FATEBOUND

Минут через тридцать, а то и все сорок, (бог его знает), на пороге появился Дин Винчестер. Насквозь мокрый с пакетом в одной руке и пакетом с бутылками пива, зажатой в другой. Капли катились по его вискам, по шее, пропитывали футболку, делая её полупрозрачной на плечах и груди. Очаровательно… — Та-даааам, — протянул он с театральным наклоном, словно только что выпрыгнул из праздничной коробки с бантом. — Представь, что я твой Санта с пивом и крылышками. Не благодари — просто радуйся. Элиз, сидевшая на диване с внутренне разбросанными мыслями, вскинула брови. Глаза её тут же сузились, когда Дин поставил перед ней трофеи: четыре бутылки с тёмным пивом, коробку с баффало-крыльями, фольгированный лоток с чем-то, подозрительно пахнущим халапеньо. — …Ты серьёзно? — спросила она, даже не прикрывая скепсиса. — Не было… ничего другого? Дин бросил на неё взгляд из-под бровей с примесью искреннего недоумения. Как будто она только что призналась, что питается солнечным светом и духовной пищей. Охотник медленно перевёл взгляд на коробку с крылышками. Потом снова на Элиз. И снова на еду. Поверил бы, что перед ним статуя с осиновой талией — но даже у тех, будь они живыми, рано или поздно был бы чит-день. А у Элиз, судя по всему, не было даже чит-секунды. — Было, — Дин уже доставал крылышко, — но всё, что не это, было как варёные носки в тухлой воде. Понимаешь? Вот это — вещь. Следом охотник приоткрыл коробку, и раздался острый запах специй, перца, масла — всё, от чего гастроэнтузиасты падают в обморок, а диетологи проклинают вслух. Элиз поморщилась. Сложно было сказать, от чего именно — от запаха или от того, что её желудок привычно затаился в обороне. — Сначала попробуй. Потом ной, — сказал Дин, с видом кулинарного мессии взмахнув крышкой коробки и нарочно гнав аромат острых жаренных крылышек прямо в её сторону. Винчестер почти театрально повёл рукой, словно разгонял благовония, только вместо ладана был перец. Элиз хмыкнула, вздёрнув подбородок, но без былой боевой ярости. — Я просто…не ем такое, — пробормотала она. Уэст даже не попыталась скрыть, что её воротит. Вот только Дин не мог знать и не догадывался, что дело было далеко не в масле, не в чесночном перце, не в куриной коже, хрустящей до греха. Запахи — коварная штука. Они выдергивают из памяти то, что давно зарыто поглубже, подальше. Там, где не ждёшь. Пока он размахивал крышкой коробки, распространяя вокруг ароматный пар, Элиз на секунду замерла. Взгляд стал рассеянным — так смотрят не на еду, а сквозь неё. Словно вместе с тёплым воздухом из коробки поднялось что-то совсем другое. Воспоминание. Тонкое, липкое, пахнущее сыром и счастьем. Мать её — женщина жёсткая, со спиной, будто проглотила линейку, и с голосом, способным остановить слона на бегу, с детства вдалбливала: фигуру нужно беречь, как честь. А вредная еда — это, цитата, «отрава, которая делает из девочек бесформенных женщин и ломает им жизни ещё до того, как они узнают, что такое бюстгальтер». Сырные макароны — те самые, приготовленные отцом в отсутствие матери были пищей табу. Как-то он принес их в чёрной пластиковой миске, вывалил из пачки и залил липким соусом из пакета, даже не перемешав как следует. Это был детский восторг. Настоящий. Вперемешку с адреналином. Потому что, если бы мать вернулась на час раньше, устроила бы им взбучку на уровне локального шторма… …Но именно те макароны — не воскресные семейные ужины, не стулья с завязками, не идеальные салфетки — и запомнились. Как и случайные куски пиццы в машине с отцом, пока мама была где-то в отъезде со своей сестрой. Странно, как именно эти, такие неправильно-счастливые моменты становятся потом самыми яркими. Только вот отец исчез. Мать — тоже. И что-то в самой Элиз тогда замерло. Желание есть такую еду ушло вместе с ними, сменившись на отвращение. А теперь появился Дин. И Уэст сидела возле него на диване, ощутила, что будто что-то… дрогнуло. Не от голода. От памяти. И от того, что всё это, возможно, скоро