борьбы! Неужели «нормально» было просто ему недоступно?! Что он выпустил последним? Недо-дисс на Олега ЛСП? Против Гнойного с таким даже выходить нельзя! Ну вот. Он снова отвлекся от сути проблемы. Мирон сделал глоток виски, немного поморщился и отмотал трек к началу. Чужой хрипловатый голос подкидывал ему новые образы для раздумья. Мирон снова и снова обращался к последним строчкам куплета, смакуя их и зазубривая наизусть. «Какой же он!» — пронеслось в голове, но Фёдоров так и не смог окрестить Славу ни одним прилагательным из своей головы. А какой он? Фёдоров не чувствовал в зачитанном на тречке ни искренности, ни живости, ни надрыва, ни боли. Но образы вышли настолько настоящими, — парадоксально, но факт! — что крутились перед его глазами уже далеко не несколько минут. Он мысленно относился обратно во времени, вспоминая свой неудавшийся брак. Тот канул в лету, стерся даже с ленты времени исключительно из-за него. Это сам Мирон убедил себя тогда, что раз имени так и не было на запястье, то это не беда. А потом сам же, собственноручно разрушил этот тихий уголок, изменив. «Всего один раз, ты ведь знаешь какой я», — цедил он. А сам-то Фёдоров тогда понимал, какой он на самом деле? Тогда Мирону казалось, что с другой надпись на руке появилась бы, и на него перестали бы смотреть с жалостью. Он снова и снова воспроизводил сценарий во всех своих отношениях, надеясь на другой исход, однако только с Ваней научился держать себя в своих штанах. Фёдоров осушил стакан до конца и спрятал свою голову под подушку. Носом уперся в матрас, а затылок накрыл мягкой тканью. Почувствовать бы себя снова частью этого мира. Обрести свое тело. Зацепиться за реальность хотя бы одной частичкой своего существа. Ему могло быть доступно хоть что-то из этого? «Помогите», — одними губами вымолвил он в подушку, не зная, к кому конкретно обращался. Падения в такие состояния всегда было стремительным и необратимым. Он сморгнул слёзы. Навязчивая мысль закрепилась прочно: Ваня уйдет от него, как только встретит кого-то, с кем будет шанс получить имя на руке. Ведь сам Фёдоров поступал так бесчисленное количество раз. Разница была лишь одна: сейчас это он был не готов отпускать Евстигнеева из своей жизни. Паршиво, что самого Мирона это никогда не останавливало. «Блять», — беспомощно протянул он, слыша хлопок входной двери в коридоре. Себя нужно было срочно приводить в чувство, пока у Вани не появилось дополнительных причин его оставить. Сколько он уже пропадал на съемках с утра до ночи? Неделю? Две? Время всегда было исключительно физической величиной, однако сейчас оно было настолько абстрактным, что Мирон просто не мог преобразовать его в дни. Он сел на кровати, чтобы Ваня застал его не в самом плачевном виде.  — Ты снова не вставал? — спросил Евстигнеев, прижимаясь плечом к дверному косяку. — Может, всё-таки стоит обратиться к врачу? — уточнил он.  Мирон покачал головой, выключив слабо доигрывавший трек. Он выдернул наушники, и Ваня собрался повторить вопрос, но в этом не было необходимости. Фёдоров наизусть знал, что тот мог сказать. Это была его негласная миссия каждый депрессивный эпизод: уговорить сходить ко врачу. — Я вставал, — протянул Мирон. Однако хриплый голос и необходимость откашляться прекрасно демонстрировала, что по квартире он бродил исключительно призраком, не рискуя взаимодействовать с людьми и разговаривать. — Принял душ. Даже, кажется, выползал в кафе за ужином… глянешь в холодильнике? Там должно было что-то остаться. — Четыре дня назад, — отрезал Ваня. Мирон посмотрел на него непонимающе. Разве это было логичным ответом? Казалось, что он что-то упускал. Нечто важное. — Ты выходил в тот ресторан четыре дня назад, — Ваня скорее объяснил, чем напомнил. Для него эти напоминающие взгляды были не редкостью, к сожалению. — Это было не сегодня с утра, Мирон. Я уходил к часу, и ты ещё был в кровати.  