Не говори никому

Женя знала, что происходящее с Мироном — это мания. Однако заставить его выпить таблетки или, не дай бог, попытаться уговорить обратиться к врачу — это было что-то сродни самоубийству. Фёдоров на своем эмоциональном пике, а значит, резкость и агрессия в ответ не заставили бы себя ждать. Конечно, он уважал её, поэтому часто сдерживался или просто коротко просил не поднимать тему. Женя, также уважая его выбор, принимала эту позицию и старалась не сильно надоедать увещеваниями, веря в то, что однажды здравый смысл бы победил. Конечно, она переживала за него: не давала перебирать с алкоголем и следила за количеством употребленного. Коллеги шутили, что Мирон её побаивался, поэтому и внимательно прислушивался ко всему, что она говорила. Женя старалась найти плюсы. Наверное, им необычно сильно повезло, что Мирон накануне концертов не свалился с депрессивным эпизодом из-за разрыва с Ваней. Более того, не общаясь с Охрой за кулисами, он довольно сносно разыгрывал дружбу на сцене. Фёдоров точно злился из-за вранья и несправедливости, и эта злость подстегивала его работать больше и усерднее. В перерывах между концертами Мирон мало спал и практически не ел: он писал что-то, потом бубнил себе текст под нос, сминал бумагу, кидал её на пол и начинал сначала. Баттл они перенесли на начало августа, Женя надеялась, что таким образом она разгрузит Мирона от эмоциональных потрясений. Тогда можно было надеяться, что конец мании не ознаменуется началом нового депрессивного эпизода. Оппонент, казалось, даже не расстроился из-за смены планов. Правда, по словам Ресторатора, довольно ехидно отметил, что бегать бесконечно от встречи у Мирона не получится. Эти слова Фёдорову никто не передал: Женя слишком боялась лишний раз его задевать или тревожить. Ему и так непросто пришлось! Да и сейчас он был вынужден постоянно наблюдать, как Ваня общался со своей родственной душой по видео-связи или зависал в переписках так сильно, что не замечал ничего в реальном мире. Мирон игнорировал и изолировался, ругая себя за всю злость, что вспыхивала внутри. А Жене было за него настолько обидно, что она однажды стукнула Ваню белым махровым полотенцем по лбу, когда тот слишком мило ворковал по телефону после концерта. Его счастье, что у нее в руках было просто полотенце! Лицо Мирона перекосило так сильно от этих нежностей, что даже вечно уравновешенная Женя пришла в бешенство. Позже она хотела обсудить это с Фёдоровым, но тот лишь отмахнулся: разве можно было запретить родственным душам поддерживать связь? Их ведь связал высший порядок!  В глубине души Мирон даже понимал, что так всем было лучше. Конечно, жизнь он себе усложнил порядочно: всё-таки Фёдоров всегда чувствовал ответственность за своих сотрудников. Бэк-эмси не был исключением. Хотелось, конечно, как-то распрощаться побыстрее, но это было нечестно по отношению к команде. Какой из него мог быть руководитель, если бы он уволил человека из-за личной жизни? Силы воли оставлять всё, как есть, требовалось немерено. Однако Мирон считал, что в таком поведении куда больше силы духа, чем если бы он уволил Ваню за несколько дней перед туром. Зрители ведь его тоже любили! Как это можно было представить: тур без Охры?! Да его бы с потрохами съели! К тому же, странно бы это выглядело: исчезновение Вани из команды сразу же, как он обрел родственную душу. Доверие Мирона было крайне быстро исчерпаемым ресурсом: если уж Евстигнеев врал ему столько времени, то что мешало ему выдать журналистам всю подноготную за жирный чек? Пока что портить их рабочее взаимодействие Фёдоров не собирался. Более того, чтобы слушатели ничего лишнего не надумали, Охра должен был стоять за его спиной на самом ожидаемом баттле года. Для собственного успокоения он отдал одну из проходок Марку. Тот тоже любил хорошие баттлы, а ещё ассоциировался у Мирона с теплыми