совсем изменится… Окончательно. — Да ты что, — театрально прищурился Винчестер, подавая Элиз одну из бутылок. — Что ж, Уэст, поздравляю. Сегодня твой рацион официально выходит из-под контроля. Девушка взяла бутылку. Молча. Без благодарности, но и без отказа. В груди всё ещё оставалась дрожь. Неприятная, скребущая изнутри, словно что-то должно было начаться, но не начиналось, лишь тянулось, как пауза перед приговором. Да еще этот дневник лежал на столе, закрытый. Явно ждал, когда кто-то из них решит нажать на курок. Уэст посмотрела на Винчестера. Тот выглядел спокойным. Слишком спокойным. Можно подумать, для него всё происходящее не больше, чем обычный вторник. Ещё одно дело. Ещё один тайник. И Элиз вдруг поняла, что ревнует. К его лёгкости, его привычке делать вид, будто всё под контролем, хотя контролировать в этом доме давно было нечего… — Всё это для тебя шутка? Просто листаешь дневнички под пиво, да? — вырвалось у неё, не сдержавшись внутри. Дин, уже усевшийся рядом с ней на диване, приподнял бровь, глядя на неё исподлобья. — Ага. Ещё б чипсы и сериальчик, вообще идеально, — хмыкнул он. Но голос прозвучал не как обычно. Слишком ровно, как будто выравнивалось не слово, а вся его внутренняя борьба. Дин сделал глоток пива. Поставил бутылку на стол. Не отрывая взгляда от неё. Внутри — каша. Давящая, тихая и злая. Потому что, чёрт побери, она не права… Он сидел в каком-то доме, в её сознании, с дневником её отца — охотника, мать его, — который каким-то магическим макаром был знаком с его отцом. А значит, это всё не случайность. Ни этот город, ни её чердак, ни чертовы губы, к которым он так тянулся.Было ли ему просто? Нет, чёрт возьми. Особенно когда Элиз смотрела на него своими голубыми глазами, и в них была какая-то темная бездна, в которую он, идиот, хотел шагнуть. И чем дольше он об этом думал, тем больше понимал: влип. По уши, но признавать? Нет уж. Не при ней. Упрямый Винчестер держался так, словно всё под контролем. Делая вид, что это всё — фигня. Работа. Да, работа. Дело. Семейное…Вот только едва он останется один — пусть даже в той же ванной, умываясь ледяной водой, — его сожмёт изнутри так, что придётся цепляться за раковину. — Знаешь, — выдохнул он наконец, взгляд не смягчился, но стал тише, — если бы это всё было просто…Я бы уже давно свалил, знать бы как. Пауза. Элиз не смотрел на него, хотя охотник знал — она слушает. Он произнёс это почти тихо, без привычной бравады. Голос чуть хрипнул от желания сказать больше, чем стоило: — Я всё ещё не знаю, что здесь происходит, Уэст. И как с этим быть. Но если ты думаешь, что я тут только из-за крылышек, то…Ты ошибаешься насчёт меня. Между ними повеяло чем-то настоящим. Чем-то, что стоило бы договорить до конца. Но… Элиз не повернулась сразу. Не улыбнулась. Не смягчилась. Она просто осталась сидеть, уставившись в какой-то несуществующий фокус перед собой. Ни жеста, ни взгляда, ни намёка на то, что это хоть как-то зацепило. Дин почувствовал, как внутри что-то чуть дёрнулось — не то обида, не то раздражение, не то та самая ранимая часть, которая, по всем правилам, давно должна была выгореть в нём дотла. Но нет. Сдохнуть не захотела. И, разумеется, Винчестер отступил первым. Спрятался за привычную маску, проверенный щит, любимую тактику: сарказм и рот, который работает быстрее, чем мозг. Он резко протянул руку, выхватил крылышко из коробки и, даже не откусывая, показал на него: — Хотя да. Крылышки, конечно, тоже держат. Пиздец какие вкусные, между прочим. попробуй и влюбишься. В крылышки, если не в меня. Охотник ухмыльнулся почти весело, так, словно ничего важного сейчас не происходило. Будто он пытался сейчас сказать, что остался из-за неё. Элиз всё же бросила взгляд. Косой, почти оценивающий. В нём мелькнуло что-то — что-то, что Дин не успел распознать, потому что сам уже отводил глаза, делая вид, что увлечён пивом и соусом на пальцах. Элиз хмыкнула, скользнув по нему взглядом исподлобья — тем самым, которым обычно смотрят на особо