Не говори никому

Страдания — это удобно. Вот почему люди предпочитают именно их. Счастье требует усилий.

Дэвид Вон

Женя советовала проветриться. Мирон подошел к её мнению основательно, выполняя порученное крайне усердно. Настолько, что свою голову остужать он собрался в Берлине. Фёдоров искренне старался не придавать никакого значения истории, которая приключилась с ним за последний год! Он пытался не думать ни о разрыве с Ваней, ни об имени Славы на своей руке. Хотя совершенно не мог о них забыть! Эти двое прочно засели в его голове и мучали по очереди, каждую секунду мучали. Разница между ними была лишь в том, что с Ваней Мирон общался, а Слава ему навязчиво мерещился. Он пил в баре, смеялся о чем-то легком и незначительном с Евстигнеевым по телефону. А потом замер. Показалось, что Слава — да, такая же каланча! — двинулся к выходу из заведения. Мирон оставил на барной стойке купюру, вызов сбросил, а сам поплелся за быстро удаляющейся фигурой.  — Слава! Слав, — звал он, пока наконец не поравнялся с человеком на светофоре. Он прикоснулся к чужому локтю, а потом обомлел. Перед ним был не Карелин. — Обознался, извините, — разочарованно произнёс он, а затем поспешно добавил. Разве были причины расстраиваться, что он не встретил своего оппонента? Судя по реакции в грудиной клетке, они были весьма основательными. — Ich habe einen Fehler gemacht, entschuldigen Sie. Sie sehen aus wie jemand, den ich kenne. «Вы похожи на кого-то, кого я знаю», — это было самое точное описание уровня их с Карелиным общения. Точнее, его полного отсутствия. Мирон вернулся в свой номер в отеле, но Ване так и не перезвонил: не хотелось. Он улегся в одежде на кровать, буравя пристальным взглядом синих-синих глаз потолок. Евстигнеев умело портил ему настроение: недавно вообще заявил, что они дружат. Friends with Benefits, блять! В прошлом, конечно, но ещё совершенно не далеком. А Фёдоров по глупости своей величал это любовью и отношениями. Разве можно было дружить после всего? Слава настроение ему, между прочим, тоже портил. Только если Ваня раздражал действиями, то Карелин бесил фоново, за компанию. Спьяну он на него разозлился, что тот был в Санкт-Петербурге, а не поехал за ним в Берлин. Уничтожая бутылку коньяка, Мирон долго и упорно беседовал с меткой на своей руке, доказывая Славе, что он — козел. Появился в его жизни так не вовремя! Так филигранно всё испортил! А сегодня — вот ещё новости, конечно — Карелин ему причудился среди гостей бара. Мирон до сих пор не понимал, зачем побежал его догонять. Даже если бы это был настоящий Слава, то что он мог ему сказать? «Мне жаль, что тебе не повезло с родственной душой», — наверное, это было бы самым честным признанием. Достанься Карелину тот же Ваня, всё бы у них уже было хорошо. Евстигнеев, как показала практика, метку эту очень ценил. А разговоров-то было!  То ли уязвленное эго, то ли тяга к стабильности все портили. Ваню отпустить было невозможно. Мирон противно морщился от слова «дружба», но продолжал общаться, существуя на энергии чужого юмора и хорошего настроения. У Евстигнеева всё было хорошо. Вроде как, собирался жениться. Его Ваня на ком-то женился! А его Слава уже даже в телеграмм свой веселый бред не строчил. «Да кто ж из вас мой-то», — запутанно и пьяно спросил у потолка Мирон. Вроде как, всё понятно было: надпись на руке отвечала на вопрос однозначно. Но вот сам Фёдоров не был уверен, что согласился с решением высшего порядка. Он ведь был так сильно убежден, он ведь чувствовал всем телом и душой, что Евстигнеев — его родная душа! Почему вдруг ей оказался не он, а Вячеслав Машнов? Его крупно обманули, и Мирон