воспоминаниями из Лондона, поэтому, по задумке Окси, должен был уравновесить нервозность из-за присутствия Вани. Ревность у Фёдорова никуда не делась. Во время тура он видел Евстигнеева каждый божий день, отчего никакая рана не могла затянуться. Вечерами он их зашивал, с утра — распарывал и бороздил все снова. Мирон обнимался с ним на камеру, слушал знакомый запах и ненавидел новые нотки, появившиеся в нем. Всему виной другой кондиционер для белья. Он всегда использовал что-то вроде морской свежести, а от Вани теперь доносился легкий аромат цитруса. По иронии судьбы, у Мирона была аллергия на апельсины! Интересно, Евстигнеев об этом забыл или никогда не помнил? Или это вообще было специально, чтобы продемонстрировать ещё ярче, что всё кончено? Мирон включил в наушниках мини-альбом «Комар-парижанин», чтобы отвлечься от мыслей. Удивительно! Голос Славы КПСС мог его успокоить! «Купидоны дохнут над Невой, ну и земля им пухом! Я обещал: «Мы выплывем», выплыли кверху брюхом», — прочитал уже знакомый голос, и Фёдоров рассмеялся. Откликалось сильно, но от этого становилось только дурнее, и Мирон чувствовал подступающее безумие кожей. Он поставил трек на паузу. — Меня успокаивает голос Гнойного, — произнёс Окси вслух, точно стараясь принять какую-то ужасающую новость. — Ну пиздец. Приплыли. И всплыли, кверху брюхом, блин. Мирон снова рассмеялся. Он заново поставил трек на проигрывание, погружаясь в совершенно простые, но отнюдь не банальные образы. Вся музыка Славы КПСС — это культура протеста. Однозначная, яркая, дерзкая. Слух немного покорежила отсылка на Ваню Нойза в треке. Все-таки его творчество Мирон считал искренним, а Слава над этой открытостью издевался. Их баттл точно должен был стать мощнейшим столкновением архетипов. Насколько разный у них взгляд на рэп-игру, на культуру, на отражение личности в творчестве…  Следующий трек особо ничем не зацепил, но Мирон упорно его не переключал. Скорее старался представить какую-то маленькую квартирку в Париже с облезлыми обоями внутри, но видом на Эйфелеву башню. Надо было бы как-нибудь выбраться во Францию. Была своя трагедия в том, чтобы планировать путешествие в город любви в одиночестве. Однако это даже не расстраивало. Во всяком случае, это значило, что он все ещё мог позволить себе поехать в любую точку на карте.   Смыслы в «Новом Ротшильде» Мирону вообще не понравились, и он скривился. Тема, конечно, поднималась важная, но подана она была так себе. Заиграл финальный трек. Фёдорова сразу зацепил бит. Слава стал зачитывать с секунды шестой, и Мирон расплылся в довольной ухмылке с самого начала: он первой строчкой описал обложку Горгорода! «Король всех скоморохов — это я, что ли?» — задумался Окси, прикидывая, на что могли быть отсылки Гнойного в тексте. Агрессивно вышло, здорово. Мирон наушники из ушей вытащил, оставаясь лежать один на двухспальной кровати кинг-сайз, позволяя себе раскинуть руки и ноги звездой. Подушки мягкие, одеяла ещё прохладные, еле слышно шумел кондиционер. Ощущение единения с окружающим его пространством Мирону нравилось, правда, даже о малейшем спокойствии или гармонии речи даже не шло. Все было наперекосяк и абсолютно вразрез с его планами. С Евстигнеевым он даже не собирался обсуждать их разрыв, хотя тот пытался поговорить, аргументируя это тем, что теперь у них двоих холодная голова. С тем, сколько раз Фёдоров бился ей об стол в своей квартире — вряд ли её можно было назвать прямо-таки холодной, скорее, потрясенной. Просто им было нечего обсуждать: с предателями не разговаривают и мирных соглашений не подписывают. К тому же, Мирона выводила из себя ревность каждый раз, когда он видел взаимодействие Вани с его родственной душой, отчего диалог мог строиться только на речи одного и лаконичным «пошел нахуй» от другого. Фёдоров не знал зачем, но он то и дело листал ленту твиттера, стараясь отвлечься