упрямых подозреваемых, прикидывающихся святыми. А он в это время с совершенно наглым удовольствием вгрызался в крылышко, облизывая пальцы, в который раз показывая Элиз, что дневник его вообще не волновал прямо сейчас. — Господи, — пробормотала она с притворным презрением, — какой кошмар, Винчестер… Дин, не моргнув, ухмыльнулся и потянулся к коробке. — Ты жрёшь глазами. Я вижу. Хватит изображать монашку, Уэст. — Он выбрал идеальное крылышко — с хорошей корочкой, без чрезмерной маслянистости — и протянул ей. — Ну давай. Будь храбрее. Ты же коп! Элиз упрямо прищурилась, уставившись на протянутое крылышко, как на потенциальное оружие массового поражения. Складки недоверия собрались у переносицы. Она даже не брала его сразу — сначала перевела взгляд на Дина, сверля его так, словно пыталась просканировать на наличие тайных намерений. А у него, конечно, всё было написано на лице: зеленые глаза с вкрадчивым прищуром, эта дурацкая полуулыбка, которую хотелось стереть кулаком или чем-нибудь поострее — и вся поза: расслабленный хищник, который знает, что уже поймал добычу, и теперь просто ждет, когда она сама шагнёт в капкан. — Я тебе что, кролик в клетке для экспериментов? — пробурчала Элиз, не двигаясь. — Нет. Но если бы была, я бы кормил тебя отборной морковкой, честно, — беззастенчиво протянул Дин, поднося крылышко ближе, почти касаясь её губ. — Ну же, Уэст. Доверься мне… В этот раз можно даже без стонов. Уэст выдохнула, раздражённо и чуть тряхнула головой, словно сама с собой спорила, пытаясь сбить напряжение внизу живота. А потом, чёрт её дери, откусила. Не глядя, почти вслепую, доверившись не еде, а, тому, кто её подал. И мгновенно пожалела. — Бл… — выдох вырвался почти шёпотом. Губы разом вспыхнули огнём, глаза расширились. — Господи! Как остро! Дин засмеялась. По-настоящему. Беззвучно сначала, но потом низким, вибрирующим смехом, который сотрясал грудную клетку. — О, потерпи, Уэст. — Он ухмыльнулся, разглядывая её реакцию с абсолютно довольной миной. — Сначала страдание, потом удовольствие. Элиз в ответ ничего не сказала. Просто схватила бутылку пива с журнального столика и, не моргнув, залпом выдула половину. С глухим глотком. Мощно. С таким выражением, словно смывает грех, а не вкус этого чёртового крылышка. У Дина челюсть чуть не свело от вида. — О… Вот это я понимаю… женщина, — протянул он, всё ещё не веря в увиденное. Элиз, не глядя, отставила бутылку и хрипло выдохнула. — Ещё хоть раз сунешь мне в рот что-то подобное… — Обожаю, когда девушки говорят грязно, — перебил её Дин с явно нарочитой нежностью, поднимая второе крылышко. И всё же, когда она поймала его взгляд, он был не просто довольный. Он был… немного нежнее. Следом Дин и сам откусил ещё немного, и глаза у него чуть прищурились — тоже остро. Почти чересчур. Но в этом, в этом пекущем послевкусии было что-то странно правильное. Словно нужно было жгучей, почти обжигающей специей, перебить тянущую, глухую боль, которая поднималась внутри с каждым взглядом в сторону дневника. Боль от воспоминаний, которые не складывались в целое. От правды, которая, возможно, слишком долго пряталась от неё. От страха, что всё это не просто странности… А её жизнь, которую она никогда и не знала. Дин откинулся на спинку дивана, смачно дожевал очередное крылышко и вытер руки о салфетку, точно собирался с мыслями. Его взгляд упал на дневник с надорванными краями, где каждая царапина говорила: «Это не просто блокнот». Дин потянулся к нему, как к оружию. — Нус, давай посмотрим, старина Уэст, что ты нацарапал, — пробормотал он, сдвинув пивную бутылку в сторону. Элиз в это время встала, сделала круг по гостиной и… села. Прямо напротив в кресло, как на допрос: нога на ногу, спина прямая, руки на подлокотниках, сцепленные пальцы выдали — нервничает ещё как. Элиз взяла пиво и сделала глоток. Больше для того, чтобы отвлечь себя, чем чтобы насладиться вкусом. — А что… — начала она, и голос чуть дрогнул. Она тут же прочистила горло, сделала вид, что