Последняя афера Бога

Моё имя Миллер. Всякий раз, когда я слышу его из чужих уст, оно врезается мне в мозг отголосками воспоминаний. Как сигаретный ожог на внутренней стороне запястья. Как шрам от кабельных стяжек. Как диагноз, который ты не хочешь слышать. Это не метафора. Это инструкция по эксплуатации. Каждый раз, когда кто-то произносит мое имя, я чувствую, как лезвие бритвы скользит по моей трахее. "Покайтесь в своих грехах, Миллер," — шептала сестра Марфа, сжимая моё запястье так, что кости трещали. Её пальцы, узловатые и жёсткие, как корни старого дерева, впивались в кожу, оставляя синяки, которые не сходили неделями. Это были слова, что я слышал на протяжении долгих шести лет, которые я провёл в монастыре, ставши сиротой. Местный монастырь-интернат "Святой Игнатий" — это не место. Это состояние. Ты либо уже здесь, либо ещё не понял, что сдох три года назад собачьей смертью. Стены пропахли потом, мочой и чьей-то сдавленной истерикой. Воздух спёртый, густой от запаха плесени и дешёвого спирта. Вентиляция здесь — это дыра в потолке, через которую зимой сыплется снег, а летом капает чья-то концентрированная моча с верхнего этажа. Здесь живут те, кого Бог забыл стереть салфеткой. Мы не здороваемся. Мы не прощаемся. Мы тихо ненавидим друг друга за то, что дышим одним и тем же гнилым воздухом, и за наши угрюмые лица, потому что ненависть, обращённая на нас самих, расползается дальше очерченных границ. Соседи такие же потерянные, как и я сам. Кто-то прячется от прошлого, кто-то — от себя. Но никто не задаёт лишних вопросов. И это единственное, за что я могу быть благодарен. Я сплю на матрасе, который помнит больше смертей, чем местный морг. На подоконнике всегда лежал зуб. Детский. С кариесом в форме креста, гладкий. Сошёл бы в качестве украшения на подвеску. Я знаю этот зуб. Ведь 24 августа 2001 года я выбил его Лиаму, когда сестра Лукреция приказала нам "целоваться как братья во Христе". Между тем, я не осмелюсь назвать эти годы нестерпимыми. Потому что знаю, что бывает и хуже. Жизнь под крышей всяко лучше бесцельных скитаний по наркопритону, где таких подростков, коим я был, либо использовали в качестве безвозмездной рабочей силы, либо бесследно стирали с лица земли. «Беглецов Господь наказывает. И мы — его инструмент». Но куда бежать, если ад уже внутри тебя? Вдох. Выдох. Повторяйте, пока не поверите. Они ловят беглецов всегда одинаково — бьют по лодыжкам и заливают раны хлоркой, а затем идут петь гимны.

***

Я разделял свою келью с таким же страдальцем. Мы были ровесниками. Он звал меня братом. Не потому что верил в святого духа, а потому что у него больше никого не было. Родители умерли в родном доме с иглой в вене, и он поклялся, что никогда не станет таким. Но монастырь — это та же игла, только вкалывают тебе не героин, а животный ужас. Он был ниже меня на голову, но рядом с ним я чувствовал себя крохотным. Надежда, которой он обладал, делала его выше тех, кто давно забился по углам в беспамятстве. Мы спали вплотную, спина к спине, чтобы ночью, если кто-то зайдет, сразу проснуться вместе. Он был худ и бледен, как голодный кот, и так же шипел на монашек, когда те наклонялись слишком близко. Иногда я проводил пальцами по его выпирающему позвоночнику, по его растяжкам на спине, и тот вздрагивал, как ошпарившись. — Брат, — шептал он мне в темноте, — а мы когда-нибудь уйдем отсюда? Я не отвечал. Потому что знал: если пообещаешь — придется выполнять. Его стеклянные глаза почти дрожали от нетерпения. Или от страха. Бледные веснушки на его невинном лице едва ли можно было отличить от мазков копоти. Он верил в меня. А я верил только в то, что однажды сдохну. — Я не буду, как они, — говорил он, когда сестры заставляли нас мыть полы в кельях у старших. — Не буду, — шептал, когда святой отец протягивал ему вино для причастия. — Не буду, — стонал, когда сестра Марфа зажимала ему нос, чтобы он открыл рот для даров господних. Он не хотел быть наркоманом. Не хотел стать свидетелем своих воплощённых в реальность кошмаров, поэтому изо дня в день тихо хныкал себе в руку, ведь это единственное, что мы были в силах сделать. Вскоре я научил его не плакать. — Сожми кулаки, — шептал я ему. — Так сильно, чтобы ногти впились в ладони. Боль от своих ногтей перебивала ту боль, которая отличалась от физической. Но он научил меня не делать этого. — Брат, — говорил он, разжимая мои пальцы в темноте. — Ты же не хочешь стать таким, как они? Я чувствовал на себе эти тонкие, холодные руки, охватывающие мою горячую ладонь с рубцами в виде полумесяцев. Чувствовал лёгкое поглаживание поверх своих мозолей. Оно будоражило сильнее, чем что-либо другое, произошедшее здесь. — Брат, — шептал он, когда я снова сжимал кулаки до крови, — ты делаешь ровно то, чего они от тебя хотят. Его пальцы скользили по моим шрамам, словно читая их, как строки из проклятой Библии. — Они хотят, чтобы ты ненавидел себя. Чтобы ты думал, что боль — это единственное, что у тебя есть. Я хрипел что-то в ответ. Что-то ненавистное и резкое. Что-то про то, что он ничего не понимает. Но он просто клал свою ладонь поверх моей, и наши шрамы совпадали, как кусочки пазла. — Мы не станем, как они, — говорил он. — Потому что у нас есть это. — Что? — спрашивал я. — Мы. Друг у друга. И в этот момент я ненавидел его больше, чем монахинь. Ведь он заставлял меня чувствовать. И после таких ночей, проведенных вместе, мы плевали в суп сестер, когда они отворачивались. — Это наше причастие, — говорил он, и крошки черствого хлеба застревали у него в зубах, как гнилые облатки. Однажды он провел пальцем по моей ладони, выводя несуществующие буквы: — Это мое имя. Настоящее. — Какое оно? — Не знаю. Но когда-нибудь я его вспомню.

***

Нас выпустили в день рождения, который, как нам огласили, должен был означать наше восемнадцатилетие. Не его, не мой — какой-то общий, назначенный ими, потому что настоящих дат никто не помнил. Сестра Агата вручила нам по пластиковому пакету с вещами и напоследок прохрипела: — Молитесь, чтобы Господь не отвернулся от вас. Мы не молились. Мы стояли у ворот, щурясь на солнце, которое не видели шесть лет. — Брат, — он прошептал, хватая меня за рукав. — А куда мы теперь? Это ловушка? Я не ответил. Потому что впервые заметил: глаза у него ничуть не серые, как я думал, а светло-голубые, почти прозрачные. — Нет, хуже. — ответил я. — Это свобода.