isn’t that fate?

Шигета Харуа рос самым обычным ребёнком в тихой японской семье. Он с детства ценил тишину и одиночество, но не потому, что был замкнутым, а потому, что просто не знал другого. Он был единственным ребёнком, и одиночество стало его привычной формой комфорта. За пределы своего родного Нагано он выбирался лишь однажды. Но именно эта единственная поездка оказалась судьбоносной. В Осаку он поехал с бабушкой, так как родители не смогли вырваться с работы. Зато у неё было достаточно времени и желание порадовать внука. Всё вокруг было новым: улицы, витрины, яркие вывески, незнакомые запахи, люди. Харуа ходил по городу, широко раскрыв глаза, как будто попал в другой мир. В последний день, перед возвращением, они заглянули в торговый центр. Именно там его и заметил скаут. Мужчина подошёл сам, вежливо, но настойчиво, начал расспрашивать, пригласил на прослушивание. Харуа сначала отнёсся к нему с недоверием, а бабушка и вовсе утащила его прочь, подозревая, что это мошенник. Но тот успел сунуть в карман его ветровки визитку. Про случай Харуа тут же забыл. И только через неделю, перебирая одежду, он нашёл карточку на полу. Всё было написано на корейском, кроме одного названия — HYBE. Название ему ни о чём не говорило. Харуа не интересовался индустрией развлечения. Разве что изредка смотрел корейские дорамы. Ему нравилось представлять себя на их месте. Иногда он вслух повторял реплики. Однако всё это оставалось мечтой — далёкой, недосягаемой, будто из другого мира. Но все же любопытство пересилило и он вбил в поиск название компании и не поверил своим глазам: перед ним была одна из крупнейших развлекательных компаний Южной Кореи. В списке артистов он увидел BTS, Seventeen и TXT - имена, которые он знал. Особенно ТХТ. Он не был фанатом, но их музыка отзывалась в нём чем-то очень личным. Он написал на указанный в визитке почту. «Всё равно нечего терять», — подумал он. Ответ пришёл уже на следующий день. Ему предложили записать видео — любую песню, на выбор. Он не раздумывал долго и выбрал любимую японскую. Прошла неделя и с ним снова связались. На этот раз не только с ним, но и с его родителями. С приглашением. В Корею. Сказать, что те были в шоке — ничего не сказать. Отпустить единственного сына за границу, да ещё одного? Это было слишком. Но бабушка каким-то чудом убедила их. * * *  Харуа смотрел в иллюминатор и не верил, что действительно летит в другую страну. Это было не в его характере — вот так сорваться, без плана, без оглядки. Он всегда думал, что пойдёт по стопам отца, останется в родном городе, займётся фермой, построит простую, но стабильную жизнь. А теперь всё было иначе. Его ждало совсем другое — то, о чём он даже не позволял себе мечтать. Новая страна. Новый язык. Новый он. В аэропорту его встретил тот самый мужчина из Осаки. — Харуа? — неуверенно окликнул он. — Ты ведь Харуа? Рад, что ты согласился. Как долетел? Не устал? Тебе нужно будет со всеми познакомиться, адаптироваться… Речь полилась нескончаемым потоком. Харуа кивал, но почти ничего не улавливал. Потом лица. Много лиц. Его знакомили с десятками стажерами, все что-то говорили, жестикулировали, восхищённо таращились. Харуа с трудом запомнил хоть одно имя. В глазах рябило. — Какой он красивый! — Он правда настоящий? — Посмотри, какая у него светлая кожа… Он чувствовал себя зверьком в зоопарке. Найдя момент, он незаметно сбежал. Сам не зная, куда идёт, поднялся на верхний этаж и вошёл в первую попавшуюся комнату. Осторожно заглянул внутрь — никого. Закрыл за собой дверь и выдохнул. Точнее, почти никого. У дивана сидел мальчик. В наушниках. Он напевал себе под нос, постукивая пальцами по тетради — словно набрасывал текст. Харуа замер. Он не мог отвести глаз: то, как тот двигал рукой, как хмурил брови, как сосредоточенно смотрел… Это было завораживающе. Он выглядел как герой одной из тех дорам, что Харуа смотрел тайком, ночью. Вдруг мальчик бросил в его сторону скомканную бумажку. А Харуа вздрогнул и… убежал. Он даже не понял, что испугало его больше: то, что его заметили — или