пиво ударило «не в то горло». — Что обычно в таких дневниках? Дин не сразу ответил. Он раскрыл блокнот с сухим шелестом, было ясно, что страницы давно не трогали. Внутри была сплошная вязь мужского почерка — прямого, чёткого, кажется, писали при тусклом свете, наспех, между выстрелами и молитвами. Где-то — рисунки. Схемы. Символы. Охотник провёл пальцем по полям, где были заметки: даты, места, названия. Чёрт возьми, всё это было знакомо. — Обычно? — повторил он, не поднимая глаз. — Охотничьи заметки. Ритуалы. Иногда записи. Или завещание. Или исповедь. Винчестер наконец взглянул на Уэст. — Но самое главное… — Дин помахал блокнотом. — Это всё, что человек не может рассказать в голос. Особенно — если не верят. Или если страшно. Элиз посмотрела на дневник. Потом на свои руки. В этот момент она поняла: она и правда боится. Не крови. Не монстров. А того, что найдёт там не чужого человека, а отца. Настоящего. Не того, кем его запомнила: тихого, уставшего, вечно в дороге. А того, кем он был на самом деле. — Прекрасно, — пробормотала она. — Осталось только узнать, что папа охотился не на скидки в «Волмарте». Дин хмыкнул, открыл первую страницу и начал читать. Пальцы осторожно перебирали страницы. Заметки шли подряд — ровные даты, короткие фразы, странные имена, координаты. В каждой строчке угадывался стиль охотника, пережившего больше, чем хотел бы помнить. — Путешествовал он много, — пробормотал Дин скорее себе. — Арканзас, Нью-Мексико, Индиана… 1978, 1979, — глаза выхватывали года и города. — В основном до твоего рождения. Потом… — он пролистал ещё несколько страниц, — куда меньше. Гораздо... Винчестер нахмурился. Вдруг дневник стал… пустеть. Кажется после 1983-го жизнь немного замерла. Появились только краткие строчки. Почерк стал менее уверенным. Страницы — реже исписаны. — Что там? — голос Элиз раздался неожиданно, громче, чем следовало бы, и в нём прорезалась тревога, которую сложно скрыть под привычной резкостью. Дин поднял взгляд и пожал плечами. — Пока всё, как у всех охотников. Много поездок. Мало сна. По датам много охотился до твоего рождения. Потом кажется слегка остепенился. Элиз смотрела на него в ожидании. Чтобы как-то разрядить напряжение, он спросил: — А ты? Что помнишь? О нём. О матери. Девушка опустила взгляд на пивную бутылку, обвела пальцем горлышко и тихо ответила: — Отец… был добрым в каком-то смысле. Потакающий. Особенно маме, ну потому что она была… всё должно было быть «по её и правильно. Правильное питание, правильные книги, правильные оценки. А папа… будто бы пытался компенсировать… На мгновение Уэст отвела глаза, сжав пальцы чуть сильнее. — Иногда он выпивал. Не то чтобы сильно. Но… бывало. Не бил. Не кричал. Но… становился другим. Тише. Холоднее, всё в нём вырубалось. Или… нет. Наоборот что-то включалось… Уэст замолчала. Тишина повисла между ними, плотная, как старый плед. Дин усмехнулся. Похоже, у всех охотников была встроена эта чёртова функция. Зашитая где-то глубоко — «переживай всё молча и глуши чем-нибудь покрепче». Элиз взглянула на Дина не просто как какого-то пришельца. А кого-то, кто знает, каково нести чужие тайны. Знает, каково быть уставшим и с кучей секретов. В груди у неё снова кольнуло. Глубже, чем ожидала. Дин снова открыл дневник. А Элиз… чуть подалась вперёд, не замечая, что рука с бутылкой чуть дрожит. Пока Элиз рассказывала, голос её был почти спокойным — но только почти. В каждом слове чувствовалась сдерживаемая напряжённость, будто каждое воспоминание вытаскивали из глубин, где они и лежали долгие годы, зацементированные «нормальной» жизнью. — Он часто смотрел в окно, — сказала она, не глядя на Дина. — По вечерам. Садился в кресло на кухне, курил одну за одной и просто… смотрел. Дин не прерывал, начиная читать уже более внимательно с самого начала. Страницы дневника скрипели под пальцами, пока текст не изменился. Почерк стал другим — размашистее, словно торопливее. И затем, как будто внутри книги начался другой рассказ, чужой, личный:

«15 июня. Где-то под Остином.

Сегодня встретил ведьму. Настоящую. Не старуху с бородавкой, не зловещую тётку с веником, не ту, что в сказках. Кэтрин. Так она представилась. Хотя, может, соврала. Но имя прилипло, как и всё остальное. Чёрт, она была… красива…»

Дин застыл. Прочёл ещё одну строчку. Потом ещё.

«Я должен был её убить. Всё на это указывало: улики, её магия, ощущение под кожей — это была она. Та, кого я искал. Та, кого должен был уничтожить. И всё же…

Я стоял и слушал. Просто слушал. И внутри всё, как трос натянутый, как будто кто-то дёрнет — и всё рванёт. Может, она меня околдовала. Русалка без воды. Или я просто охренел с возрастом. Но когда она смотрела на меня — было ощущение, что знает. Меня. Всего. И не боится. Ни капли…

Я не убил её. И не потому что не мог. А потому что не хотел. Может, это была ошибка. Или слабость. Или… что-то большее.

Я не знаю, что со мной...»

Дин взял бутылку пива и сделал глоток, не отрывая взгляда от страницы. Пальцы сжали край дневника чуть крепче. Где-то в груди скребло ощущение, будто он подглядывает в чью-то тайную комнату. — Дин? — Элиз наконец заметила паузу. — Что там? Охотник медленно оторвался от текста. Взгляд был чуть расфокусированным. Страницы уже не шелестели под пальцами — только тишина, насыщенная так, словно в ней было больше смысла, чем в любом заклинании. Имя в дневнике зазвенело, будто кто-то назвал его вслух.

Кэтрин

Не просто «женщина». Не просто «ведьма». Имя было вписано неровно, рукой, которая дрожала. И дальше — совсем не так, как пишут о врагах. Там была… любовь…

«Она не похожа на других. Ни одна женщина так не смеялась. Ни одна не смотрела, как она. И, чёрт возьми, я даже не смог поднять на неё оружие. Может, она наложила что-то. Или я просто идиот. Но если быть идиотом — так только ради неё…»

