Последняя афера Бога

Четыре года свободы — это ровно столько, чтобы понять: спасение хуже плена. Плен понятен. В плену есть правила, которым ты безоговорочно следуешь, сам того не осознавая. В плену знаешь, за что бьют. Ты не спасся, ты просто сменил клетку.  

***

       Сигаретный дым сбивается в лёгких. Терпкий, горький. Миллер томно курит третью сигарету подряд, хотя до нынешнего момента не курил уже как два года. Пепел падает на спящего мальчика — того самого, что все еще зовет его братом, хотя кровь у них разная, а из общего только грязь под ногтями да шрамы в форме распятий на спине.       Уходя, он мог бы прихватить с собой свои вещи, но вещей нет. Есть только рваные кроссовки, которые он стянул с мертвеца на автосвалке, и куртка с дыркой от пули — кровь не его, но её он носит как своеобразный трофей.       Мальчик ворочается во сне. Тонкие губы едва заметно шевелятся, беззвучно повторяя:     "Брат..."      Миллер не будит его. Будить — это милосердие, а он отнюдь не милосерден. Он знает правду, грязную и нефильтрованную. Как пощёчина, прервавшая поцелуй. Они оба сгниют заживо, если останутся вместе, ведь боль — это клей, и чем больше ты пытаешься отлепить от себя другого, тем больше собственной кожи оставляешь на нем.      Он поймет, но не сразу, что настоящий брат не тот, кто держит тебя за руку, а тот, кто отрезает себе палец, лишь бы ты наконец разжал хватку.       Дверь со скрипом распахивается. Снаружи пахнет какой-то дрянью и гнилыми сливами. Улицы пусты. Пыль взлетает под ногами, рассыпаясь в лучах вечернего солнца на маленькие крупицы света. Автобус до Нью-Джерси ждет на остановке, мотор гудит и ревёт. Засоренная выхлопная труба или утечка в выпускном коллекторе, думает Миллер. Водитель смотрит на него стеклянными глазами и хрипло говорит:        — Билет в один конец?        Миллер кивает. Мужчина гнусно смеется:        — Все билеты в один конец, приятель. 

***

     Автобус выплюнул его на окраине города, где небо каждый вечер разрывается живописными красками тёплых оттенков, а воздух пахнет жжёной резиной и простотой. Здесь никто не задаёт вопросов. Каждый живёт в своё удовольствие, и каждый что-то прячет — трупы, наркотики, прошлое. Или всё сразу.      Миллер нашел себе конуру в полуразвалившемся гараже за заброшенной заправкой "Big Ed's Fuel". Неоновая вывеска давно мертва, но память о ней до сих пор живёт. Стены здания кривые, крыша течёт, зато соседи — тот ещё цирковой сброд.      Джим — один из тех заядлых алкашей, который верит, что бывший владелец заправки зарыл здесь деньги. Каждую ночь он ковыряет лопатой асфальт, и проезжающие по этой трассе водители ещё ни разу не сказали ему спасибо. Порой Миллер просыпается от его криков "Я почти докопал, суки!" или что-то в этом роде. Но временами просыпался и от того, что слепой Луис — механик, который ослеп от метанола, — за стеной орал на несуществующих клиентов.        — Ты думаешь, я не вижу, как ты пиздишь свечи зажигания?! — хрипел Луис в пустой гараж, надрывая голос. Теперь он "видел" машины на ощупь, приговаривая, что у каждой есть своя душа. И в чём-то он был прав.        В эти моменты Миллер закуривал найденный на земле окурок сигареты, вдыхая через фильтр, чтобы не чувствовать вкус. От такого зрелища впервые за долгое время в уголках его губ начала подниматься характерная ухмылка.

***

     Гараж, который Миллер негласно присвоил себе, представлял собой бетонную коробку, пропахшую бензином и чьей-то спермой. Его постелью служил матрас, пропитанный историями — пятно от трансмиссионной жидкости здесь, кровавое пятно там. Над изголовьем висела коллекция постеров с изображением обнажённых женских тел, хотя они у него восторга не вызывали. Не иначе как здесь жил уродливый извращенец, думал Миллер, ковыряя ногтем концы плакатов и завешивая их картинками с автомобилями, вырезанных из журналов, и старыми календарями.      В углу валялись покрышки с порезанными боковинами — их Миллер собирался продать как "почти новые". На верстаке лежали инструменты, половина из которых была украдена с других СТО. Особенно он гордился набором гаечных ключей с лазерной гравировкой — их предыдущий владелец, судя по крови на рукоятке, больше не нуждался в инструментах.       Метод его работы был прост: клиент приезжал с одной проблемой, уезжал с тремя новыми и пустым кошельком. Миллер освоил искусство устрашающего молчания при осмотре машины, мастерски цокал языком и качал головой, прежде чем объявить диагноз. "Тормозная система на последнем издыхании" звучало куда убедительнее, чем "течет главный цилиндр". Он научился подменять детали так, что даже опытный механик не сразу замечал подмену. Его руки, покрытые машинным маслом и старыми шрамами, уверенно тыкали в несуществующие проблемы. "Видишь эту трещину?" — и клиент видел, даже если там ничего не было.          Свалки стали для него церковью. Каждое утро перед открытием он пробирался между горами металлолома, выискивая детали, которые еще можно было выдать за почти новые. Бензин смывал правду, наждачная бумага стирала историю. Но его настоящей страстью стала та машина, которую он нашел на автосвалке неподалёку. «Шевроле Импалу» 67-го года. Некогда красавец, а теперь ржавое корыто с разорванными сиденьями и паутиной трещин на лобовом стекле, но что-то в изогнутых линиях кузова заставило его сердце биться чаще.       С тех пор он копил на запчасти. Воровал то, что мог. Подрабатывал «ремонтом» — кавычки потому, что его методы далеки от заводских.      Двигатель перегревается? Доливал в радиатор дешёвый виски — алкоголь временно снижал температуру.        Клиент задавал слишком много вопросов? Подбрасывал в бензобак сахар и делал круглые глаза: «Видимо, бензин плохой».        Но для «Импалы» он делал всё по-настоящему.        Каждую неделю — новая деталь. То поршневая группа с разборки, то кусок хромированного бампера, который он отполировал до зеркального блеска.        Особенно он любил момент, когда впервые завел двигатель после нескольких месяцев усердной работы. Мотор рычал, кашлял черным дымом, но жил. Миллер сидел в кресле водителя, покрытый грязью и маслом, и смеялся так, будто впервые в жизни узнал, что такое настоящая радость. В этот момент он впервые за долгие годы не думал о монастыре, о брошенном "брате" и о всех тех, кого потерял.        Иногда ему казалось, что машина дышит. Что где-то под слоями грязи и обмана все еще бьется стальное сердце. Он знал: это безумие. Но в мире, где святые сестры ломали детям пальцы, а честные механики разводили лохов, безумие было единственным, что имело смысл.