то, как он смотрел. Позже он узнал, что мальчика с ямочкой зовут Маки. Но уже тогда знал главное: он его запомнил. Запомнил ресницы, ямочку на щеке, как рука движется по бумаге… И почему-то очень хотелось узнать, о чём он писал. Посидеть в одиночестве в тот день так и не получилось. Но странное ощущение от встречи осталось. Как будто случилось что-то важное. * * * На следующий день они столкнулись вновь — на общем собрании. Маки был уже не один: рядом с ним стоял мальчик пониже и оживлённо жестикулировал, что-то рассказывая. Харуа оказался прямо напротив. Не специально — просто это оказалось единственным свободным местом. Он стоял, стараясь выглядеть безразличным, но внутри всё кипело. Харуа украдкой посмотрел на него и встретился с его взглядом. Маки уже смотрел на него. Прямо. В упор.  Будто ток прошёлся по коже. Сердце сжалось. Ноги едва не подогнулись. Но, конечно, лицо его не выдало ничего. Он умел держать себя в руках. Маки отвёл глаза первым. Потом вытащили карточки с именами. По случайному совпадению Харуа вытянул именно Маки. А затем впервые услышал его голос. — А я Рики… То есть, Маки. Дома Рики, но тут все зовут Маки. Харуа неожиданно для себя рассмеялся. Маки так сбился на ровном месте, будто сам запутался в своём имени. Это было… мило. Даже слишком. * * *  После этой встречи мысли Харуа были заняты только им. Слишком знакомое состояние: когда лицо перед глазами, когда думаешь, что он сейчас делает, что чувствует, что скажет, если подойти. Он уже знал это всё и знал, чем это может закончиться. Тогда, в прошлом, человек, которому он раскрылся, разбил ему сердце. Год назад  В маленьком городке Нагано было всего несколько школ. Все всех знали. Он учился в школе для мальчиков с начальных классов, знал, на каких страницах потрескались парты, где скрипит пол, где всегда холодно, даже летом. Его место — второе у окна, справа. Того мальчика звали Кайто. Он был смешной, раскованный, громкий. Полная противоположность Харуа. Наверное, поэтому тот так быстро, и так глупо, влюбился. Кайто всегда оказывался рядом, когда Харуа забывал пенал, когда он снова сбивался во время чтения вслух. Сначала Харуа не понял, что с ним происходит. Его одноклассники поняли быстрее. — Только посмотри, он снова на тебя пялится, — усмехнулась девочка с задней парты. Кайто промолчал. А Харуа только опустил глаза. Всё началось с переписок. Потом фотографии. Они болтали по вечерам, смеялись, делились музыкой. И однажды Харуа написал: «Ты мне нравишься.» Ответа не было целые сутки. А потом короткое: «Ты мне тоже.» Он перечитал это сообщение, наверное, сотню раз. Сердце билось в горле. Он не знал, что делать. Просто сидел в своей комнате и не верил, что всё это на самом деле. Но через два дня в школьном чате появился скриншот. Его сообщение. Его имя. И подпись: «Вот кто у нас влюбляется в мальчиков. Миленько, да?» Он не помнил, как дошёл до дома в тот день. Помнил только звон в ушах и как дрожали руки. В школе начались шёпоты. Кто-то хихикал, кто-то смотрел с брезгливостью. А Кайто… Кайто сказал, что это был спор. Что он поставил на него с другом. Что ничего настоящего не было. Что Харуа сам всё придумал в своей «маленькой глупенькой голове». Он не пришёл в школу на следующий день. И на следующий. И ещё неделю. Мама пыталась понять, но он молчал. Лишь однажды ночью, услышав, как она плачет в соседней комнате, он спрятал лицо в подушку и заплакал сам. Потом родители перевели его. Новый класс, новая школа, тишина. Он стал незаметным. И дал себе обещание: «Никогда. Больше. Ни к кому. Не приближаться так близко.» Но видимо у судьбы были другие планы на этот счет. * * * В тот день, когда они впервые должны были встретиться вдвоём, чтобы обсудить детали, Харуа отвлёкся. Он сидел у себя в комнате и мастерил брелок — маленького щенка. Пальцы двигались почти на автомате, без особого плана, но ассоциация возникла сразу. Маки. Это было первое, что пришло на ум, когда он его увидел. Он потерял счёт времени. Когда спохватился — вскочил, спешно переоделся и почти бегом бросился на встречу. Маки