Последняя афера Бога

Рингтон телефона завыл посреди ночи, разрывая тишину в окружении разбросанных гаечных ключей и пустых банок от энергетиков. Миллер не спал — он редко спал по-настоящему. В гараже было холодно, и пар от дыхания висел в воздухе, как призрачное напоминание о бессоннице. На экране светилась надпись "Неизвестный", но он чертовски хорошо знал этот номер.       — Миллер, — Голос в трубке был грубым, пропитанным хрипотцой от сигарет. Главный механик. Тот самый, который когда-то сказал ему «Ты либо воруешь, либо воруют у тебя» и бросил гаечный ключ к его ногам. — Ты ещё не сдох?      Миллер упорно молчал.        — Вернёшься. Не вопрос, а констатация. — В трубке хрустнуло, будто кто-то разминал суставы. — Тут один… богатенький. Новенький. Думает, его «Лексус» старого образца — священная корова.         Миллер почувствовал, как уголок рта дёрнулся. Он знал таких. Чистенькие, с маникюром и кредитками, которые они протягивают двумя пальцами, будто боятся испачкаться.        — И?      — И он платит. Думает, что у него «уникальная проблема». — Главный хрипло засмеялся. — Говорит, двигатель странно звучит.         Парень закрыл глаза. В висках отдавала неприятная пульсация то ли от чрезмерного количества кофеина в крови, то ли от раздражающих ночных вызовов, будто он был не кем иным, как участником эскорта для дам.      — Он уже здесь?      — Ждёт. С умным видом тыкает в телефон. Думает, что интернет научит его ремонтировать машины.        Миллер взглянул на время, долго и прерывисто вздохнув. Да так, чтобы его собеседник этого не услышал.      — Сколько?      — Сколько возьмёшь.       Тишина.        — Иди к чёрту.       — Уже там. Жду.         Щелчок. Миллер опустил телефон.         Он знал, что это ловушка. Что главный механик никогда не звонит просто так. Что «богатенький» — это либо коп, либо что-то похуже.          Но он встал. Ведь деньги пахнут потом и риском остаться без головы на плечах.          Босые ноги ударились о холодный бетон. Миллер инстинктивно потянулся к куртке, висящей на крюке, доверие к которому с каждым новым его наклоном становилось всё более хрупким. От вещи приторно разило маслом и здешней сыростью. В кармане он нащупал складной нож, проверяя пружину большим пальцем. Холодная сталь щелкнула в ответ.         Автомастерская встретила его запахом ржавчины и концентрированного бензина. Неоновая вывеска освещала пространство под покровом ночи на последнем издыхании, а фары "Лексуса" действительно светились у ворот мастерской. Слишком новые, слишком чистые для этого места. За рулем сидел тот самый тип — в рубашке с закатанными рукавами, чтобы все видели массивные часы, а его пальцы подозрительно нервно барабанили по рулю.         Главный механик, старый гребаный койот, стоял в дверях с видом человека, который только что сорвал джекпот.        — Опоздал, — сипло сказал он, выпуская клуб дыма. — Клиент заскучал.        — Сколько? — повторил он, глядя на "Лексус".        — Тысяча. Наличными.        Слишком много для простой диагностики.        На свой страх и риск Миллер провернул классическое дельце — подменил диагностику в автосервисе, раздул несуществующую проблему, и вот он уже держит в руках пачку купюр, которые какой-то обеспеченный лох заплатил за "капитальный ремонт двигателя".       А потом — удар.        Не по лицу. Нет. По самолюбию.        Мускулистая грудь в чёрной хлопковой футболке врезалась в его плечо. Миллер отшатнулся, автоматически проверяя карман — кошелёк на месте.        — Слепой, что ли? — бросает он, привычно скалясь.        Незнакомец не извинился за столкновение. Лишь замер, как танк на холостом ходу, и медленно провел ладонью по выбритому виску, изучая Миллера тем оценивающим взглядом, каким смотрят на подозрительную деталь в разобранном двигателе. В свете умирающего неона тень от его ресниц легла на скулы как шрам.        — Слепой? — повторил он голосом, в котором не было ни злости, ни раздражения — только усталость человека, который уже тысячу раз слышал эту фразу. — Нет. Просто у тебя в кармане мои деньги. И я здесь, потому что ты только что развел моего человека.      Главный механик фыркнул и отошел к стойке, делая вид, что проверяет какие-то бумаги. Но плечи его были напряжены — старый койот готовился к драке.        — Твой человек, — Миллер кивнул на "Лексус", — сам решил, что его движку каюк. Я просто озвучил диагноз.        