отчетливо ощущал, что проиграл судьбе просто всё, что у него было. Фёдоров заключал сделки сначала со своими тараканами, затем — с совестью, а в завершении с самим дьяволом, но Славе не отвечал. А он настырным таким оказался! Вот уж верно его окрестил на баттле: бойкий и ласковый. Писал до последнего в пустоту! А заблокировать Карелина рука не поднималась. Он, самое главное, умел веселить. Мирон даже перечитывал его шуточки в диалоге, когда алкоголя в организме откладывалось достаточно. Очаровательный он всё-таки. Глупый по-детски совсем, но такой прелестный! «И почему ты, зараза, сейчас не в Берлине?» — пьяно подумал Фёдоров, но так отчетливо эта мысль засела в его голове, что приняла физическую форму в переписке. Слава даже ответил не сразу! Может, не стал глупить и воспользовался его советом: грелся в фанатском внимании. А потом всё-таки ответ пришел: «Так меня не приглашал никто». Это печаталось обиженно? С претензией? Или от балды? Мирон напрягся, формируя образ Славы перед своими глазами. Скорее всего, просто так он это написал. Такие ядовитые люди не умели обижаться: собственная желчь вырабатывала иммунитет к чужой. Мирон это знал не понаслышке, он это и по себе прекрасно видел. «А ты догадаться не мог?» — уточнил у него Фёдоров. Коньяк в пустом желудке, а значит, и сам Мирон были уверены: в отсутствии Славы в Берлине был виноват самолет, который его сюда не привез, и сам Карелин, который не додумался прилететь. «Я разгадывал другие еврейские тайны, уж извини», — высветилось на экране. Мирон сам не ожидал, что это могло его задеть! Но по самооценке замечание проехалось больно. «А эти еврейские тайны не смутились, что у тебя на руке моё имя?» — ядовито спросил он. Фёдоров прекрасно осознавал всю никчемность ситуации! Сам Славу к себе не подпустил и ещё подсказал, чем заняться, а теперь ревностно ехидничал, точно имел на Карелина хоть какое-то моральное право. «Мои еврейские тайны не раскрывали причину, почему молчали столько времени. Вот я голову над причиной и ломал», — совершенно беззлобно, даже беззубо ответил Слава. У Мирона даже зачатки интереса как-то растворились. Он мысленно молил Карелина послать его нахер, заблокировать, обвинить во всех грехах.  — Я ведь заслужил, — проскулил Мирон сквозь плотно сжатые челюсти. — Я ведь заслужил, Сла-а-ава.  Только вот тот его мольбы не слышал. А тараканы только сильнее возмущались. Они ведь давно решили на своем совете: это не Ваня ушел, это он его проебал. Кто бы вообще вытерпел такое отношение к себе? Кто бы справился с настолько затяжным депрессивным эпизодом? Это Мирон — мудак, который Евстигнеева не ценил и за дверь выставил. Это он был во всём виноват! А Слава, сволочь такая, теорию не подтверждал. На сообщения даже более-менее дружелюбно отвечал, покладисто. Не вычеркнул, не заблокировал, не свалил к группис. Его только одно держало — эта метка дурацкая. А значит, от нее следовало избавиться, и Мирон мог насладиться ролью козла отпущения. Он бы с удовольствием взвалил на себя все грехи за род человеческий и потерялся среди песков пустыни. Только вот в Берлине, к сожалению, никакой пустыни поблизости не было. «Всё? Твоей болтливости хватило на три сообщения?» — прилетело следом от Славы, и Мирон ухмыльнулся. «Я сегодня мужика какого-то с тобой перепутал. Бежал за ним половину улицы. Вот он ахуел», — написал отстраненно Фёдоров. «Надеялся, что ты в Берлине», — добавил он. Теперь настала очередь Карелина молчать, хотя две синие галочки свидетельствовали о том, что он прочел сообщения. В Берлине было проще. Их тут никто не знал! Мирон на время смог забыть о необходимости прятать имя на