стоял у входа в магазин. Ждал. Как самый настоящий преданный щенок у двери. Что-то внутри дрогнуло. Позже, во время разговора, Харуа неожиданно для себя спросил: — Ты… говорил, что сам пишешь тексты? Маки удивился. Сначала кивнул, потом прищурился — видно, пытался вспомнить, рассказывал ли ему об этом. Харуа тут же придумал отговорку. Спокойно, без паузы. Он всегда знал, как держать лицо. А внутри — всплыло то первое воспоминание. Тот день, когда он впервые увидел Маки — настоящего. В наушниках, с тетрадью, сосредоточенного, будто ни один звук не должен его потревожить. Он тогда сбежал. Харуа решил не говорить. Не потому что хотел что-то скрыть. Просто не нашёл в себе сил разрушить это воспоминание. Оно стало его. Личным. * * *  Время пролетело молниеносно. Казалось, только вчера он пришёл в агентство, сам толком не понимая — зачем. А теперь уже не представлял своей жизни без ежедневных тренировок. Он быстро вошёл во вкус и начал ловить себя на том, что всерьёз думает о сцене. О том, как это — стоять перед сотнями глаз. А ещё приятнее было то, что рядом на этих тренировках был Маки. Маки.  Харуа изо всех сил старался не привязываться. Он боялся снова наступить на те же грабли — повторить ошибку, которая когда-то уже разбила ему сердце. Умом он понимал: Маки не тот человек. Младший никогда бы не причинил боль. Но рана внутри оставалась — уже не острая, но зажившая не до конца, несмотря на прошедшее время. И всё же с каждой новой встречей, с каждым взглядом, с каждым случайным — или, может быть, вовсе не случайным — прикосновением, Харуа становилось всё труднее сдерживать то, что росло внутри. * * *  В одну из ночей Харуа никак не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок, но сна не было ни в одном глазу. Мысли скакали в голове, перебивая друг друга: неопределённое будущее, постоянная конкуренция, приближающийся отчётный концерт… И всё же в какой-то момент они снова вернулись к нему. К тому дню в парке. Изначально Харуа вовсе не собирался идти, но стоило услышать, что Маки будет там, как решение изменилось само собой. Он вспомнил, как Маки подошёл ближе, надел на него кроличьи ушки, поправил прядь волос у лба, задержал ладонь у щеки и прошептал: — Мило. В животе вспыхнуло. Вот оно, то самое выражение — «бабочки внутри». До того дня Харуа думал, что это просто метафора. А оказалось — нет. Он невольно улыбнулся про себя. Но следом всплыло другое воспоминание: как они обедали, а Джейджей сыпал рассказами о своей поездке в Америку. Харуа слушал вполуха, пока вдруг не услышал: — Ну, если что — я бы тебя поймал, — тихо сказал Маки. Эти слова зазвенели в голове. Я бы тебя поймал. Харуа почувствовал, как к лицу поднимается жар. Он поспешно отвернулся к окну, сделал вид, что фотографирует небо — лишь бы скрыть это смущение. И… кабинка. Он невольно рассмеялся, вспоминая, как тогда не удержался и коснулся ямочки на щеке младшего. Почти невесомо, кончиками пальцев. Она не давала ему покоя. Что-то в ней было слишком… настоящее. Он перевернулся на бок, потом снова на спину. Закрыл глаза. Открыл. Закрыл. Открыл. — Зачем я это сделал? — прошептал он себе и с головой ушёл под одеяло, пытаясь спрятаться от собственных мыслей. А потом — воспоминание, которое до сих пор не давало покоя. Маки тогда хотел что-то сказать. Его губы дрогнули… Но в этот момент кабинка дёрнулась. Снаружи раздался голос Джейджея. Харуа вздрогнул, вскинул голову, а Маки уже отвёл взгляд. Момент ушёл. — Он что-то хотел сказать… — пробормотал Харуа, — и я… упустил это. Внезапно он сел на кровати, посмотрел на экран телефона. Без десяти три. Не раздумывая, начал одеваться наспех и тут же отправил сообщение Минхену, чтобы одолжить велосипед. Минхен, к его удивлению, оказался бодр и сразу же ответил: Забирай. Он у входа. * * * Выяснилось, что Маки уже спал. Но даже это не остановило Харуа. Он был решительно настроен: «Либо сегодня рискну сказать хоть что-то, либо зацелую его до смерти.» Целоваться он, правда, пока не умел. Не доводилось. Но он был уверен — если бы только выдался