Миллер снова перевёл взгляд на мускулы, перетянутые черным хлопком. Чертовски дешево, но на таком теле это выглядело как последний крик моды, а на вид ему было не больше тридцати. Короткие темно-русые волосы, выбритые виски — армейская стрижка, но без армейского блеска в глазах. Вместо него холодный, мокрый асфальт в зрачках.        — Ты знаешь, что сахар в баке — это клише? — Низкий голос вновь раздался над ухом. — Никакой оригинальности.      — Вот как? — Миллер выдернул из кармана пачку купюр и швырнул их на капот. — Забирай свои бумажки и проваливай.        Деньги рассыпались, и лишь одна купюра упала в лужу машинного масла.        — Зря ты так, — сказал он спокойно. Голос ровный, без напряжения, будто читал инструкцию к стиральной машине. — Я мог бы быть твоим клиентом.        — Клиенты не толкаются, — Миллер сунул руки в карман джинсов, чувствуя, как жар от его вспотевших ладоней жжёт бедро.        Парень нарочито медленно достал пачку «Lucky Strike», прикурил, прикрыв пламя ладонью. В свете зажигалки мелькнули шрамы на костяшках пальцев. Явно не уличные, боксёрские. Движения точные, экономные. Определенно военные, но без армейской выправки, скорее, как у того, кто давно отвык от строя.      — Клиенты платят, — он выпустил дым в сторону мастера, который вдруг озабоченно закопошился у Тойоты. — Мне нужен механик. Настоящий. И ты, я вижу, любишь подзаработать.       — Вот именно, — фальшиво засмеялся Миллер. — А настоящих механиков тут нет.      — Контракт, — говорит он, выдыхая дым. — Ты делаешь для меня три вещи, я не сдаю тебя копам.         Главный механик, почувствовав, что его нелегальному бизнесу тоже может угрожать опасность, решил вмешаться. Он закашлял, а затем слащаво произнёс:        — Эй, парни, это же просто недораз...        — Закройся. — Тот даже не повысил голос, но механик заткнулся моментально.         Тишину разрезал щелчок зажигалки. Парень поднес пламя в пространство между их лицами, на короткий промежуток времени осветив свой шрам над бровью — ровный, как от скальпеля.        — Ты обчистил моего человека. — Дым вырвался кольцами. — И теперь у тебя два варианта.          Миллер фыркнул:        — Какие к черту варианты? У меня в кармане...        — Нож. Да. Первый вариант — ты его достаешь, и я ломаю тебе руку.         Довольно быстро Миллер осознал, что человек перед ним из тех, кто сначала даёт тебе ложное чувство безопасности, а потом рвёт на куски. Он хотел засмеяться, но вместо этого почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не страх. Не возбуждение. Нечто вроде азарта.      — А второй вариант?        Незнакомец медленно убрал зажигалку. Пламя погасло, но шрам над бровью продолжал гореть в памяти — ровная белая линия на фоне загорелой кожи.        — Второй вариант — ты работаешь на меня.        — На тебя? — Миллер скептически выгнул бровь. — А что, мафия теперь в автосервисах вербует?        Губы незнакомца дрогнули — не улыбка, а что-то вроде нервного тика.        — Я не мафия.       — Не похоже.      Главный механик закашлял:        — Эй, может, вы...        — Я же сказал — заткнись.        На этот раз в голосе парня появились стальные нотки. Механик побледнел и отступил к своей Тойоте.       — Контракт на три месяца, — продолжил незнакомец, непрерывно глядя на него. — Ты чинишь то, что я скажу. Никаких сахарных схем.        — А если я откажусь? — цедит он, делая вид, что проверяет винты на радиаторе.        — В таком случае из нас двоих слепой здесь только ты. — Парень вдруг схватил его за подбородок, пальцы впились в челюсть ровно настолько, чтобы проверить, сколько ещё силы нужно приложить до хруста. — Ты хороший механик, но плохой вор. Выбирай.      Он отпустил Миллера, предварительно сунув ему в рот свою сигарету.        — Затянись.        Миллер затянулся. Кашель вырвался сам собой.        — Отвратительно.        — Привыкнешь. — он развернулся лицом к "Лексусу". Шлейф из запаха бензина и дорогого одеколона дрейфовал вокруг его внушительного тела. Контраст. Как они.         — Я не даю шансы ублюдкам, которые думают, что могут меня шантажировать.        — А я не шантажирую. Я предлагаю сотрудничество. Ты мне — свои навыки, я тебе — крышу.        — Какая крыша?        — Та, под которой не промокаешь.         Молчание. Дождь начал стучать по крыше гаража, набирая силу. Миллер вдруг осознал, что стоит слишком близко. Что этот тип намеренно загнал его в угол у верстака. Что его дыхание ровное, а у Миллера — нет. В конце концов плечистый мужчина отступил на шаг, ровно настолько, чтобы Миллер почувствовал, как холодный воздух врывается в пространство между ними, но недостаточно, чтобы можно было дышать свободно.        — Уберёшь этот бардак. — Он бросил взгляд на разбросанные по грязному полу купюры.       — Эй! — крикнул Миллер. — Ты даже имени не назвал!         Главный механик, все это время притворявшийся невидимым, вдруг ожил:        — Э-э, парень, а как же диагностика на...         Незнакомец равнодушно поднял руку и остановился у открытой двери машины. Дождь стекал по его выбритому затылку, исчезая под воротником футболки. Механик замолчал, будто ему одним простым жестом перерезали голосовые связки.        — Имена для могильных плит, — бросил он через плечо. — Можешь звать меня... никак.        — Это не имя.        — Для тебя — вполне.        Он сел на переднее сиденье, и дверь моментально захлопнулась с глухим звуком. Двигатель заурчал — ровно, без вибраций. Машина дорогая, ухоженная. Не та, что возит таких, как он.        Миллер подошёл к окну, постучал костяшками пальцев. Стекло опустилось. За рулём слабо различалось пухлое телосложение другого мужчины. Тот, который всем своим видом выдавал нервозность.      — А если я передумаю?        Парень повернул голову, чтобы встретиться взглядами через щель опущенного стекла. Глаза в полумраке казались совсем чёрными.        — Ты не передумаешь.       — Тебе-то откуда знать?        — Потому что у тебя за пазухой греется счёт за аренду за прошлый месяц. — Газ тронулся и машина дёрнулась вперёд. — И потому что ты уже три дня ешь только лапшу быстрого приготовления.        Стекло начало подниматься. Миллер сунул руку в щель, но вскоре так же быстро отдёрнул её.      — Чёрт возьми! Ты следил за мной?        — Так называется изучение активов. До завтра, механик.        "Лексус" рванул вперёд, вынуждая Миллера отпрыгнуть. Брызги с шин окатили его грязью по колено. Главный механик высунулся из-за угла:        — Ну и? Как поступишь? Только не говори мне, что ты клюнул на этот дешёвый трюк.      Миллер вытащил из кармана смятую пачку сигарет — тех самых, одну из которых сунули ему в рот. Внутри лежала одна сигарета и свёрнутые в трубочку сто баксов.        — Похоже, что да, — пробормотал он, разглядывая купюру. На полях чьей-то рукой было выведено: "Аванс. Не проешь".        Главный механик вытер пот со лба:        — Чёрт бы тебя побрал, Миллер, ты влип по уши...        Миллер в последний раз осмотрел промокшую сотку. Разорвал пополам. Потом еще раз. Купюра рвалась с тем же звуком, что и крылья мотылька, когда ты решаешь проверить, сможет ли он ещё летать.      — Не я. — Он бросил клочки под ноги. — Мы.       Парень наблюдал, как зеленый портрет президента тонет в масляной луже, превращаясь в абстрактное искусство. Сто долларов. Ровно столько, сколько стоит его гордость, если мерить её по курсу чёрного рынка.

***

    Гараж встретил его запахом старого предательства — бензин, смешанный с потом и ржавчиной. Он щёлкнул выключателем, и лампочка, моргнув четыре раза, выдала ровно столько света, чтобы показать: кто-то здесь был. На верстаке лежала пачка сигарет. Вчера он выкурил последнюю, сегодня же она была абсолютно полной. Кто-то восполнил потерю. Кто-то, кто считал его привычки.      Миллер провел ладонью по поверхности верстака. В пыльном налете четко читался прямоугольник — здесь недавно лежал предмет размером примерно с пистолет. Или с кошелек. Или с человеческое сердце.      "И что теперь?" — подумал он, разглядывая свое отражение в масляной луже. Лицо распадалось на части, в точности как та бесполезная купюра. Миллер плюнул на пол. Слюна смешалась с масляным пятном, образовав временную галактику. Он представил, как завтра утром сюда придёт главный механик, увидит это, поморщится. Как всегда. Выражение его лица в такие моменты всегда отражало ложную невинность и брезгливость, хотя сам он жил ничуть не лучше.       Где-то за стеной завыла собака. Или человек. В этом районе действительно сложно уловить разницу.      Миллер сел на матрас и достал сигарету. Последнюю его собственную, не считая подачки от таинственного посетителя, который успел побывать здесь без его ведома. Он прикурил от зажигалки, которая всегда даёт искру со второго раза. Первая затяжка обожгла лёгкие. Вторая — душу.      "Завтра", — подумал он, выпуская дым в темноту. Завтра всё будет по-другому. Или точно так же. Разницы, по правде говоря, не было совершенно никакой. Миллер едва заметно улыбнулся темноте. Завтра. Да, завтра всё изменится. Но сегодня... сегодня он останется здесь, в своём грязном, единственно настоящем пристанище, и послушает, как крысы грызут провода в стенах. Возмутительно-восхитительная для здешней жизни картина.