своей руке. Когда вернется в Петербург, с ней пришлось бы что-то делать: прятать или маскировать. А сейчас не нужно было. Даже со Славой можно было говорить! «Ты реально хочешь, чтобы я прилетел?» — наконец пришло от Карелина. Мирон уверенно кивнул, но написал другое. «Просто делюсь своими старческими приколами. Вот, галлюцинации пришли. Деменция скоро», — сообщил он. «А жаль. Я никогда не был в Европе, не отказался бы от экскурсии по городу», — отписался Слава довольно шустро, точно и не вычитывал каждое свое сообщение перед отправкой. — Ну так приезжай, — протянул Мирон, отрывая взгляд от экрана телефона и впиваясь им в татуировку на своей руке. «Делай, что изволишь», — гласила та. А ниже — имя Карелина. Символично. — Пожалуйста, прилетай!  Только Слава ещё не научился читать его мысли, хотя сверля пустой диалог был уже близок к получению навыка телепатии. Вместо ответа Фёдоров открыл камеру на телефоне и включил видео. Он высунулся в окно по пояс, стараясь захватить побольше города в кадр. — Вон там, не видно нихуя уже, но там, вдалеке — здание рейхстага. А из того, что поближе… бля, да просто город. В нем гулять надо, а не историей заниматься, Сла-ава, — если бы не странно растянутое имя, которое Мирон раз за разом пробовал на вкус, произнося вслух, то никто бы и не догадался, что он вусмерть пьян. Но видео Фёдоров все равно ему отправил. Карелин все равно не был похож на того, кто отчитал бы его за алкоголь. «Так это не деменция, Мирон Янович, а опьянение! Не беспокойтесь, о старческих приколах вам придется думать только с утра», — отозвался Слава. Он только лишь посмеялся. Ну вот, нормальная реакция! Без всякой тупой заботы или нравоучений. Даже шутка про похмелье. Даже не отругал, что Мирон по пояс высунулся из окна ради этого видео. «Зачем ты за мной бежал? Ну, за мужиком, которого принял за меня», — дописал Слава. «Не знаю», — признался Фёдоров. А что он ещё мог ему сказать? Врать не хотелось, а всей правды о себе Мирон до сих пор так и не выяснил. «Ещё не все купидоны сдохли над Невой?» — спросил он. Слава, наверное, опешил, что Мирон был в курсе этой строчки. Карелин подозрительно долго печатал: значит, он стирал текст, а потом набирал его сначала. «Это потепление?» — осторожно уточнил Гнойный. Как скромно! Всего два слова! «Коньяк, Слав. Это всё коньяк», — честно признался Фёдоров. «Я могу тебе позвонить?» — учтиво поинтересовался тот. «Не стоит», — написал Мирон в ответ. Слава написал что-то ещё, но Окси больше не прикасался к своему телефону. Поступило несколько сообщений от Вани, и его настроение мгновенно улетучилось. Пришло осознание, что с утра он пожалел бы обо всём, что мог сказать Славе под действием коньяка. Зачем давать пареньку лишние надежды? Как только Мирон протрезвеет, шансов у них тут же стало бы меньше нуля. На утро не было стыдно. А от Славы сверху пришло ещё сообщений пятнадцать, но Мирон их даже не прочел. Он лениво спустился за кофе к шведскому столу, а затем долго размешивал в чашке несуществующий сахар. С Ваней Фёдоров тоже разговаривать перехотел. Вот так и приходилось существовать: с бешеными сменами настроения. До возвращения домой надо было хотя бы попытаться побыть и без Вани, и без Славы, а не бесконечно метаться между ними. — Какой же я идиот, — тихо простонал Мирон в свои руки. Фёдоров совершенно не мог разобраться в себе, а помочь ему было некому. С Ваней всё было кончено, он не надеялся вернуть его, но все еще было так больно! За что тот его предал? Почему? Зачем врал? Мирон вспыхивал ревностью, злился на влюбленные истории и снова шел в бар. Ему срочно нужно было разорвать этот порочный круг! Но как? Он даже к Славе на баттле в первый раз прикоснулся с мыслью о реакции Евстигнеева на происходящее. И что его так к Ване привязало? Почему не получалось полноценно переключиться на Карелина? Что он делал не так? Надо было просто исключить эти два раздражителя на время, а потом посмотреть, что из этого будет. Внутреннее сопротивление не справилось. Вечер Мирона заканчивался по выученному сценарию, только в этот раз он всё-таки позвонил Славе.  — Привет, — заплетающийся язык даже стал слушаться. — Сегодня я никого с тобой не перепутал. — Намекаешь, что уже в шаге от трезвости? — осторожно посмеивался Карелин. — Если я всё-таки звоню тебе, то вряд ли, — а вот голос Мирона звучал отнюдь не весело. Слава даже напрягся на другом конце провода.  — Ты пишешь мне только тогда, когда пьян? — догадался его собеседник.  — А пьян я бываю презрительно часто.  Карелин молчал в трубку. Жук слова подбирал, чтобы с ним общаться! Мирону это не нравилось, но он решил не учить Гнойного жизни и хорошему тону. — А на трезвую… почему нет? — Сложно это, Слав, — протянул Фёдоров. — Воли нет. Духа тоже. — Пугаю тебя?  — Наоборот.  Мирон ненавидел себя за то, что Слава, на котором он поставил крест, успокаивал его своим голосом и глупыми шутками. — У нас слишком пиздецовое взаимодействие для родственных душ, — хмыкнул Карелин.  — Со мной всё превращается в пиздец. — Ты мне расскажешь?  Мирон молчал в трубку две с половиной минуты. Слава даже несколько раз проверял, не сбросил ли тот звонок, но вызов продолжался. А потом Фёдоров рассказал. Коньяк хорошо развязывал язык, и спустя час диалога Карелин знал всю несчастную историю чужих отношений. Потом Мирон снова замолчал, взяв паузу, а Слава так ничего и не рассказал ему в перерыве! Тему сменить точно не вышло бы. — Я его люблю, Слав. Понимаешь? Люблю, — выдавил из себя Фёдоров признание, щекочущее горло. Сколько бы раз тот не предал: любил, и всё тут. Глупое, иррациональное чувство, которое подчиняло себе всё его существо. Разумом Мирон понимал: всё кончено, ничего не выйдет, вернуть нельзя. А вот сердцем продолжал лелеять любую надежду. Когда сил на веру совсем не было, Фёдоров все равно не мог позволить себе отпустить. Он любил отчаянно, неправильно, вопреки законам их мира. — А я? — тихо спросил Карелин, сам не представляя, что он хотел услышать в ответ.  — Прости, — шумно выдохнул Мирон, вытаскивая губами из открытой пачки сигареты. — Тебе достался худший из всех вариантов для имени на запястье, Слав. Мне жаль. — Ты ведь даже меня не знаешь. Хоть попытайся…  — Разве можно любить сразу двоих? — спросил Мирон отстраненно. — Что ж ты тогда мне строчишь спьяну?  — Потому что ты хороший, — пожал плечами Фёдоров, забывая, что Слава его не видел.  — Видно недостаточно, раз ты так и не собрался хотя бы попытаться.  Мирон молчал. Карелин просто не представлял, о чем он говорил. Наверное, он просто никогда так сильно не влюблялся. Фёдоров поджал губы. Хотел быть честным, а сделал только хуже!  — Прости меня, Слава, — попросил он. — За этот разговор прости, за то, что тебе достался я. Однажды ты поймешь, что я хотел поступить как лучше. С этими словами Мирон положил трубку и отправил контакт Карелина в черный список. Им не нужно было пытаться: они только вдвоем поранятся друг от друга. Ладно он. Слава такого точно не заслужил. Эта история заранее была обречена на провал.  