Евстигнеев тяжело вздохнул. Он совершенно не хотел отчитывать Мирона! К тому же, Ваня правда на него не злился. Скорее, он слишком сильно переживал, что эти падения становились все более стремительными и пугающими.  — Ладно, — выдохнул тот. — Чем ты сегодня занимался?  Вместо ответа Фёдоров вытянул наушники из разъема на телефоне и нажал на трек, который ещё высвечивался на экране. Он включил его.  Из динамика раздался чужой голос, звучащий куда менее интересно и объемно, чем в наушниках. «Я люблю тебя, и это здорово, ты принимаешь водного в два короба, и это вводная; смотрим Nickelodeon под бошками…», — накидывал тот на совершенно безвкусно подобранный бит. Брови Вани удивлённо устремились вверх. — Ты целый день слушал треки Гнойного? — все-таки уточнил он, продолжая удивлённо разглядывать чужое лицо. Неужели эти совершенно забавные образы простимулировали развитие депрессивного эпизода?  Мирон выглядел абсолютно истощенным и маленьким на фоне массивной мебели из темного дуба. Потерянный взгляд опустился к ногам, сложенным в позе лотоса. Голова слабо закачалась из стороны в сторону, как у куклы со сломанным шарниром.  — Только этот, — со слабым придыханием признался он. Точно испугался, что его могли отругать за подобное решение. Но Ваня не собирался ругаться, он всего лишь испугался. Всего лишь — ведь для Мирона это было куда менее страшно, чем вновь ощутить себя виноватым за свою поломку. Даже если Фёдоров встал в два часа дня и действительно принимал душ, то все равно он слушал один и тот же трек на протяжении минимум восьми часов. Вот, что по истине напрягало Евстигнеева. Мирон снова циклился, как сломанное радио, и в этот раз превзошел все свои предыдущие эпизоды.  — Трек целиком? — уточнил Ваня, стараясь прикинуть количество повторов. — Только его куплет. Дальше — элементарная математика. Даже если Гнойный читал свой парт на протяжении минуты, то выходило, что Мирон прогонял услышанное свыше 480 раз. Полтысячи прослушиваний за сутки. Вряд ли рэпер мог похвастаться таким прежде, чем его трек был найден биполярником в депрессивном эпизоде.  Голос Фёдорова звучал болезненно и виновато, и Ваня, превозмогая собственную усталость, подошел ближе, залезая на кровать прямо в уличной одежде.  — Ты продолжаешь содействовать развитию его карьеры лучше любых фанатов, — с улыбкой произнёс он, дернув Мирона за длинный рукав футболки. Фёдоров никогда не носил его вещи, но в свой гардероб постепенно приобретал что-то похожее по стилю, выбирая размеры, больше подходящее Ване, чем себе.  Мирон обернулся на его голос, чуть не задев его локтем по носу. Обычно тот был абсолютно точен в своих движениях и грациозен, поэтому неловкость была очередным плохим знаком.  — Я скачал трек, — фыркнул Мирон. Его паранойя не давала думать ему разумно: казалось, что Гнойный смог бы вычислить, кому принадлежали эти прослушивания в сети, и использовать это на баттле. Фёдоров подобной помощи оказывать ему не хотел. Интернет никогда бы не узнал о том, что он слушал сегодня целый рабочий день.  Ваня сдавленно хмыкнул. Он боднул Мирона лбом куда-то под ребра, а затем, уложив длинную руку поперек туловища, помог ему лечь.  — Ну, доктор Фрейд, о чем это свидетельствует? — ядовито уточнил Мирон, ожидая очередной попытки Вани покопаться в его голове. — Ты просто эмоционально перегружен, — улыбнулся тот, стараясь игнорировать всю серьезность чужого недомогания: напоминание о необходимости посетить врача могло привести лишь к ссоре, а не результату. Он потянулся к чужому телефону и самостоятельно выключил играющий на репите трек. — А ещё… тебе явно интересно, что это за тип такой. Ты впервые так тщательно знакомишься с чьим-то творчеством перед баттлом. Такое было вообще со времен независимых?  