хоть на какую-то новость. А в щебеталке все было по старому: одни и те же споры по десятому кругу, в рекомендованных — сюрреалистичный бред Гнойного под соусом из десятеричных смыслов. Мирон всё из коротких сообщений не считывал, но понимал, что в них точно была пост-мета-ирония. Иначе и быть не могло: это же Слава КПСС! Он же Соня Мармеладова, Птичий Пепел, Бутер Бродский, Валентин Дядька и Комар-Парижанин. Стоп. Последнее — это название альбома, а не псевдоним. Фёдоров закатил глаза: и на кой черт он себе столько личностей создал? Надо было придумать какой-то остроумный панч на этот счёт, однако у Мирона не вышло. Сложно было шутить над человеком, чей голос успокаивал в наушниках ещё несколько минут назад, умиротворяя тараканов. Удивительно, но стадо усатых, обитающих в его черепной коробке, успокоились из-за купидонов, дохнущих над Невой. В номер постучали, и Фёдоров слез с кровати, медленно добравшись до двери. На пороге стояла Женя, и она без приглашения прошла внутрь, сразу присаживаясь в кресло, обитое светлой кожей. — Как твое самочувствие? — спросила она абсолютно буднично, точно это было обычным дружеским диалогом без намеков. Мирон прекрасно понимал, что подобные вопросы рождались из-за его мании, которая могла в любой момент завершиться и уступить место новому депрессивному эпизоду. Такая у них была игра. Они умело делали вид, что он оставался в порядке абсолютно всегда, пока не становилось совершенно невыносимо. Женя знала, что как только Мирон будет готов к искренности, он без лишних раздумий вывалил бы на нее всё, что происходило в его голове. В остальное время требовалось лишь осторожно «прощупывать почву». Сверяться. Проверять. Уточнять. Контролировать. Держать руку на пульсе. Все её миссию называли по-разному, но сама Женя лаконично окрестила её: «Быть рядом», — и за эту формулировку Мирон ценил подругу ещё больше. Она тепло так, подбадривающе улыбалась, легко потянувшись к нему и схватив за ладонь, точно желая привести в чувство.  — Я ещё не решил, что сегодня потрясающий день, чтобы покончить с собой, — дружелюбно подмигнул Мирон, стараясь не позволить всему этому «серьезному разговору» выйти за установленные им рамки. — Смирился со своим положением и не жалуюсь.  — Он свинья. — Сомневаюсь, что поступил бы иначе, найди я родственную душу раньше. Ему просто повезло оказаться первым.   Женя закатила глаза. Конечно, она ему не верила! Мирон на Ваню такими глазами смотрел, когда переставал себя контролировать, что никто в это не верил! Кроме Евстигнеева, конечно же, но его вера была иррациональной с явным желанием оправдаться. — Если ты начнешь меня убеждать, что на самом деле я не в порядке, то легче мне не станет, — напомнил Мирон, расслабленно упав спиной на кровать. — Хочу какое-нибудь шоу с «Горгородом» организовывать… что думаешь?! Можем замутить для начала какую-нибудь викторину, а там финальный вопрос: «Кто убил Марка?!» — Ты сам не знаешь, кто его убил, — фыркнула Женя, скрестив руки на груди. — Понимаешь, викторина — это когда ответ существует хотя бы в теории. Может, рассмотришь другой формат?  — Ледовое шоу!  — Настолько другое? — неуверенно уточнила Женя. — Мы можем, конечно, попробовать…  — А потом можно и концептуальный альбом. Написать ещё одну историю, только теперь дропать треки в абсолютно рандомном порядке! Тогда каждому придется собирать историю по кусочкам… — Вот это уже звучит интересно, между прочим… — Женя явно хотела что-то добавить, однако Мирон перебил её.  — Что-нибудь про квантовое бессмертие, — выдал он, скатившись с кровати так, чтобы голова свисала вниз. — Я тут на днях читал… сознание человека сохраняется, даже если в каких-то ветвях Вселенной его тело погибло. Герой может перемещаться так из мира в мир, постоянно совершая суицид, пока не вернется в первоначальную точку. Первый трек — он же последний. Ты представь! Цикл будет постоянно замыкаться, поэтому историю можно проигрывать бесчисленное количество раз… — Ты записал это? — Лучше, — ухмыльнулся Мирон, переворачиваясь и подлезая к тумбочке. Он вытащил из нее блокнот с плотной кожаной обложкой и кинул его Жене в руки. — Я даже кое-что уже написал. — Ну гений же! Гений, — улыбнулась та, раскрывая блокнот.  Мирон довольно поклонился, не сдерживая улыбку. Он был, как минимум, продуктивен, а значит, уже большой молодец. — Изучи пока имеющееся, — предложил Фёдоров, кивнув на блокнот. — Вдруг, разочаруешься во мне?  — Да никогда! Я пошла читать. — Спокойной ночи!  И за Женей закрылась дверь. Мирон все равно продолжал улыбаться: у него продолжало получаться преобразовывать эмоции и переживания в творчество. Метод был абсолютно действенным, он помогал и отвлечься, и сохранять свою работоспособность.  Фёдоров полез в социальные сети. Инстаграм привычно предложил людей, которых он мог знать. Родственная душа Вани оказалась первой среди них. Мирон тыкнул на иконку профиля. Последний кадр домашний: спящий Евстигнеев. Подпись простая: «Скучаю». Но вот на фоне… окна в пол были закрыты ебучими блэк-аут шторами.  — Сука!  Пытаясь совладать со своей злостью и разочарованием, Мирон начал новый блокнот, продолжая накидывать рифмы к своей задумке. Что-то он сразу придирчиво вычеркивал, но продолжал, не обращая внимания на посветлевшее небо за окном.  Ночь выдалась бессонной, однако силы у Фёдорова были на любые свершения. Когда прозвенел будильник, он отложил блокнот и поплелся в душ. Он потянулся под холодным светом лампы в ванной комнате, пока что всё казалось возможным. Мирон был уверен, что сегодня смог бы выполнить самую сложную задачу: заявить, что это последний тур с ним для самостоятельного монстра. Он дал ему достаточно известности, очереди на съемки у него имелись… Ваня справился бы. Откатать города. Потерпеть его за своей спиной на баттле. И наконец разойтись полноценно! Как корабли в свободное плавание.  Кондиционеры у шведского стола работали на полную мощность. Мирон даже поежился от холода, наконец спустившись в зал. Пахло свежей выпечкой и крепким кофе. Именно так и стоило начать этот день. Уже с чашкой американо и набором из нескольких булочек Фёдоров уселся за стол, где уже лениво завтракал Ваня. По правую руку от Мирона лежал телефон Жени, и он рефлекторно поискал её взглядом у шведского стола. Та задумчиво стояла у сектора с горячим, скользя взглядом от омлета к запеканке и обратно.  — Женя сказала, что ты придумал что-то особенное, — нейтрально произнёс Ваня. — Расскажешь?  — М-м-м, — протянул Мирон, тут же откусив кусок круассана побольше, выигрывая себе время для молчания. Сердце стало стучать быстрее, и Фёдоров прикладывал слишком много усилий, чтобы сохранить невозмутимость и спокойствие. — Сплошные намётки, — помотал головой он. — Нечего ещё рассказывать, я вот к чему.  — А общий концепт? «Не твоего ума дело», — застыло на языке. Хотелось сопротивляться, грубить, хамить и без конца пытаться сделать также больно. Хотя бы на секунду поставить Ваню на свое место! Но Евстигнеев был точно неуловим. Эта метка на руке делала его недосягаемым.  — Это секрет, — уклончиво произнёс Мирон, пожав плечами. — Нагнетаю интригу. — Мне и без интриги интересно, — пожал плечами Ваня, делая глоток апельсинового сока. «А может, у нас ещё и не все потеряно?» — жалостливо уточнил таракан в черепной коробке. Господи, это единственное в мире насекомое, которое умело делать взгляд кота из «Шрека»! — Без интриги не интересно мне, — пожал плечами Мирон, цепляясь взглядом за татуировку на чужой руке. Имя всё ещё пряталось под браслетом. «Может, он не уверен? Не выгони я его, мы бы расстались?» — тараканы подкидывали новые и новые вопросы в топку, разводя костёр сомнения. Перед ним был прежний Ваня. Веселый. Вот, не успел Мирон