Карелин кричал в подушку от бессилия. Он не плакал, нет, слез у него не было. Слава злился. Ему было больно, и от этого он распылялся только больше. На микшировании в наушниках закричал «Flashback». А ведь совсем недавно этот голос просил у него прощения! Разве мог человек, который рос сорняком всему назло, так просто сдаться? К сожалению, да. «А я верил в чудеса, грезил перед сном будто мой велик — Буцефал, а я — Ланселот», — отчеканил знакомый голос в наушниках, и Слава истерично рассмеялся. Разве умел он верить в чудеса? Наверное, да. Просто в его картине мира чудом был совершенно точно не Карелин. Он старался быть и настоящим, и выдуманным. Сдержанным и колким. Разговорчивым и ненавязчивым. Ядовитым и понимающим. Но за всё это Слава получил лишь скорбящее извинение и колющую боль под ребрами. Мирон жил до получения метки и теперь почему-то не мог позволить себе попытать счастья с родственной душой. А Карелин столько лет ждал её, чтобы просто смыть все эти годы терпения в унитаз! Слава заскулил в широкие ладони: Ваню Мирон любит, а он — хороший. А Карелина тянуло только сильнее!  С Фёдоровым было интересно разговаривать. Тот был веселым и умел быть смешным. За кучей рамок и надменностью образа скрывался обычный человек, созданный для него, для Славы.  — Да за что ты так со мной, сволочь! — зло и надрывно отчеканил Карелин. Он не к Мирону обращался, иначе бы привычно говорил с надписью на своей руке. Слава пытался достучаться до Вселенной, которая нагородила дел, а расхлебывать это теперь в одиночку! Мирон любил Ваню. А Карелин был просто «хорошим». Каждый повтор сказанного бил под дых, но Слава садистски прокручивал фразу в своей голове. Самое противное, что ему это даже нравилось. — А я хороший, — истерично рассказал Слава Замаю, опустошив стопку беленькой. — А я, сука, хороший!  Это звучало настолько горько, что Андрей не мог найти ни одного слова, способного выразить все его эмоции на этот счет. Светло говорил намного больше: если Слава злился, то он очень кстати подстегивал Оксанку всеми возможными нелестными эпитетами, а если грустил, то старался подбодрить. Замай же просто обнял его покрепче, отворачиваясь от крупных слез, чтобы Карелин мог выплеснуть их все до последней капли. А после этой встречи Слава старался тему вообще не трогать. Каждое мысленное возвращение к ней только с ума сводило, а легче совершенно не делало. На его судьбе была поставлена огромная клякса. Время должно было хоть что-то исправить, поэтому Слава просто полагался на его ход и размеренное тиканье часов. Только диссы на Мирона пачками выпускал, ироничный ответ на его «Биполярочку» аж на следующие сутки выложил, заодно припомнив Фёдорову за фотки со шкурой Паши Техника в солях. Вот такая у Мирона Яновича была высокая любовь! А всё равно ревностно было, и от этого ещё более мерзко. Славу тошнило от мысли, что он даже хотел бы махнуться с девчонкой местами. Лучше быть Ване-заменителем, чем остаться без Мирона вообще. Только вот Фёдоров даже шанса ему не дал. Он ненавидел себя за эти желания, не понимая, куда пропала его гордость. Иссохла вся. Карелин изнутри разлагался и распадался на частички, но на друзей он старался это не вываливать. Заперся в комнате и в свободные минуты писал альбом. Ему нужно было хоть куда-то это всё выплеснуть, иначе собственные эмоции сожрали бы его на ужин. Видя медленное затухание друга, Ваня начинал свои концерты исключительно с лозунга: «Пошёл нахуй, рэпер Охра!» Тот даже написал ему с вопросом, какая муха того укусила, если они даже знакомы не были. А Ванечка в ответ в личных сообщениях так и отправил: «ПОШЁЛ НАХУЙ». Диалог никто не продолжил, а вот на концертах кричалка очень даже прижилась. Светло ненавидел весь окситабор за состояние, в котором оказался Карелин. Слава стал чаще пропускать даже их тусовки на троих, чтобы не портить якобы кислым ебальником все веселье. Ване хотелось самому уже Мирона найти, хотя бы чтоб в лицо его самодовольное плюнуть. Плевать — Берлин или Париж, хоть остров Пасхи.  