Мирон закатил глаза. Вывод был слишком сильно похож на правду, отчего Фёдоров злился только сильнее, ненавидя всё, что находилось в этой комнате.  — Я ведь должен сделать так, чтобы его было выгодно разъебать, — пожал плечами он, стараясь сохранить иллюзию собственной невозмутимости. — Какой мне профит от баттла с ноунеймом, верно?  Ваня кивнул, откидываясь на спину. Когда Мирон занимал позицию обороны, разговаривать с ним было невозможно! Как бы Евстигнеев не старался, он так и не сумел разгадать шифр, которым были защищены его крепости: взять ни одну из них так и не вышло. А сам Мирон бессовестно врал, что всё было в порядке. Интересно, он обманывал только его или себя тоже?  — Верно, — все-таки добавил Ваня вслух, поднимаясь с кровати. — Я в душ.  — Сегодня без ужина? — буднично спросил Мирон, так и не сев на кровати. Все его тело налилось свинцом, отказываясь подчиняться.  — Я очень вымотался, Мир, — протянул Ваня. — Может, завтра сходим куда-нибудь? Поужинаем вместе?  Предложение прозвучало настолько естественно и приятно, что у Фёдорова даже появились силы сесть на кровати. Надолго ли этот подъем? Хватило бы его, чтобы завтра выйти из дома и по-настоящему принять душ?  — Что это у тебя? — вместо ответа вымолвил Мирон, по-детски указывая пальцем на широкий браслет, плотно обнимающий его запястье. — Это? — переспросил Ваня, потерянно оглядывая себя. — А! Это… — отозвался он, поднимая руку с браслетом. Евстигнеев подошел ближе, показывая Мирону свою руку. — Пробник мерча, — невозмутимо отозвался он. — Одними зажигалками теперь никого не удивишь, анти-ю выходит на новый уровень: ювелирка. Мне надо его относить несколько дней, проверить, окрасится ли кожа, одежда… не испортится ли он под душем. О! Ну и гравировка, конечно. Надпись на браслете звучало лаконично и коротко: «Самостоятельный монстр». Фёдоров улыбнулся: успехи Вани его радовали куда больше, чем собственные. Мирон кивнул, разглядывая браслет, держа Евстигнеева за руку.  — Достанешь и мне такой? — спросил Фёдоров. Тогда и у него на запястье появится указание на Ваню. Пусть и не от высшего порядка, но намного более ценное: от него самого. — Пока он один единственный, Мир, — произнёс тот, поправляя браслет на запястье, как только забрал свою руку из чужой. — Но если с ним всё будет нормально, то первый из партии будет твоим. Договор?  — Ага. Ваня ушел в душ, и Мирон рухнул головой на подушки. Тишина звучала удручающе, и он даже снова потянулся к наушникам, но вовремя одернул руку. Нельзя было больше! Это уже ненормально.  Евстигнеев не стянул браслет с запястья, когда забрался под горячие капли воды. Изначально этот экземпляр и предназначался для Мирона: тот ведь переживал, что на их запястьях не было имен друг друга. Своеобразное решение проблемы в чужой голове. Однако теперь Ване этот браслет был нужнее, чем ему. Напоминание, что его главный человек в жизни — это он сам, и высший порядок не мог ему указывать.  На следующий день они никуда не пошли. Мирон так и не нашел сил выбраться из квартиры, злился на испортившуюся погоду, а Ваня вновь задержался на съемке. Всё было стабильно плохо, и Фёдоров пока радовался, что не смог пробить очередное дно своей эмоциональной ямы. Однако все было ещё впереди: лопату-то никто не мог у него забрать. Уже взрослый мальчик: сам кормил демонов по расписанию, убирал за своими тараканами и орудовал всей утварью, попавшей ему в руки. Удивительное дело. Он мог все сделать сам! Всё, кроме того, чтобы просто себе помочь.  *** Август начался с ответа Рики Ф на выпад Гнойного. Для Славы это означало одно — баттл состоится. Под биты! Конечно, тем проще для Гены: с частушкой-то в акапельном баттле не победить, но перфоманс явно будет интересным и запоминающимся. Главное, чтобы с публикацией не затянули, как обычно. Сам ответ Карелина повеселил: Рики хорошо сделал. «Ты родился в рубахе и сдохнешь в рубахе, у тебя идёт кровь, даже она идёт наxуй». На последних строчках Слава уже рассмеялся в голос, стукнув широкими ладонями друг об друга от восторга. Ответ классный, мощный, с юмором неплохим. С анализом. Конечно, с желанием побатлиться под биты его оппонент сделал себе же хуже. Неудобно для его любви к костюмам и реквизиту, сделавшими его баттлы более просматриваемыми и запоминающимися. Они, а не текст и панчи, вывели его в топ версуса. Слава мог даже не рассчитывать, что Гена пришел бы на их баттл в костюме католического священника. А Оксимирон?.. Мысль была абсолютно внезапной, нежданной, однако образ настолько ярко вспыхнул у него перед глазами, что Слава часто-часто заморгал. «Надо завязывать с плюшками», — пронеслось у него в голове. Он был трезв, но вот картинка перед глазами словно пыталась убедить в обратном. Карелин затряс головой, но навязчивый образ так и впиявился в память. — Ва-а-ань, — потянул Слава, откладывая от себя ноут. Звук собственного голоса растворил картинку, так долго висевшую в воздухе. — Завтра без меня собирайтесь. Мне хватит уже, я лучше текст на баттл напишу. — Уже к встрече с Мироном готовишься? — Ваня даже не подошел: крикнул также из соседней комнаты.  — Сплюнь! — вырвалось у того в ответ. Зря, конечно, так резко, Светло ведь не знал о том, что создала его фантазия. — Меня Гена ака Рики Ф вызвал! — Это который не хлопал, а дал себе пять?  — Да!  После этого Фаллен замолчал. Он вообще в последнее время больше о чем-то думал и размышлял. Это всё надпись на руке виновата, подкинула благодатной почвы для раздумий. Слава посмотрел на свое пустое запястье. Наверное, сам бы Карелин меньше над чем-то размышлял. Он всегда семью хотел! Даже бы париться не стал: раз уж судьба решила, что именно с этим человеком у него всё сладится, то так тому и быть. А Ваня там что-то взвешивал, размышлял, прикидывал. Вот о чем можно было думать в такой ситуации? Слава бы уже съезжался с внезапно найденной половинкой, если что, то и на вторую работу бы вышел! Но это не про него история: уже сколько раз он видел, как кто-то только переживал из-за имени на запястье. Сам бы он в человека вцепился и ни за что бы не отпустил: это ведь судьба. В прямом, блять, смысле судьба!  Но иногда Славе казалось, что из всех знакомых, он остался бы последним без этой чертовой надписи. У всех она появлялась, в основном, в универские годы. У особо везучих — в старшей школе. А он, точно отпетый неудачник, до сих пор не имел даже намека, кто это мог бы быть. Но жизнь начинала налаживаться: вот уже два фаворита версуса вызвали его. Может, с этого и должна была начаться белая полоса? Где-то в кружке будет нужный человек? Или он столкнулся бы с ним в курилке у семнашки? Слава прикрыл глаза. Ему нужно было спать, а потом идти на работу и сесть за текст в перерыве. Жизнь сама себя не прожила бы, пусть и хотелось немного пожалеть себя. Оксимирон стоял перед ним в рубашке — той самой, с передачи «Вечерний Ургант» — с дебильным принтом. Он смеялся над чем-то, рисуя хуй на шее у кого-то из фанатов, создавших полукруг в семнашке. Толпа громко кричала, и Славе казалось, что его даже никто не замечал. И слава богу! Он ведь не успел ещё подготовить текст, казалось, что до встречи с Мироном на ринге был ещё целый год… почему сейчас? Почему встреча состоялась раньше.  — Почему ты не в рясе? — удивлённо спросил у него Слава, схватив рэпера за локоть, когда тот потянулся пальцами с зажатым в них черным маркетом к очередной шее. — Где католическая ряса? Где реквизит?  