замолчать, а он уже шутил с подошедшей Женей. «Может, и не стоит его увольнять?» — пронеслось у Фёдорова в голове. Он ведь идеальный член команды. Все его обожали! Ваня потянулся за телефоном, который издал противную трель звонка. Он не расплылся в улыбке, поднеся трубку к уху. Беседовал спокойно, размеренно. Однако Мирон не считывал никакого беспредельного счастья в этом разговоре. В чем смысл этой надписи на руке, если она не была источником неописуемой радости? Господи, эти имена на запястьях только приносили проблемы и портили всё! — Мы завтракаем, — фыркнула Женя, несильно пнув Ваню под столом по ноге. — Ты не можешь поболтать потом?  Евстигнеев закатил глаза, но попрощался. Прежде, чем отложить телефон, он показал Жене экран с отключенным вызовом. «Вот и молодец», — буркнула она, принимаясь за запеканку. Но телефон Вани зазвонил снова. На этот раз он улыбнулся, только увидев знакомую фотографию на экране вызова: фэйри в терновом венце. Мирона перекосило. Так в прошлый раз Евстигнеев не улыбался, потому что просто звонила не она. Внутри всё закипало слишком быстро, намного сильнее, чем Фёдоров мог контролировать. Он попытался встать из-за стола, но врезался в его угол. Ругательство слетело с губ прежде, чем он успел что-либо сообразить. Самоконтроль бежал с тонущего корабля самообладания как самая мерзкая крыса. «Только не взболтнуть лишнего!» — молили его тараканы и, начиная привычно плясать под их дудки, Мирон удалялся из столовой. «Ай!» — послышалось голосом Вани за спиной. Кажется, Женя не сдержалась и приложила его чем-то посильнее.  Если сходить к тату-мастеру и набить себе на руке — типа это все тупой спор —  «Иван Евстигнеев», то Ваня хотя бы задумается о правильности своего выбора? Хоть что-то могло им помочь? С собой срочно нужно было что-то делать… — Я здесь чисто по фану… «Мой противник — это мой старый дикрайдер», — заявил Мирон на интервью перед баттлом. Это всё лишь ради галочки… просто галочки.  Фёдорова разматывало с каждым новым словом, и он даже подумывал последовать примеру Гнойного и натянуть на себя очки, лишь бы не светить перед всеми своими зрачками. Слава не особо верил, что всё это происходило на самом деле. Ему даже на зрачки чужие было похуй! Главное, что Оксимирон не зассал: он стоял напротив и читал что-то абсолютно отвратительное. На Мирона из кошмаров он не был похож совершенно. Холоднее был, сдержаннее, собраннее. И — слава богу! — не раздевался на людях.  — Вот у него есть девушка по имени Саша Дискотека… Саша Дискотека… — Мужик, уже нет, опоздал, — тут же вырывается у Карелина. Почему ему так важно было донести, что её уже нет? Давно не было, по-хорошему. А Мирон снова схватил за плечо, продолжая свой раунд, и Слава заткнулся, прикрыв глаза. Текст струился дальше и дальше, вот, уже рассказал, что бросил группис. Карелин не понимал ничего про историю о GOLDEN RESORT, однако это и интересовало его меньше всего. Мирон был с закатанными рукавами, часы на одной руке, но ничего не скрывали, свободно гуляя по руке. Слава всё старался разглядеть: есть ли на них имя? Но никакой метки не было!  А Мирон все продолжал его трогать. Свалился на него, хватаясь за сердце. Стоило ли его поддержать? Но пока Слава соображал, тот уже поднялся, отходя к своей стороне. Карелин уже пожалел, что скинул очки в толпу: с ними было бы проще скрывать свои эмоции. Слава уже предвкушал свою победу, одно грустно — Мирон совершенно не говорил про него, убивая весь азарт.  