Рудбой же слишком хотел получить ответ на свой вопрос. Заметив Славу в семнашке, он тут же двинулся к нему. Гнойный сидел особняком от всех, порос минимум недельной щетиной, распугивал посетителей диким, недружелюбным видом. Синяки под глазами от недосыпа были огромные, темные, почти фиолетовые. Осунулся. Беззаботность из него кто-то скипидаром вывел.  Карелин смотрел на Ваню как на привидение. Единственное желание — кроме того, чтоб проблеваться в туалете от водки с энергетиком на пустой желудок — разбить лицо Охры об барную стойку. А тот руку приветливо тянул! На запястье больше не было браслета, поэтому вполне четко читалось женское имя. То есть эта сука ещё и был счастлив с родственной душой, пока в жизни Славы происходило всё это?  — Здарова, — произнёс Ваня, несмотря на отсутствие рукопожатия. Карелин в те же секунды в красках представлял, как мазал ему кулаком по челюсти, а потом хорошенько прикладывал носом об любой столик в баре. «Кровавые слюни Охры заказывали?» — звучал немой вопрос для посетителей. Одно согласие — и началось бы шоу! Но Евстигнеев точно не видел ненависти в чужих глазах. Может, страх у того атрофировался: время-то уже другое, не для драк. А может, он был тупым и не замечал очевидного. Слава ставил на последнее. — Я по поводу друга твоего, — вздохнул Рудбой, и Слава медленно поднялся на ноги. — Какая кошка между нами пробежала? С каждого его концерта мне обязательно прилетает запись криков, где меня шлют нахуй. В чем дело? У Карелина был велик соблазн закричать прямо здесь то же самое, что толпа скандировала на концертах Вани. Но он сдержался. На ноги поднялся. Кулаки сжал, однако даже по морде не треснул. Физиономия продолжала смотреть на него абсолютно целая. В голове голосом Мирона звучало: «Только не говори никому». Правда, купить молчание Славы больше было нечем. Адреса квартиры Карелин так и не достал, а Мирон заблокировал его абсолютно везде. Набрав побольше воздуха в грудь, Слава закатил рукав толстовки, тыкнув Ване пальцем в имя на своей руке. Это движение было красноречивее любых слов. Рудбой за секунды померк.  — Если извинишься, то я тебе точно по ебалу заряжу, — процедил Слава сквозь зубы. — Затрахали ваши извинения. Поперек горла уже.  Ваня тяжело вздохнул. Собственно, при таком раскладе легко отпадали все вопросы. Удивительно, что Светло его ещё не проклял. А может быть, он наводил порчу до седьмого колена в эту самую секунду.  — Что тебе Мирон сказал? — озвучил свой вопрос Рудбой абсолютно вежливо и настолько понимающим тоном, что Карелина затошнило. — А сам не догадываешься? — уточнил Слава. На самом деле, он больше боялся, что Мирон это с ним обсудил. Однако Ваня лишь головой покачал. — Что я — хороший, а любит он тебя, — рассказал Карелин, сам не понимая, для чего это делал. Ещё несколько секунд он хотел разбить это лицо, а теперь делился с Рудбоем сокровенной болью. — Потом извинился, везде меня заблокировал. Я пытался достучаться через Ресторатора, но тщетно. Искал на общих тусовках, а он не приходит. Я бы к нему домой заявился, но адреса нет.  Ваня помолчал с минуту, точно взвешивал ситуацию, а потом на салфетке что-то начеркал. Он сложил её пополам и сунул Карелину в руки. Прежде, чем Слава раскрыл её, Рудбой заговорил.  — Он вернулся уже из Берлина, из дома не выходит почти, — рассказал спокойно, точно вводил в курс очень важного дела. — У нас с ним… хуево закончилось.  — Я в курсе, — повел головой Слава. — И как началось, и как продолжалось, и как закончилось. Меня посвятили в историю во всех подробностях. — Я хочу, чтобы он это пережил, — дружелюбно добавил Ваня.  — Как он это, блять, переживет, если ты постоянно на горизонте маячишь?  — Мы вместе работаем… — А пропасть с радаров ты не думал?! — Слава звучал возмущено и был на грани бешенства. Охра ахуенно устроился, а всем остальным оставалось это лишь терпеть и разгребать. — Как ему поставить точку, если ты прилип как хуев банный лист?  — С твоей помощью, — уклончиво фыркнул Ваня. — Магия родственных душ, сечешь?  Слава с удовольствием бы плюнул тому в ебало, но благодарность за полученный адрес пока что ещё перевешивала. Он бережно убрал салфетку в карман.  — Ты и судьба прекрасно понимаете, что ты подходишь Мирону куда больше, чем я, — продолжил Ваня. — Дело за малым. Убедить всего одного человека в правде.  — И как подступиться к этому еврейскому шнобелю?  Рудбой развел руками. Зараза этакая! Знал ведь какой-то секрет, раз Мирон его до сих пор из своей головы выкинуть не мог, и не делился! Слава ради успокоения бури эмоций внутри коснулся салфетки с адресом через ткань джинсов. Карелин, не прощаясь, пошёл к выходу. Ему нужно было переварить услышанное, а дома ещё раз семь пожалеть, что так и не приложил обо что-нибудь Охру. Тот вроде и помог, а казалось, что в душу плюнул каким-то образом. А может, и хорошо, что он сдержался. Вряд ли бы Мирон обрадовался новости, что его любовь была избита в семнашке всего-то его родственной душой. Позвонил бы в гневе! А если бы всё-таки набрал, то это даже хорошо… А дома Ванечка организовал огромную гневную тираду, насколько Охра был уебком. Слава смеялся так, что у него заболел живот. Светло в красках описывал, что бы он ему оторвал и куда бы пришил за выходки. По мнению Фаллена, написанный на салфетке адрес совершенно не нивелировал проебы. Карелин перепечатал его в заметки, а потом ещё булавку поставил на картах. Однако всё записанное на салфетке слишком прочно въелось в память. Даже код от домофона, потому что вряд ли бы Мирон открыл ему. Ваня был уверен: ни у кого из шапито императора не было даже малейшего права приближаться к Карелину! Всю помощь им следовало оказывать через посредников на максимальной дистанции. Но до Славы с этим было уже не достучаться: он завис над салфеткой с адресом, придумывая, с каким предлогом можно было бы доехать до Мирона. «Мне просто хотелось тебя увидеть», — звучало слишком уж жалко.

***

Фёдоров вернулся в Петербург подавленным. Каждую ночь, когда мысли слишком уж мешали спать, он доставал Славин номер из черного списка и пролистывал забавные аватарки в профиле. Что он мог ему написать? Стоило рассвету пробиться в окна в комнате, Мирон снова блокировал абонента. Этот небольшой ритуал был его самым грязным секретом, который он готов был разделить только с темнотой. — Слава-Слава, — протянул он, пряча имя на запястье под широкие часы. Надо было с этой меткой что-то решать, пока он не срехнулся окончательно.  Мирон подошел к заляпанному временем зеркалу, поправляя воротник рубашки. Отражение смотрело на него с отвращением. Казалось, что самый простой и логичный путь нашелся сам собой, но счастья он точно не приносил. Ваня теперь уж не успокаивал даже тараканов в его голове, что уж говорить о самом Фёдорове. Но и отказаться от этого общения было мучительно. — После Олимпийского прощаемся, — с грустью в голосе протянул Мирон, но иначе у него уже ничего в жизни не получилось. — Мне не нужен бэк больше, прости.  