Мирон смотрел на него исключительно самодовольно. Он даже не удивился от подобного вопроса! Уголки губ довольно поползли вверх, точно только и ждали подобного. Маркер из рук исчез, и длинные изящные пальцы потянулись к пуговичке на рубашке, освобождая горло. Слава замер. Ещё одна пуговица поддалась пальцам.  — Если хочешь, чтобы я разделся, просто попроси, — ухмыльнулся Оксимирон, расстегивая третью пуговицу.  Карелин разглядел совершенно бледные и несуразные волосы на его груди. От удивления он распахнул рот, не представляя, что ему делать. Его же сейчас весь круг увидит без рубашки! Почему-то это волновало куда больше, чем то, что это мог увидеть сам Слава. Правильные линии, яркая татуировка «1703» на бледной шее… У Карелина пересохло в горле и сбилось дыхание.  — Перестань! Ты сейчас сенсацию всей желтой прессе организуешь… Мирон покачал головой. Он сделал несколько шагов ближе и посмотрел на него снизу вверх абсолютно по-блядски. Взгляд был затуманен. Точно! Он под чем-то… — Про что ты? — уточнил тот. — Мы здесь только вдвоем.  Слава потерянно оглянулся: толпа исчезла, остались только серые невзрачные стены и несколько неоновых вывесок. Он скользнул глазами по его телу вниз, к ремню, а Мирон в ответ схватил его за локоть, стараясь притянуть ближе. От прикосновения точно током пронзило, пуская мелкую дрожь.  И Карелин проснулся. Теперь Слава потерянно оглядывал уже свою съемную квартиру, озираясь в поисках толпы или спрятавшегося где-нибудь Оксимирона. «Да нет ему дела до моей квартиры!» — убедил себя он, однако прозвучало это с уколом небольшого разочарования. Еще сложнее осознать было другое: от вспыхивающих перед глазами ярких образов обнаженной шеи, плоского живота, к которому рубашка прикасалась лишь из-за движений рук, у него встал. Карелин обернулся на часы: часовая и минутные стрелки показывали без пятнадцати минут шесть утра. До будильника был ещё час с небольшим. Он вздохнул и выбрался из кровати, поспешно добираясь до душа. И что такого в этом Оксимироне? Обычный мужик. С красивой шеей и огромными глазищами навыкат. Но, главное, с красивой шеей, на которой аккуратно было выведено «1703».  *** Наступление декабря не принесло Мирону ни радости, ни облегчения. Дни тянулись сплошным пятном, и его состояние пачкало своими разводами каждую новую секунду жизни. Время улетало безвозвратно, скоро нужно будет ехать по городам, а он до сих пор не находил в себе силы вылезти из кровати. Черт. Все шло своим чередом, и Фёдоров даже угомонил своих тараканов, наперебой твердивших, что его мир рушился. У него было даже насколько дней просветления и душевного спокойствия. Он находил силы доезжать до студии на протяжении нескольких недель, а потом сам забраковал весь записанный материл. Пока ресурс был хотя бы на самокритику — день прожит не зря. Однако эти мгновения подъемов тут же сменялись душевными падениями, которые постоянно затягивались по своей продолжительности. Мирон изо всех сил хватался за моменты просветления своего разума, однако что-то снова и снова втаптывало его в состояние паранойи, непроглядной апатии и боли. Он пытался сопротивляться. Больше всего на свете ему хотелось выбраться. Сегодня он даже посмеялся. В сеть вышел баттл Сони Мармеладовой и Рики Ф. Гена сделал ахуенно, но это было ожидаемо. А вот его оппонент сумел Мирона не только удивить, но и довести до приступа смеха. Каким же довольным он стоял в самом начале и, на удивление, это было заразительно! Фёдоров даже ухмыльнулся ему в ответ. А потом тот стал читать. Первый раунд Мирону не очень понравился и совершенно не запомнился, зато как же сам Слава кайфовал, когда читал Гена! Паренек-то действительно горел именно баттл-рэпом. Флипал, смеялся, его качало. Энергия от Сони Мармеладовой шла бешеная. И, конечно же, он снова задел его! «Ты такой же мастер рэпа, как жидок-вагабунд». Ну конечно, разочарованный фанат. Именно