***

     Миллер проснулся от того, что по его лицу ползло что-то мохнатое и наглое. Он инстинктивно швырнул это "что-то" в стену, прежде чем успел открыть глаза. Раздался возмущенный визг и шлепок о картонную коробку с запчастями.      — Чёртов крысиный спецназ, — прохрипел он, вытирая ладонью лицо.       С улицы донесся хриплый смех. Миллер подполз к окну, отдернул занавеску из газеты. Напротив, у мусорных баков, местный алкаш по прозвищу Кривой Эдди покатывался со смеху, указывая пальцем в неопределенное направление:      — Крыса-то... ха-ха... она ж тебе... чётко на рожу приземлилась!     Миллер плюнул в окно. Плевок застрял в ржавой сетке, повиснув, как неудачная мысль.     Он наступил босой ногой во что-то холодное и липкое. Полураздавленная пачка лапши быстрого приготовления. Вчерашний ужин. Или позавчерашний.       — Вот блять, — философски заключил он, вытирая ногу об простыню, которая когда-то была занавеской.       Секундой позже Миллер задел плечом ржавый шкафчик в углу гаража, откуда выпало небольшое прямоугольное зеркало — то самое, что когда-то висело в уборной автомастерской. Оно треснуло по диагонали, но всё ещё было пригодно к использованию.       Он поднял его и замер.       Перед ним предстало отражение незнакомца с его характерными чертами, но уже изрядно преображенными. Лицо, которое когда-то было бледным и впалым, с безобразным жёлтым оттенком, теперь обрело резкие скулы, загоревшие под нью-джерсийским солнцем. Губы, постоянно прикушенные от страха, теперь расслаблены, даже слегка насмешливо изогнуты. Глаза — всё те же зелёные, но отныне не бегающие по углам в поисках опасности. Теперь они смотрели прямо, оценивающе, с холодным блеском в зрачках. Волосы, когда-то коротко остриженные под монастырскую гребенку, теперь спадали на лоб темными прядями, слегка вьющимися от влажного воздуха гаража.      Он наклонился ближе, и осколки отразили его ухмылку — кривую, некрасивую, но настоящую.       "Черт возьми," — подумал он.        Как только Миллер начал входить во вкус, с интересом разглядывая каждый сантиметр своего лица, словно боясь больше никогда не увидеть его, за спиной раздался тяжёлый скрип двери. Он намеренно разжал пальцы — треснутое стекло упало в лужу машинного масла, исказив его черты в черной жиже.      — Любуешься? — позади Миллера раздался низкий насмешливый голос.       Уже знакомый ему наглец стоял в дверях, облокотившись о косяк. Серебристый кулон на его груди блеснул в тусклом свете лампы, а расчётливый взгляд нарочито медленно скользнул по Миллеру, затем по плавающему в масле зеркалу.      — Неплохо выглядишь для мошенника, — он сделал шаг вперед. Увесистый сапог раздавил окурок на бетоне. — Особенно когда не знаешь, что за тобой наблюдают.      — А ты что, коллекционируешь отражения мошенников? — Миллер пнул зеркало ногой, отправляя его под верстак.       Парень натянуто усмехнулся. Его рука потянулась к внутреннему карману куртки.       — Нет. Но, возможно, я коллекционирую кое-что другое.       Он достал смятый конверт. Внутри — фотография Миллера за работой, где он подменяет детали. Четкая, ясная, с датой и временем в неприметном углу.      — Коллекционирую доказательства. И знаешь что? Ты на них выглядишь лучше. Весь из себя серьезный и сконцентрированный.      — Я тебя уже на тыщу триста баксов развел, — буркнул Миллер, — значит, не такой уж и красавчик.      — Ты ошибся, — сказал он. — Не тысяча триста. Уже двадцать семь тысяч.        Миллер почувствовал, как под его коленями холодеет. Ноги нетвёрдо опирались на бетонный пол, норовясь согнуться пополам. Как и где он успел накрутить такой счётчик?      — В чём разница?        — В деталях.       Его взгляд скользнул по гаражу, как скальпель по трупу.        — Любишь жить в свинарнике? — спросил он, тыча пальцем в груду промасленных тряпок у стены. — Это что, современное искусство?         Миллер нахмуренно посмотрел туда же. Тряпки лежали в форме, отдаленно напоминающей распятие. Случайность. Или нет.        — Это называется «Рабочий процесс». Хотя такому придурку, который разбрасывается купюрами налево и направо, эта фраза наверняка в новинку.       Незнакомец пнул ногой пустую канистру. Она покатилась, выплевывая черные капли жидкости резкого запаха на бетон.        — Как грубо. — Он поднял с пола пробитый фильтр, покрутил в руках. — «Процесс» включает копрофагию?        В углу, под верстаком, крыса доедала кусок лапши быстрого приготовления. Её крошечные глаза блестели, как пуговицы на гробике.        — Домашний питомец? — Мужчина щелкнул пальцами. Крыса тотчас замерла. — Советую сменить рацион.      Миллер хотел огрызнуться, но взгляд неназванного парня, прикованный к стене, вынудил его повернуться в ту же сторону. Там, среди пятен масла и ржавчины, висел календарь за 2011 год. Обведенная дата: 19 сентября.        — Ностальгия, да? — Он сорвал календарь и равнодушно смял в комок. — Ты знаешь, что случилось в тот день?        — Нет.        — Именно. — Незнакомец бросил бумажный шар в бочку для мойки с отработанной точностью. — Потому что это было и будет ничем, как и всё здесь.        