Дин не дочитал. Глаза поднялись на Элиз. И как только взгляд зацепился за её черты — резануло. Кэтрин Уэст… Он сглотнул, пальцы чуть сильнее сжали край дневника. — Эй, — выдал он, как бы между делом, — ты помнишь свою мать? Ну… Какой она была? Элиз, сидевшая до этого с бутылкой, мрачно косясь в сторону, удивлённо перевела взгляд. — Мама? — переспросила она, чуть нахмурившись. — Ну… да. Конечно. Элиз замялась. Немного. Будто пыталась собрать образ по кусочкам, стёртым временем. Или кем-то другим. — Строгая, — начала Элиз после паузы. — Не то чтобы она нас не любила… Просто всё у неё было по полочкам. И мы с отцом на своих полочках тоже стояли аккуратно. Элиз облокотилась на подлокотник кресла, рассеянно крутя бутылку с пивом в пальцах. — Она была яркая, красивая… Пахла всегда чем-то, знаешь, полынь, шалфей. — Элиз усмехнулась, но с каким-то странным сжатием в груди. — А ещё она всегда увлекалась чем-то мистическим — хрен пойми, с чего у неё это было. Гороскопы, камушки, свечки, карты Таро, куча странных книг. Отец дразнил её за это с любовью. А я... считала это безобидным чудачеством. Плечи Элиз чуть вздрогнули. — Она… делала чистки дома огнём, — выдохнула Элиз, словно сама не верила, что вспоминает это. — Мне амулеты под подушку прятала перед контрольными. Говорила, что они от дурных снов, а я тогда верила, что и — от плохих оценок. Уголки её губ чуть дёрнулись, но это не была улыбка. Скорее… судорога. Взгляд скользнул к Дину — не напрямую, а словно проверяя его реакцию краем глаза. В нем впервые появилось что-то, чего раньше не было. Подозрение. И тревожное, растущее внутри чувство. — Ты что-то нашёл, — сказала Элиз тихо. Не спрашивая. Констатируя. — Ты... что-то узнал. О ней? Дин, держа дневник на коленях, замер. Охотник не просто молчал, он выжигал взглядом страницу, надеялся, что слова сотрутся сами, если сильно на них смотреть. Губы сжались в тонкую линию, подбородок напрягся. Он сглотнул тяжело, с хрипом. Говорить не хотелось. Блядь, совсем не хотелось. Это было последнее, что он бы захотел в этой жизни — рвать ей душу правдой, которую тот не просил. Но, сука… надо. Иначе он просто не знает, как разобраться со всем этим. — Здесь, в дневнике, — произнёс он наконец, всё ещё не поднимая головы, — есть упоминание о женщине… Он замолчал, словно делал вдох перед прыжком в ледяную воду. — Ведьме. Пауза. Дин приподнял глаза. Уэст не шелохнулась. Только скула дёрнулась, а в следующую секунду она встала. Резко. Стремительно. Словно она уже всё поняла сама и без его слов. — Дай мне дневник, — бросила Элиз. — Уэст… Дин поднялся, сжимая дневник в руках так крепко, будто тот был последним барьером между ними и тем, что сейчас должно было прозвучать. Он стоял между ней и креслом. — Подожди, Элиз, — выдохнул он, голос с хрипотцой. — Успокойся. Но девушка уже не слушала. В ней что-то пошло трещинами не криком, не истерикой. Это было другое. Боль, медленно заполнявшая грудную клетку, как ледяная вода. Ирония, сарказм — все её привычные щиты — осыпались окончательно. — Я сказала, дай, — произнесла она с хрипотцой в голосе, в котором не было и намёка на терпение. — Слушай… — Дин шагнул ближе, удерживая дневник. — Я просто хочу, чтобы ты поняла, что… — Что?! — перебила Уэст, подняв на него глаза, в которых уже не было прежней твёрдости, только отчаянное, рвущееся на части непонимание. — Что моя мать персонаж из грёбаных «Зачарованных»? Что она летала на метле, пока я учила алгебру? Глаза её сверкнули уже не гневом, а отчаянием. Комната в мгновение задышала напряжением. Густой, вязкой, в которой даже воздух казался натянутой струной. — Понятия не имею, на чём она летала, — сказал Дин тише. — Но она была ведьмой. Это факт. И твой отец… Он знал. Элиз стояла напротив, грудь вздымалась, губы были сжаты в тонкую линию, а в глазах — целая буря. Ярость от невозможности поверить. Из того самого чувства, когда кажется, что мир, в котором ты жила, кто-то начал писать заново, только без предупреждения. — Что ты, чёрт возьми, несёшь?! — шагнула она ближе, и в её голосе звенело почти не сдерживаемое бешенство. Дин сжал челюсть. Он видел, как её руки едва дрожат не от слабости. Слов. Слёз. Всего, что рвало наружу. Он инстинктивно хотел шагнуть ближе, коснуться плеча, сказать что-то, обнять, может… Но не успел. В потолке моргнула лампа. Раз. Два. Словно комната дёрнулась нервным тиком. Воздух треснул. Электричество пробежалось мурашками по проводке, осыпаясь искрами, едва заметными. Дин быстро кинул