про таких Мирон и писал «Кем ты стал». Ничего нового. Но какие же панчи начались со второго раунда! «Анекдоты воровать — ты че совсем парашник? Рикки на бите — бич, проверь бумажник», — на это Фёдоров рассмеялся в голос, а потом даже отмотал на начало раунда. Мирон внимательно дослушал до конца, кайфуя от третьих раундов эмси так сильно, что стал ритмично качать головой. Если Гена делал технично, на уровне, то Гнойный словно и не особо старался, но искренне кайфовал от происходящего. От каждой шутки! Даже колкого панча в свой адрес! Сколько энергии он выдал. Гена выслушивал чужие раунды спокойно, а Соня Мармеладова наслаждалась каждой минутой на битах. «Слава никогда не сможет так зачитать», — говорит Рики, и Мирон мысленно согласился, но если бы он был среди жюри, то отдал бы победу Гнойному за эту бешеную энергию и дикий кайф. Даже стоя в толпе, Фёдоров бы явно больше насладился раундами этого пожирателя хайпожоров. — Ахуенно, — выдохнул Мирон, выключая ролик и откладывая от себя ноутбук. Он откинулся на подушки, прикрывая глаза. «Наш баттл будет просто исторической хуйней, он взорвет интернет к чертям собачьим», — пронеслось в голове у него. Чего греха таить, себя он считал баттл-эмси куда сильнее, чем Гена. Он, конечно, респектовал ему, однако, ключевое в их позициях в игре было то, что это его респектов ждали, а сам Мирон в похвале Рики Ф, Млечного или того же Гнойного абсолютно не нуждался. Если у Окси и развилась чуйка на что-то, то это на годные баттлы. Он готов был поставить свою корону на кон, но его баттл со Славой должен был взорвать. Самое то, что нужно перед стадионным туром, на который его подбивала Женя. Идеальное решение перед баттлом с Дизастером, на который он хотел бы выйти. Стать оппонентом Гнойного — это реально лучшее из всех его последних решений!  — Чего довольный такой? — послышался голос Вани. Мирон потерянно огляделся: тот уже уселся на кровать, стягивая с себя толстовку. И как он не заметил его прихода?  — Прости, я не услышал, что ты пришел, — протянул Фёдоров, захлопывая крышку ноутбука.  — Всё в порядке, — кивнул Ваня. — Так что там у тебя? Скрываешь переписки с симпатичными любовниками? — он смеялся, но Окси все равно недовольно выгнул бровь и посмотрел на него крайне выразительно. — Мечтай дальше, — буркнул Мирон. — Смотрел баттл Сони Мармеладовой с Рики Ф, свежак, только сегодня выпустили.  Он притянул ноутбук к себе и, быстро нажимая на нужные клавиши, вывел на экран видео для Вани. Удивительно, от его присутствия рядом он и баттл воспринимал совершенно иначе, как будто протрезвел. Разве мог этот «чисто потроллить» рэперок сравниться с Рики техникой? Господи, да Гена был на несколько голов выше! Мирона словно вывели из транса. Вот, даже фристайл сильнее. «Панчи про три — ноль, Слава, больше не читай, я знаю, что эту шутку придумал, блять, Замай». Разве это было хоть чем-то хуже? Это же просто разъеб Рики! Всухую он сделал этого выскочку из антихайпа! Почему Мирон не слышал этого раньше?! — Видишь?! Его Гена сделал! Чего мне вообще бояться?  — Но за текст ты бы лучше сел, — хмыкнул Ваня. — С Рики сыграло злую шутку то, что он забронзовел раньше времени. Сам ведь так говорил про его баттл со Старухой. — А я не бронзовел! Фёдоров пронзительно фыркнул, посмотрев на Ваню таким взглядом, точно хотел прожечь в нем дырку. Евстигнеев вскинул голову, убирая волосы со лба, расчесывая их пятерней. Мирон взглядом впился в руку с браслетом. Нет, его не мерч заинтересовал, а то, что скрывалось под ним. Аккуратные тонкие линии.  — Сними это, — холодно потребовал он. — Немедленно сними с руки этот ебаный браслет!  