Окси спиной ощущал взгляд Вани, и это выводило из себя. Он то старался схватиться поудачнее за Славу, чувствуя слабость в конечностях, то отходил назад, благодаря Марка, что тот смог приехать. Ему срочно нужен был перерыв. Супергеройский костюм баттл-мс слезал от количества употребленного. Текст неустанно путался в голове. Он точно хотел сказать об этом? Это вообще было в его тексте? Слава стоял уверенно и спокойно, глотая пиво из стакана. Нужно было признать: его энергия сбивала с ног. Если на экране это заряжало, то стоя напротив, Мирон не мог с ней справиться, переварить её и выплюнуть. Гнойный горел баттл-рэпом, это, блять, чувствовалось! И он заслуживал за это респектов. Слава веселился, отзывался, даже позволял за себя держаться. То ли ему было настолько плевать, то ли он был готов помочь, если Мирон почувствовал бы себя еще хуже. Взгляд только тух и тух с каждой новой его строчкой. Славе становилось скучно, кажется, он ожидал от него большего. На самом деле, Карелин надеялся на то, что получил бы больше внимание к своей фигуре. Но внимание он получал только физическое: Оксимирон его трогал, хватал за волосы, кричал в лицо. Говорил Мирон постоянно мимо и невпопад, совершенно не вспоминая, зачем они тут все собрались. Фёдоров хватался за энергию Славы, а не за его тело. Ему казалось, что она ощутима, вот, он её касался. Именно эта энергия кричала ему в наушники, заставляя держаться. Разве он мог шутить над ним сейчас? Мирон начинал фристайлить через каждые четыре строчки, потому что выученный текст ускользал от него. А вот энергия Славы оставалась здесь, рядом с ним. Мирон обнаружил, что больше не чувствовал взгляды Вани. За этим клубком энергии он не ощущал ничего, только Карелина. Ему все равно было: даже если он сейчас проиграл бы, то пусть. Главное, что эта энергия могла продлиться ещё раунд… Мирон хотел стать ее частью, пытался зарядить Гнойного своим огнем, но тот словно не оценил его старания совершенно. Только беспокойно следил за его передвижениями по кругу, словно боялся, что Окси мог упасть. Фёдоров подзывал его к себе двумя руками перед третьим раундом, больше желая ощутить приближение этой энергии. Какой же ахуенной она была! Слава заряжал всех вокруг своей бешеной харизмой. Мирон не видел её на видео в сети, но сейчас ощущал каждой клеточкой. Третий раунд Гнойного просто взорвал, зажег, разнес. Фёдорову было плевать на всё вокруг, он хотел слушать Славу и чувствовать эту атмосферу бесконечно. Даже тараканы послушно внемли каждому слову. Но разве Мирон мог сдаться? Мог не уколоть?  — Пить из одной не буду, — выдавил он, делая несколько шагов назад, вырываясь в реальность из этого вакуума сногсшибательной энергии.  Слава слушал мнения судей вполуха, особо не вникая в их слова. Его псевдонима в конце было достаточно. А слушать оценку новых людей в культуре — конченный зашквар. Он только в конце протянул руку своему оппоненту, сжав его ладонь покрепче и произнёс вслух: — Респект тебе. Слава ждал магии. У них двоих были открыты руки, но у Мирона на запястье не вспыхнуло резко: «Вячеслав Карелин». Или Машнов. Слава не был уверен, что паспортный стол оповестил судьбу, что он сменил имя. Неужели провал? Неужели Оксимирон — это не его родственная душа? Плечи опустились. «Ещё ведь афтепати», — шепнул ему Светло, похлопав по плечу.  — Ахуенно! — крикнул он громче, надеясь, что его шепот остался незамеченным.  Слава кивнул. Действительно, ещё не вечер. Мирон уже скрылся в толпе фанатов из версуса, не обращая на гогот и крики никакого внимания. Карелин хотел его догнать, но толпа поглощала, оглушая поздравлениями и восхищениями. Суки! Слава не находил повода подойти к своему оппоненту. Он с довольной улыбкой принимал лавры и почести, продолжал глушить пиво, только лишь взглядом отыскивая Мирона. Рядом с рэпером постоянно кто-то был: пил с ним, хлопал по плечу. Ни Маркул, ни Ресторатор даже не думали отползти куда-нибудь. Только Рудбой со своей девушкой были вдалеке от всей компании. — Могу заорать, что пожар, — пьяно выдохнул Ваня, поймав очередной разочарованный взгляд друга на спину жида. — Я сам… — Только кричи погромче! А то не услышит!  