Он подошел к верстаку, проведя пальцем по слою липкой пыли. Затем поднял подушечку пальца к свету, рассматривая серую массу, которая сверкнула в тусклом луче лампы, как пепел сгоревших возможностей. Судя по всему, повсюду была рассеяна металлическая стружка. Наблюдая за этим зрелищем, Миллер почувствовал, как что-то внутри него стремительно рвётся — тонкая нить, которая удерживала его от момента безумия. Злость в нём копилась, как ртуть в разбитом термометре — медленно, незаметно, пока не стало слишком поздно. Теперь она растекалась по его венам, тяжёлая и ядовитая, заставляя пальцы дёргаться, а челюсть сжиматься до щелчка.       — Ты закончил играть в уборщицу? — голос Миллера прозвучал хрипло, почти сдавленно. Каждое его слово — это плевок, обжигающий кожу. В этом голосе слышно, как скрипят сухожилия на шее, как сжимаются кулаки где-то за кадром, как зубы трутся друг о друга, стирая эмаль в мелкую белую пыль. Он отдалённо слышал, как в его интонации ломаются рёбра воздуха, как слюна пузырится между зубами, как каждая согласная — это удар тупым ножом. Мужчина же поднёс палец к губам, притворно задумчиво.        — Интересная консистенция. Наполовину — машинное масло. Наполовину — твоё будущее.        — Пошёл вон. — Он встал так близко, что момог разглядеть крошечное шелушение на губе незванного гостя. — Прямо сейчас.        Но незнакомец лишь рассмеялся — низко, глухо, будто включая какую-то внутреннюю шестерёнку.        — О, смотрите-ка. У крысы есть зубы. — Он стряхнул пыль с пальца прямо на грудь Миллера. — Жаль, что гнилые.        Злость — это не эмоция. Это физический процесс. Она начинается где-то в районе солнечного сплетения — холодный металлический шар, раскачивающийся на цепи. Потом он растёт. Заполняет грудную клетку. Давит на рёбра изнутри. Миллер чувствует, как его сердце бьётся не кровью, а ртутью — тяжёлой, ядовитой, готовой прорвать тонкую плёнку кожи.        Его пальцы неосознанно сжимаются, ногти впиваются в ладони, но боли нет. Есть только тихий, нарастающий гул в ушах, будто где-то далеко включили дрель, и теперь она медленно, неумолимо приближается.        Вдох. Выдох. Повторяйте, пока не поверите.      Миллер знал: если он сейчас двинется с места, то сделает что-то необратимое. Не потому, что хочет. А потому, что его тело уже приняло решение без него.        Он не кричал. Кричать — это для тех, кто ещё надеется быть услышанным. Миллер булькал, шипел, выдавливал нечленораздельные слова, как последние капли морфина из шприца. Он бросился вперёд до такой степени резко и истерично, что опрокинул банку с болтами. Металлический грохот заполнил гараж, распугав всю живность.       Удар пришёл сам собой. Кулак Миллера врезался в челюсть другого парня с противным хрустом. Боль пронзила костяшки — острая, чистая, почти приятная. Но вместо облегчения, как это обычно бывало, он почувствовал жажду добить это грубое, вечно стоическое лицо перед ним.       Тот отшатнулся, проведя языком по расколотой губе. Его взгляд проследовал за тыльной стороной ладони Миллера, откладывая в памяти вид его разбитой фаланги на среднем пальце.      — Сто сорок долларов. — Как ни в чём не бывало отозвался широкоплечий мужчина. — Столько стоит мазь для этой царапины. Ты только что увеличил свой долг.        Он чувствовал, как его сердце бьётся в такт какому-то древнему, первобытному ритму. Тук. Кровь в висках. Тук. Зрачки расширены, мир сузился до точки. Тук. Всё внутри него кричало, что нужно ударить, разбить, разорвать. Миллер тяжело дышал. Кровь продолжала настойчиво стучать в висках, смешиваясь с рёвом собственной ярости.       — Грязно, — он продолжал говорить таким тоном, будто выносил вердикт в суде. — Но предсказуемо.        — Заткнись же! — Миллер вновь рванулся к нему, но на этот раз оппонент ловко увернулся, используя его же импульс, чтобы развернуть разъяренного парня животом к верстаку.        — Видишь? — Его дыхание обожгло ухо Миллера. — Даже в гневе ты следуешь шаблону.        Миллер резко ударил локтем назад, но попал лишь в пустоту. Незнакомец уже отошел на два шага назад, поправляя рукав.        — Ты злишься не на меня, — продолжил он, указывая на разбросанные детали. — Ты злишься на этот бардак. На свою беспомощность. На то, что даже крысы здесь живут по более четкому плану.        Миллер схватил ближайший гаечный ключ. Металл ледяной, но в его руке он мгновенно нагрелся. Ключ в его руке весил ровно 417 грамм — Миллер знал это, потому что однажды взвешивал все свои инструменты в ожидании, когда кончится бензин в паяльной лампе. 417 грамм холодной стали, нагретые до температуры человеческого стыда. Он замахнулся — и в этот момент незнакомец сделал нечто странное: он подставился. Не полностью. Не открыто. Но его движение замедлилось ровно настолько, чтобы Миллер успел заметить, как левое плечо чуть подалось вперёд, призывая к удару. Ещё до того момента, как к нему пришло осознание, ключ со свистом рассек воздух и обрушился на подставленное плечо незнакомца с глухим стуком.       Звук при ударе был неправильным. Слишком мягким. Настолько, как если бы он ударил не по человеку, а по мешку с песком, специально подвешенному для тренировок.        — Зачем ты здесь? — Миллер выдохнул, чувствуя, как ярость превращается в нечто липкое и неудобное. — Я не собираюсь выполнять требования твоего контракта, на который я даже не соглашался.      