Ваня не стал противиться чужим грубо звучащим требованиям. Состояние Мирона было все ещё нестабильным, и он искренне не хотел портить его эмоциональный подъем такими новостями. Сколько месяцев он успешно это скрывал! Ваня вытащил запястье из браслета и протянул свою руку Фёдорову. Движение было медленным, но точным. Вид у Евстигнеева был таким, словно его вели на казнь. — Кто это? — тихо спросил Мирон, разглядывая женское имя, высеченное на запястье Вани. — Я не знаю.  Он врал, но не чтобы сделать больнее. Наоборот, Евстигнеев искренне надеялся, что просто смог бы успокоить Мирона. Все равно для него эта надпись ничего не значила! Будь у нее хоть какое-то значение, он бы давно ушел. Но Ваня оставался здесь, несмотря ни на что. — Как это ты не знаешь? Ты точно с ней виделся… — Мне никто не говорил, что моё имя появилось на запястье, — он снова лгал, но делал это виртуозно! — Имя мне не знакомо. Думаю, мы где-то случайно столкнулись, даже не говорили. К тому же, раз имя на моей руке, то это ко мне испытали теплое чувство.   Фёдоров был напряжен. Он выпустил чужую руку из своей и теперь точно боялся прикоснуться к нему снова. Мирон только что потерял всякое право это делать. — Как давно? — тихо спросил он. — С лета. — Пиздец!  Фёдоров вскочил на ноги, точно собрался впопыхах собирать свои вещи, чтобы немедленно съехать. Однако квартира принадлежала ему. Разве он мог уехать из собственного дома?! Нет… уехать должен был Ваня. Немедленно! Мирон на автомате распахнул шкаф, слабо осознавая, что он делал. Евстигнеев со спины схватил его в объятия, точно пытаясь отрезвить. — Ничего это не значит, Мир! — Иди нахуй! Нахуй вместе с этими вензелями ебучими!  — Мирон, хватит!  Фёдоров послушно замер. У Вани была абсолютная власть над его тараканами, которые в такие мгновения отнимали управление головой. Он перестал брыкаться в чужих руках, послушно обмяк и совсем жалобно выдохнул. Начался его самый сокровенный кошмар, однако теперь Мирон не спал. — Если я встречу девушку с таким именем, то я не стану с ней даже говорить, ну! — фыркнул Ваня: снова ложь. Но Фёдоров оказался настолько выбит из колеи такой новостью, что всё это было только ради его безопасности. — Мне нужен ты, понимаешь? Мы сами властны над своей жизнью, а не таинственные надписи на руке, Мирон! Плевать мне на эти вензеля!  — А скрывал ты это какого хуя?! С лета, блять, скрывал! На дворе декабрь!  Ваня не выпускал его из объятий. Фёдоров, конечно, кричал и был явно на своем эмоциональном пике, но уже не брыкался. Евстигнеев перехватил его поудобнее. — Я не хотел, чтобы тебе было больно, — объяснил он. — Депрессивный эпизод, а тут ещё я с этой хуйней? Ты бы провалился куда-нибудь, и я бы тебя не достал оттуда! Я не хотел, чтобы ты свалился в рехаб на пике твоей карьеры! Эта надпись никогда ничего не значила, я просто не хотел, чтобы тебе стало хуже. — Зато сейчас мне ахуенно!  Сарказм у Мирона всегда выходил ядовитым. Однако он уже приходил в чувства. В его голове расцветало рациональное зерно, ловко заброшенное Ваней. Успокоение было лишь делом времени.  Действительно, это было очень похоже на Ваню. Он не хотел скрывать. Евстигнеев всегда делал всё, чтобы ему было легче. Конечно, тот не хотел нагружать его ни на пике депрессивного эпизода, ни во время нестабильных состояний. Мирон наконец обнял его в ответ.  — Если это чет значит, то говори сейчас, пока я более-менее стабилен, — буркнул он Ване в плечо.  «Ты? Сейчас? Стабилен?» — три вопроса автоматной очередью ударили Евстигнеева по голове. Мирон хорохорился, а не говорил правду. Конечно, Ваня ему не верил.  — Это ничего не значит. Сколько мы уже вместе, а? — спросил он с легкой ухмылкой. — Такое не меняют на какую-то надпись.  Евстигнеев практически не лукавил. Мирон ведь серьезно значил для него куда больше, чем любое имя на запястье. Он никогда бы не оставил его просто так! Посто из-за надписи, оставленной мирозданием на его запястье.