Но Слава отмахнулся. Не собирался он орать ни про какой пожар! Надо было просто посмотреть на чужую руку: мало ли, спустя время теплые чувства Карелина сработали. У него было куда больше идей, что можно было сказать Мирону.  — Когда организуем передачу шапки Мономаха на мою бренную голову, император? — спросил Карелин, врезаясь спиной в барную стойку. — Императоры после Петра даже не надевали эту шапку, неуч. — Это образ! Как у твоего Гумилева. На вручении прочтёшь мне ещё че-нибудь? Только покруче матерной считалочки и стишочков. Лады?! — Тебе тоже прочитать девочку-пиздец? А разве не «нахуй мейнстрим»?! — Мирон просто потрясающе передал его интонацию, несмотря на пьяно заплетающийся язык. Он даже схватил сам себя за грудки розовой рубашки!  — Нахуй мне не сдалась твоя девочка, Мирошка, — ухмыльнулся Карелин. — Интересует качественная читка. Проорешь мне на ухо «Сагу об орлах и канарейках»? Слава всё пытался разглядеть чужие запястья. Набьют себе татуировок, а людям в поисках своей родственной души потом страдать! Но, кажется, на них было чисто.  Постепенно вокруг них собирались другие гости тусовки. Каждому зеваке было интересно, о чем новый король решил поговорить с побежденным оппонентом. Мирону такое внимание совершенно не нравилось, оно раздражало похлеще пищащего над ухом двухметрового комара. — Слушай, Гнойный, — его нужно было поставить на место перед толпой. Так, чтобы больше не возникал, не задавался и не приставал. Мирон хотел отбить у него всяческое желание приближаться к себе. Особенно сейчас, когда Ваня в одном из углов целовался со своей девушкой. — Ты — говно бесталанное. Моя просьба для тебя актуальна так же, как и для толпы блоггеров на версусе. Указывай автора текста.  — Ты чо упоротый? — Слава ожидал от него чего угодно, но не обвинений в том, что он пользовался услугами гострайтера. — Опять захотел помахать желтой папочкой?! Фёдоров закатил глаза. Он схватил салфетку и начертил на ней одиннадцать цифр своей счастливой ручкой, которую вечно таскал с собой. Подарок Вани, между прочим.  — Передай мой номер парнишке, который написал твой текст на меня, — заявил он, вальяжно, движением одной кисти протянув салфетку Гнойному. Слава её резко вырвал из чужих пальцев: вот они, одиннадцать цифр, которые не смог заполучить Замай через Ресторатора. Но он не мог позволить себе убрать ее в карман с видом победителя. Карелин показушно порвал ее напополам перед самым носом Мирона, начиная ржать. — Все сомнения в авторстве моих текстов надо было на баттле высказывать, а не стишки декларировать, дебик, — произнес он, пожав плечами. — Если не можешь смириться с поражением, то это только твоя проблема. Толпа взревела. Вроде бы баттл закончился, но зеваки вокруг то и дело возвращали их на ринг. Не будь рядом людей, согласился бы Мирон поговорить с ним по-человечески?! Карелин ведь не мог знать, что истинная причина злости Оксимирона целовалась в углу со своей родственной душой. Причина, которая какого-то хуя согласилась на блэк-аут шторы в новой квартире!  Слава поднялся со стула, засунув обрывки салфетки себе в карман джинсов. Он не мог упустить этот шанс: номер Оксимирона был у него в руках! Ну, точнее, в штанах, но это звучало бы куда более странно. Добравшись до друзей, Карелин первым делом дернул Ваню за локоть, шепнув, что имени на чужих руках так и не разглядел.  — Вы дома не хотите продолжить отмечать? — предложил Слава, желая поскорее съебаться с этой вечеринки.  А вот Мирон провел почти всю ночь у барной стойки. Он уезжал среди последних, еле-еле держась на ногах.  На утро Фёдоров был готов самолично отрезать разрывающуюся голову от шеи. Он прижал запястьями глаза, болезненно реагирующие на дневной свет. «Что?» — появился удивленный вопрос в его мыслях. Ему ведь точно не показалось! Тараканы зашевелились активнее. Мирон задумчиво оторвал руки от век, замечая появившуюся надпись. Он далеко не сразу осознал, кто это был… — Сука! Сука! Сука!