Незнакомец потер ушибленное место с выражением учителя, наблюдающего, как ученик наконец-то решил задачу. Миллер разжал руку. Ключ со звоном ударился о бетон и, подпрыгнув, упал в лужу масла.        — Теперь ты знаешь, что можешь ударить меня. — Его голос звучал странно спокойно для только что избитого человека. — Значит, в следующий раз будешь думать перед тем, как махать кулаками.        — Не игнорируй мои слова, чёрт возьми.      Кровь из рассеченной брови Миллера (когда он успел пораниться?) капала на бетонный пол, рисуя крошечные кляксы. Незнакомец вдруг резко дернулся вперед — Миллер инстинктивно отпрянул, но тот просто достал из кармана чистый, странно белый платок, который был пропитан запахом чего-то стерильного и пряного.      — Не шугайся ты так. — Он бросил ткань Миллеру. — Вытирайся.      Миллер недоверчиво прижал ткань к ране. Он зашипел, но не отдернул руку, в этом была своя странная катарсическая правда. Спирт жёг кожу, но боль была приятной — чёткой, ясной, измеримой. В отличие от той пульсирующей ярости, что всё ещё клокотала у него в груди. Незнакомец наблюдал за его молчаливым бунтом с тем же выражением, с каким смотрят на лабораторную крысу, внезапно отказавшуюся бегать по лабиринту.        — Я не подпишу твой контракт, — пробормотал Миллер, чувствуя, как кровь пропитывает ткань.        — Ты уже подписал.        — Когда?        — В тот момент, когда ударил меня. — Он провёл пальцем по своей разбитой губе, затем показал Миллеру окровавленный палец. — Это твоя подпись. Кровью.        — Ты псих, — прошипел Миллер. — Настоящий, клинический. Тебе нужно лечиться.        Парень вдруг рассмеялся. Грудным, почти льстивым смехом.        — Лечиться? Не смеши меня. Я и есть лечение. Ты же не думал, что выздоровление будет приятным?        Он встал, слабо потянувшись, и вдруг Миллер опешил — под курткой, на боку, темнело безобразное пятно. Больше, чем от привычной для него царапины. Гораздо больше.        — Ты... — Миллер указал дрожащим пальцем.        — А, это? — Он отодвинул куртку, обнажив кровавую повязку. — Последствие огнестрела. Чуть выше почки. Вчерашний вечер был насыщенным.        Никто не осмелился продолжать этот диалог. Гараж наполнился гулом холодильника — старого, больного, того самого, который вот-вот сыграет свою последнюю симфонию. Звук нарастал и спадал, как дыхание умирающего. Миллер постепенно начал восстанавливать самообладание, анализируя детали, которые окружали его на протяжении всего этого времени. То, как мужчина перед ним держался за бок расслабленной рукой. И то, каким ровным было его дыхание, несмотря на явную боль. Он был похож на того робота из старых фильмов, которого Миллер смотрел в детстве, прячась в кладовке. Того, что продолжал идти вперед даже без головы.        — Кто ты такой? — спросил Миллер, выглядя на секунду взволнованным своим же внезапным вопросом.      — Я — последняя ошибка в твоей жизни. Или первая правильная вещь. Еще не решил.       За окном гаража завыла сирена. На секунду свет мигнул — где-то в городе снова чинили линию электропередачи. В этом жёлтом мерцании лицо незнакомца стало похоже на маску — неподвижное, с тщательно выверенными пропорциями, слишком идеальное, чтобы быть человеческим.        — Завтра, — сказал он, поворачиваясь к выходу. — Семь утра.        — А если я исчезну?        Незнакомец остановился, не оборачиваясь. Его силуэт на фоне гаража казался вырезанным из картона, плоским и нереальным.        — Тогда я найду тебя.       Дверь захлопнулась с тяжёлым металлическим грохотом, и Миллер обнаружил, что все еще сжимает в руке окровавленный платок. Ткань сложилась в странную форму — то ли цветок, то ли сложный оригами-узел. Он развернул ее и с удивлением заметил, что в углу ткани, почти незаметно, была вышита маленькая буква "К". Он поднёс платок к носу, втянул запах. Медицинский спирт. Корица. И что-то еще. Возможно, слабый отзвук дешевого одеколона. Миллер протянул платок к свету. Капли крови уже свернулись, превратившись в ржавые островки. Если бы у него было время и склонность к искусству, он мог бы дорисовать вокруг них континенты, создать целый мир. Мир «К».      Но времени не было.        Завтра. Семь утра.        Миллер представил, как завтра в это же время он будет стоять здесь же, только, возможно, уже с пробитой губой или сломанным пальцем. Или вообще не будет стоять.       «А если я исчезну?»      «Тогда я найду тебя.»        Миллер фыркнул.        Классика.        Люди привыкли считать, что угрозы звучат намного устрашающе, если их произносят, не оборачиваясь. Как будто отсутствие зрительного контакта добавляет им таинственности и власти над оппонентом. Но на деле, если бы этот тип обернулся, Миллер смог бы почувствовать и действительно поверить, что у него на подбородке в ту же секунду выскочил прыщ. Или крошечная родинка в форме Африки.      Он пнул пустую банку из-под пива. Та прокатилась по бетону, звякнула о стену и замерла.         «К».        Может, это просто инициал?        Карен.        Кевин.        Козёл.       Кто вообще вышивает инициалы на носовых платках?      Суицидальные романтики.        Психопаты с хорошим вкусом.        Люди, которые носят с собой армейский нож «на всякий случай» и целуют детей перед сном, не снимая перчаток.        