шанс, он бы справился. Приловчился бы. В процессе. Но вся его храбрость испарилась, когда они оказались у реки Хан. Это было его любимое место. Он случайно открыл его для себя во время одной из вечерних пробежек, когда хотел просто убежать от мыслей. И с тех пор — приходил сюда каждый раз, когда душу что-то тревожило. А таких дней у него было немало. — А что, если мы не выиграем? — спросил он. Слишком тихо. Почти неслышно. Он сам не узнал свой голос. Совсем не это он собирался сказать. Но этот вопрос тоже сидел глубоко. Ответ Маки обнадёжил. Он всё ещё нервничал, но с каждым словом младшего внутри что-то успокаивалось. А потом — эти слова: — Мы такие разные во всём… но хотя бы в мыслях — сходимся. Харуа улыбнулся. Шире, чем хотел. Но снова не сказал ничего. И не сделал. «В следующий раз»,— подумал он. * * * Как по закону трагикомедии, на следующий день ему позвонила мама. — Сынок, как ты там? Никто не обижает тебя? У неё, как и у него, раны после той истории до конца не зажили. Голос звучал заботливо, но слишком аккуратно. Будто на цыпочках. — Мама, всё нормально. Я тут со всеми подружился. — Рада это слышать, — ответила она. Но в голосе не было радости. Скорее — осторожность. После паузы она добавила уже тише: — Надеюсь, та ситуация не повторится. Они никогда не обсуждали вслух, что тогда случилось. Не проговаривали. Просто Харуа знал, что мама знает. А мама знала, что он знает, что она знает. Вот так и жили: в молчаливом сговоре. Но иногда, как сейчас, в её голосе проскальзывало что-то большее. Что-то похожее на разочарование. — Какая ситуация, мама? — с намеренным вызовом переспросил он. Хотел, чтобы она хоть раз сказала это вслух. — Отец в соседней комнате, — почти шёпотом ответила она. Отец ничего не знал. Особенно тогда, в тот период, когда был слишком занят работой, чтобы заметить хоть что-то — ни в поведении жены, ни в состоянии сына. Мама всё хранила в секрете. Скрывала, как будто Харуа был не жертвой, а чем-то… неудобным. Тем, что лучше оставить в тени. Она, наверное, просто боялась. Папа был человеком старых взглядов. — В любом случае, — сказала она уже громче, — мы с отцом любим тебя. И верим в тебя. Но Харуа знал: из маминых уст «верим» значило не «поддерживаем», а скорее — «надеемся, что ты больше нас не разочаруешь.». — Я тоже вас люблю, — тихо ответил он, собираясь закончить разговор. Но она вдруг добавила: — Кстати, с нами связывалась одна компания. Спрашивали про тебя. — Какая ещё компания? — насторожился он. — Кажется, актёрская. Оставили визитку. Если хочешь, могу переслать. — Да… давай, потом гляну. — Тогда я кладу трубку. Этот разговор был как отрезвляющая пощёчина. Глупо было надеяться, что он сможет — вопреки всему — быть собой. Просто собой. И ещё глупее — думать, будто Маки может чувствовать то же самое. От него ведь не было ни слов, ни поступков — только взгляды, жесты, прикосновения, которые могли значить одновременно всё и ничего. Харуа вспоминал, как тогда, в прошлом, тоже видел знаки. А потом оказалось — всё это он сам себе придумал. Он закрыл глаза и вдруг представил лицо Маки. Его ясный взгляд. Эти наивные глаза, в которых не было ни капли тьмы. Маки был ярким. Солнечным. Таким… чистым. Не таким, как он. «Ты свет, — подумал Харуа. — А я — тот, кто умеет только прятаться в тени.» * * * Вечером того же дня мама переслала контакты агентства. Это было крупное японское актёрское агентство. И главное — они знали, кто он. Пришли к его родителям не случайно. Сказали, что следили за ним. Что видят в нём потенциал. Харуа не знал, как они его нашли. Может, кто-то передал контакты. Может, заметили на видео. Это было неважно. Важно было другое: Это был шанс. Шанс исчезнуть. Он долго смотрел на экран. А потом нажал «написать». * * * Концерт прошёл как в тумане. Ощущение было, будто он пришёл в себя лишь только тогда, когда уже оказался у реки. Он наконец смог выдохнуть полной грудью, ощущая чистый запах уже прохладного воздуха. Небо потемнело, стало густым и глубоким, вода тихо мерцала в свете далёких фонарей. Воздух был влажным, с