Это было единственным, что он сказал в тот вечер в трубку, а затем почти сразу сбросил вызов. Ваня не спасал, а топил. Сам он слишком медленно карабкался из ямы. Женя его не очень-то и понимала в этом всём. А Слава… Карелина он сам предал, поэтому нечего было теперь ныть. Надо было попытаться избавиться от метки: обязательства давили мертвым грузом, и Мирон подчинялся своему единственному инстинкту — найти легкий путь, чтобы выжить. «Всё ничего, расстояние лечит», — протянул он в мыслях, болезненно улыбаясь своему отражению.  — Камо грядеши? — спросил он сам у себя, разглядывая свежие небольшие ранки на щеках от бритвы.  Он молча вышел из дома, садясь в такси, ожидающее его у парадной. За окном беспорядочно менялись образы осеннего Петербурга. Мирон вылез из машины под мелкий дождь, оставляя в салоне благодарности для водителя. Фёдоров двинулся в сторону небольшого тату-салона, поддевая светлую тяжелую дверь ногой. Внутри его ждал мастер.  — Здравствуйте, это я вам звонил… по поводу метки, — тихо произнёс Мирон, получая ответное приветствие от кольщика. Он стащил с себя часы, оголяя имя на запястье. — Мой соулмейт умер, и я бы хотел ее чем-то перебить или как-то закрыть.  Фёдоров протянул руку, демонстрируя мастеру имя на своей руке. Брови того удивлённо дернулись вверх, застыли в таком положении всего на секунду, а затем опустились.  — Наверное, администратор напутал что-то, — протянул мастер. — Мы метки убирать не имеем права. Мирон вспыхнул: не прокатило! Не разрешили! Фёдоров посмотрел на татуировщика умолящее. — Вы хоть представляете, что это такое — смотреть на нее каждый день?! — не сдавался он. — Начинать свой день с… — Дело подсудное, — отозвался мастер. — Могу только специальный крем посоветовать. Таким в кино пользуются, чтобы скрыть метку, если она не нужна по сюжету. Сейчас… Тот вернулся через несколько мгновений с аэрозольным баллончиком. Сбоку был индикатор, показывающий оттенок кожи. Мастер распылил небольшое количество на руку Фёдорова, и метка точно растворилась на теле, правда, прихватив с собой небольшой фрагмент татуировки.  — Сколько у вас таких есть? — спросил Мирон, глаза которого тут же довольно загорелись.  — Вашего оттенка четыре баллончика, но они дорогие и… — Мне нужны все, — нетерпеливо отозвался Фёдоров, гордо закатывая рукава. 

***

Светло сделал глоток пива, дожидаясь возвращения Замая с балкона. Ему впервые года так за два позвонил старый знакомый — Димка. Ваня о нем давно ничего не слышал, но любопытно было жуть! Это ведь он Славе рассказывал про то, как метки в кино у актеров прятали. Поэтому Карелин со своей надписью даже не рыпался: знал, что не свел бы ему её никто. Не положено и не предсказуемо. Ни одному мастеру случайный труп не нужен был.  — Оксимирон совсем ахуел, — тут же выдал Андрей, вернувшись с балкона. — Я сейчас Диму успокаивал, что со Славой нашим всё в порядке.  Светло глянул непонимающе. Замай поднял ладонь вверх, прося немного подождать. Он набрал Карелину, ставя телефон на громкую связь. — Здарова, дружище. Говорить можешь?  — И тебе не хворать. Че такое? Подъехать точно не смогу, извини. Посидите с Ваньком вдвоем.  Ваня поежился. Голос у Славы был как у живого трупа. Ебучее влияние оксюморона этого на ножках!  — Мне тут Димка набрал, ты прикинь. К нему Мирон Янович завалился. Сказал, что ты умер. Требовал метку свести. Вместо ответа Карелина раздались гудки. Ване очень сильно хотелось заорать. А Андрей растерянно смотрел на экран своего мобильника.  — Ты знаешь адрес Оксимирона? — спросил он.  — Нет, — выдохнул Ваня. — Слава с этой салфеткой носился, но так никому ее даже посмотреть не дал.  — Пиздец. — Да че такое-то?  — Славка к нему поехал. Боюсь, Мирону пиздец.  — Бояться надо чего-то возможного, а в нашей ситуации пора искать, куда вызывать скорую!