Миллер вскользь подумал о том, что мог бы просто уехать. Сесть в машину и вдавливать педаль в пол, пока бензин не кончится. Потом купить билет на автобус. Потом на поезд. Потом на паром.        Но он знал, что не уедет.        Потому что если ты начинаешь убегать, рано или поздно ты оборачиваешься — чтобы проверить, догоняют ли тебя. А в тот момент, когда ты оборачиваешься, ты уже проиграл.        Он взглянул на свои руки. Костяшки были содраны, но не так сильно, как можно было ожидать. Пальцы слегка дрожали — не от адреналина, а от того, что организм наконец осознал: драка закончилась. Теперь можно и пошататься. Миллер подошёл к раковине в углу, пустил воду. Ржавая струя ударила по эмали, забулькала, как утопающий в луже собственной слюны. Он сунул руки под поток. Вода смешалась с кровью, побежала розовыми ручейками в слив. Миллер вытер руки о свою клетчатую рубаху, потянулся за сигаретой в нагрудный карман, зажал её в зубах, но не закурил. Просто стоял так, чувствуя, как бумага размокает от слюны.      Миллер внезапно встряхнул головой, будто пытаясь выбросить из неё все те дурацкие мысли, которые ранее вырывались изо рта, как пустые патроны из обоймы. Он потрогал платок в кармане — уже тёплый от тела, как кусок чужой кожи.        Ему нужно было выпить.        Не потом. Не завтра.        Сейчас.        Не для храбрости. Храбрость — это для тех, кто ещё сомневается. А ему нужно было просто перестать думать.        Он вышел из гаража, и полуденное солнце ударило ему в глаза, как пелена будущего — резко, без предупреждения. Миллер щурился, пока сетчатка не адаптировалась к этому яркому, навязчивому миру, где трава ядрёно зелёная, а небо истерически голубое. Его сосед, Риггс, жил через три трейлера. Риггс пил всегда. Утром, днём, ночью. Он пил, когда его жена сбежала с механиком из автосервиса. Он пил, когда его собака сдохла от того, что съела пачку его же транквилизаторов. Он пил, когда выиграл в лотерее пятьдесят баксов. Риггс был тем ещё ублюдком. Жил в развалюхе, которая когда-то была пригодным к использованию трейлером, с самодельным покосившимся крыльцом, коллекционировал бутылки из-под виски и рассказывал истории, которые на 80% состояли из мата. Остальные 20% — правда, но такая, что после неё хотелось вымыть руки с мылом.        Риггс был тем типом соседа, про которого вечно говорят: "С ним что-то не так", но никогда не уточняют, что именно. В прошлом месяце он пытался продать Миллеру коллекцию использованных презервативов, аккуратно наклеенных на картонку из-под пиццы. "Для искусства", — пояснил он тогда, тыкая грязным пальцем в желтоватые резиновые пузыри.        Риггс был идеальным собутыльником.      Миллер постучал в дверь трейлера костяшками пальцев. Содранная кожа жгла, как напоминание. Дверь открылась не сразу. Сначала внутри что-то грохнуло, потом послышалось шарканье, потом — долгий, влажный кашель.        — Кто там? — голос мужчины напоминал звук, который издаёт бетономешалка, перемалывающая гравий.        — Это Миллер.        — Какой ещё Миллер?        — Тот, который живёт через три трейлера.        — А, — дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Риггса — красное, обвисшее, с глазами, как две прожжённые дыры в грязном одеяле. — Тот, который вчера мой мусорный бак опрокинул?        — Я не опрокидывал твой мусорный бак.        — Ну ладно, — он распахнул дверь. — Заходи.        Трейлер был наполнен спёртым запахом тушёнки и намёком на холостятскую жизнь. На подоконнике стояла бутылка дешёвого спиртного — этикетка была потерта, как будто её часто гладили пальцами, вспоминая что-то важное. Вонь постепенно сменилась на запах плесени, вазелина и чего-то сладковато-гнилого. На столе лежали куклы Барби без конечностей, аккуратно выстроенные в ряд. У одной из них вместо головы была прикручена лампочка.        — Работаешь над новой серией? — Миллер кивнул на кукол.       Риггс достал из холодильника бутылку самогона с плавающим внутри перцем чили.      — Перформанс, — поправил мужчина, наливая сомнительную жидкость в жестяные кружки. — "Современная женщина: светит всем, греет никого".      Риггс был одет в халат, который, судя по всему, когда-то был белым. Теперь он напоминал карту неизвестного материка с пятнами различного происхождения.        — Домашний, — похвастался он. — Настаивал на... ну, ты не хочешь знать.        Миллеру было плевать на подробности. Он налил себе в гранёный стакан до краёв. Выпил залпом. Огонь прошел по пищеводу, прожёг желудок и закопошился где-то в районе пупка.        — Ещё.        Алкоголь путешествовал по горлу, как бензин по ржавой воронке.        — Ты знаешь, кто вышивает инициалы на платках? — спросил Миллер, когда вторая рюмка опустела.        Риггс задумался, а затем внезапно засмеялся. Его живот трясся, как холодец.         — Гомосексуалисты.        — Почему?        — Потому что у них слишком много времени между анальными сеансами.        Третья рюмка пошла на то, чтобы промыть эту мысль. Миллер почувствовал, как что-то щекочет ему горло изнутри. Он кашлянул, и в ладонь вылетел маленький чёрный жук. Четвёртую Риггс налил уже стоя.        Он расстегнул халат.        Под ним оказались трусы. Шёлковые.        С рисунком — маленькие розовые единороги.        — Нравится? — спросил Риггс и повертелся, демонстрируя задницу, на которой красовалась татуировка: «Привет, патологоанатом!»        Миллер задумался.        Не о татуировке.        Не о трусах.        О том, сколько ещё рюмок потребуется, чтобы стереть это из памяти.        — Давай ещё, — сказал он.        Риггс лишь засмеялся и налил пятую.        Миллер почувствовал, как трейлер начинает медленно вращаться. Или это вращалась его голова? На стене висел календарь с обнажёнными старухами. Август показывал пожилую женщину с сигаретой между обвисшими грудями.        — Это тоже искусство?        — Социальный протест, — отрыгнул мужчина.      Шестая рюмка оказалась лишней. Миллер понял это, когда его язык начал неметь, как будто кто-то вколол ему новокаин прямо в вкусовые рецепторы. Риггс между тем копошился в дальнем углу трейлера, где гора тряпья и пустых бутылок напоминала археологические раскопки быта хронического алкоголика.      — Ты знаешь, что делает человека по-настоящему свободным? — спросил он, роясь в глубине шкафа.         — Смерть?        — Боже помилуй, нет! — Риггс обернулся, держа в руках что-то белое и пышное. — Переодевание!       Из кучи тряпья он вытащил нечто, что напоминало залежавшиеся занавески. Свадебное платье. Нет, не просто платье — это был настоящий винтажный кошмар: пожелтевшее от времени кружево, пятна неустановленного происхождения на подоле, и что-то темное, засохшее на воротнике, что очень напоминало запёкшуюся кровь или следы рвоты. Миллер прищурился. Алкоголь делал картинку слегка размытой, но от этого платье не становилось менее жутким.        — Надел это в прошлом году на Хэллоуин, — похвастался Риггс, поглаживая кружева. — Соседка с пятого трейлера до сих пор шарахается от меня.        Миллер молча налил седьмую.        — Примерь.        — Нет.        — Один раз.        — Нет.        — Прошу! Мы живём лишь единожды, — Риггс сделал глаза, как у того щенка, которого Миллер когда-то сбил машиной и потом месяц видел во сне.        Седьмая рюмка наполовину исчезла.        — Почему?        — Потому что! — Риггс швырнул платье в лицо Миллеру. Оно пахло пудрой, потом и чем-то сладковато-могильным. — Ты же хочешь забыть про своего ублюдка с платком, да?        Миллер задумался и допил седьмую рюмку. Жидкость уже не горела — просто заполняла пустоту, как цемент заливает трещины в асфальте. Он разглядывал кукол Барби, у одной из которых на животе была выцарапана фраза: "Старческий маразм приземляет". Если он наденет это чёртово платье, то, возможно, действительно перестанет быть тем, кем является. Хотя бы на пять минут.        — Если я надену это дерьмо, ты дашь мне ещё выпить?        — Конечно.        — И перестанешь показывать мне свои трусы?        — Ладно, ладно... Чёрт с тобой.      Миллер стянул с себя рубаху, и его торс, покрытый старыми шрамами и свежими синяками, предстал перед Риггсом во всей красе.        — О, — ахнул Риггс, — у тебя тело, как у греческого бога. Если бы греческие боги были алкоголиками с циррозом.        Оставшись в потрёпанных боксёрах и носках с дырками на больших пальцах, парень натянул на себя платье. Ткань скрипела на его плечах, будто предупреждая не делать этого. Но праздничный наряд оказался на удивление хорош по размеру, скользнув по его телу, как вторая кожа — холодная, чужая.       Кружево царапало кожу. Корсет давил на рёбра. Риггс достал фату.       — Для полноты образа.        Фата оказалась сделана из марли, той самой, что используют в моргах. Миллер косо посмотрел в зеркало, где его отражение смотрело на него с укором. Восьмая рюмка пошла на ура. Зеркало перед Миллером заколебалось, как поверхность лужи, в которую плюнули. Его отражение моргнуло — медленно, преувеличенно, будто давая понять: "Ты уже перешел черту, приятель".        Риггс хлопал в ладоши, его потные ладони издавали звук сырого мяса, падающего на кафель.        — Божественно! Ты выглядишь...        — Как последний пьяный урод?        — Я хотел сказать "как ангел". Ангел из дешевого стрип-клуба. Божественно, — прошептал Риггс, облизывая губы. Его дыхание оставило жирный след на зеркале. — Теперь нужно завершить образ.        Он полез в холодильник и достал банку с мутной жидкостью. Внутри плавало что-то розовое и бесформенное.        — Маринованная плацента, — пояснил Риггс, откручивая крышку. — Для свадебного тоста.        Миллер выпил девятую рюмку, не отрываясь от своего отражения. Платье сжимало грудь, будто пыталось выдавить из него последние воспоминания о мужественности. Швы натирали соски.       На улице уже стемнело, и где-то далеко завыла собака. Или это был Риггс. Миллер больше не мог сказать наверняка. Он стоял посреди трейлера в свадебном платье, с возмутительной фатой на голове, и думал о том, что завтра в семь утра он либо умрет, либо явится на встречу в этом наряде. Оба варианта казались одинаково привлекательными.         Двенадцатая рюмка оказалась последней, которую Миллер смог поднести ко рту самостоятельно. Тринадцатую Риггс влил ему прямо в глотку, как моторное масло в старый карбюратор. Его сознание отключилось где-то между тем, как Риггс пытался приклеить ему накладные ресницы клеем "Момент", и демонстрацией коллекции презервативов с автографами. Риггс клялся, что один из них принадлежал Элвису Пресли.