запахом осени — её предчувствием. Здесь было тише, чем где-либо ещё. И только теперь он почувствовал, как сильно болит грудная клетка. Не от бега. Оттого, что сдерживал всё слишком долго. Он стоял почти на краю, глядя в воду. Хотел отвлечься. Поймать хотя бы одно простое движение — блик, волну, звук. Что угодно, лишь бы не думать о том, что сейчас произойдёт. Он позвал Маки сюда, но теперь не знал, зачем. Просто… нужно было увидеть его ещё раз. Не в зале, не в гримёрке, не среди других. Только его. Когда услышал шаги, сердце дернулось — будто проснулось. Он не обернулся. Только продолжил смотреть в воду. И всё же надеялся, что Маки подойдёт ближе. Скажет что-нибудь первым. Или просто… останется рядом. Но вместо слов он схватил его за край мантии. Харуа не удержал равновесия, покачнулся — и в следующее мгновение они оба рухнули в мокрую траву. Харуа замер. — Ауч… — пробормотал, не поднимаясь. — Ты чего? — Я подумал, ты упадёшь… — выдохнул Маки. Харуа повернул голову. Их лица оказались слишком близко. Он чувствовал его дыхание — тёплое, сбивчивое. И от этого становилось не по себе. — Теперь мы оба чуть не упали в воду… — тихо сказал он. Их молчание, их взгляды — всё это казалось слишком хрупким. Как будто достаточно одного неловкого слова и всё рассыплется. Он хотел, чтобы этот момент длился дольше. Но знал: его нельзя растягивать. Нельзя обманываться. Они сели на траву. Молчали. Он чувствовал, как всё внутри дрожит. Но лицо было привычно спокойным — как маска, которую он носил слишком долго. — Я… — начали они оба. Харуа даже улыбнулся. Слабо. Тихо. Почти по привычке. Ему нравилось, как часто они говорили в унисон. Это было их. Только их. Но сегодня он не мог говорить легко. Потому что внутри всё сжималось. Он знал, что не имеет права просить. Не имеет права надеяться. Не имеет права оставаться. Поэтому начал: — Я… хотел поблагодарить тебя. Он сказал всё, что мог. Всё, что чувствовал — насколько позволял себе. Но каждый ответ Маки резал по живому. Не потому что был жестоким, а потому что был искренним. Потому что Харуа слышал в нём то, чего боялся: надежду. И именно поэтому он прервал его, прежде чем Маки успел договорить. — Я ухожу. Он видел, как это ударило. Как в глазах Маки на секунду потух свет. И тогда Харуа понял, что больше не выдержит. Позже, когда всё было сказано, когда он уже поднялся с земли и почти ушёл, вдруг вспомнил про брелок. Тот самый, который сделал своими руками — ещё до их первой личной встречи. Он всё никак не находил подходящего момента, чтобы отдать его. Хотел, чтобы это было в тишине, наедине, в какой-то особенной атмосфере. Но всё откладывал, не решался — иронично, что в итоге вручил его именно сейчас, в самый последний их вечер. Он наклонился, тихо, почти незаметно, вложил брелок в ладонь Маки. Не глядя. Не объясняя. Просто оставил — как молчаливый след. Как прощание.  И пошёл прочь. Харуа шёл медленно, почти неслышно, чувствуя, как каждый шаг отзывается где-то внутри, будто с каждым метром что-то в нём становится легче, но и тяжелее одновременно. Лёгкий ветер трепал края мантии, унося с собой запах сырой травы и то, чего он не решился сказать. Он шёл вперёд, пока свет фонарей не стал реже, пока не остался совсем один, где-то в тени между деревьями. Там, где никто не увидит. Он остановился. Вдохнул и не смог выдохнуть. Что-то сдавило горло, и он зажмурился. Слёзы пришли внезапно. Сначала одна. Потом вторая. А затем потекли одна за другой, как будто прорвало что-то, что он слишком долго держал внутри. Он плакал молча. Просто стоял, ссутулившись, лицом к реке, которой уже не видел — всё размывалось. Он всё сделал правильно. Выбрал шанс, который, возможно, больше не повторится. Он уходил, потому что так нужно. Потому что не хотел втягивать Маки в свой мир, окрашенный в серый. Потому что не верил, что достоин света, который исходил от него. «Но почему же тогда так больно?» Харуа провёл ладонью по лицу, вытирая следы слёз, которые всё равно возвращались. Он опустил голову и прошептал себе, темноте, тишине: — Прости меня, Рики.