взгляд на лампу и тут же подался вперёд, интонация изменилась — стал говорить тише. Но тверже, потому что говорил не с женщиной. С детонатором не иначе… — Так… Спокойно, Уэст. — Голос стал низким, с фирменной примесью: «Да, звучит как бред, но ты поверишь». — Я знаю, как это звучит. Понимаю, что это похоже на долбаный сценарий от Netflix. Я бы и сам не купился, если бы не прочел своими глазами… Винчестер сделал ещё полшага — осторожно. Ровно настолько, чтобы быть ближе, но не вторгнуться. — Прекрати, — прошептала Элиз, голос дрогнул на первом же слове. Она сжала кулаки, будто собираясь ударить кого-то — или себя. — Просто… прекрати. Я не хочу, чтобы ты говорил мне, что она была… этой… Элиз не закончила. Слово так и осталось висеть где-то в воздухе — «ведьмой», как заноза под языком. Как плевок в душу. И в этот момент свет мигнул. Не просто коротко — вспыхнул и тут же рухнул, будто кто-то выключил реальность на секунду. Вслед за ним — низкий гул, словно кто-то зацепил провода под кожей самого дома. В воздухе на миг повис металлический запах. Тишина стала острее. Дин напрягся. Вся его фигура сжалась руки чуть раздвинуты, глаза, как у зверя, почуявшего ловушку. Он резко оглянулся — на окно, потолок, розетку — на всякий случай. И снова перевёл взгляд на Элиз. …И тут его торкнуло. Медленно по позвоночнику прошёл холодный ток. Он смотрел на неё и вдруг понял, что всё это — не просто эмоциональный срыв. Этот всплеск. Энергии. Силы. Магии. Сраной, настоящей, неприкрытой магии. — ...мать твою… — выдохнул он почти беззвучно. Словно догадка, которую он не хотел озвучивать. Дочь ведьмы. Сила, которая, возможно, и создала этот мир. Он смотрел на неё — потёртые штаны, старая кофта, волосы в пучке. Элиз была не только женщиной, с которой хотелось трахаться до потери пульса. Не просто той, которая с ума сводит… Нет. Дин смотрел на неё как на грёбаную полуведьму, даже если она этого не знала. Элиз Уэст. И в эту же секунду Элиз шагнула к нему с каким-то огненным взглядом. — Почему ты молчишь?! — выпалила она, голос срывался на крик, на отчаяние, на гнев. — Отдай мне этот чёртов дневник! В подтверждение её слов в другой комнате хлопнула дверь. Сквозняк ударил, шторы взвились, как испуганные птицы. Дин не шелохнулся. Только чуть отступил назад, держа дневник ближе к груди, словно защищая. — Элиз, — произнёс он мягко, но с нажимом, — я не враг. Я пытаюсь помочь тебе. — Либо ты отдаёшь мне это, — она указала на дневник, — либо к чёрту, Винчестер. Как и все остальные. Найди себе другую дуру для своей…вашей…всей этой хрени! Он помедлил. Ни слова. Глаза сузились. Молнией пронеслась мысль: «Она правда думает, что я уйду? Что просто отвернусь и исчезну?» Нет, к чёрту. — Херушки, — сказал он. — Я не отдам, потому что если ты выкинешь этот дневник — ты выкинешь и себя. — А может, и надо бы?! — Элиз сорвалась, и лицо её побелело. — Может, и не надо было всё это выкинуть? Может, всё, что я помню, — ложь, и лучше вообще ничего не знать, чем… чем вот это! Ведьмы, охотники, вампиры, демоны, ты...! В тот момент, когда в ней закипело всё, пробки во всём доме вылетели с глухим щелчком. Свет погас. Настала полная, липкая, пропитанная напряжением тьма. И только гром — раскатистый, будто небеса отозвались на крик. Дом дрогнул, реагируя на её боль. Дин подался вперёд инстинктивно, как к раненому. — Элиз… — его голос стал ниже, осторожнее. — Я понимаю, как это звучит. Правда. Поверь, я бы с радостью сказал тебе, что это всё бред, что твоя мать просто верила в ретроградный Меркурий. Что твой отец уезжал в рейс, а не охотиться на нечесть. Я бы первым всё это стер. Но… Он положил дневник на стол. Не протянул — оставил. Как выбор. — Всё, что мы ищем… Всё, что может объяснить, почему этот город, эта реальность — всё вокруг трещит по швам… — он кивнул на книгу. — Там. Если ты хочешь знать правду — она здесь. Но если нет… Элиз стояла, как статуя. Неподвижная, будто мраморная. Только дыхание выдавало бурю внутри. — Я не хочу, — выдохнула она. — не хочу, чтобы всё это было правдой. Я не хочу, чтобы отец был охотником. Чтобы мама… мама была ведьмой. Я не хочу, чтобы все эти твои сказки про вампиров были настоящими. Я хочу обычную, спокойную жизнь. Где никто не исчезает. Где никто не умирает. Где люди… любят, а не рвут тебя в клочья. И в этот момент словно лопнула последняя струна внутри. Слёзы хлынули внезапно. Без подготовки, как дождь после жары. Она закрыла лицо ладонями, будто стыдясь, и ей нельзя было сдаваться даже сейчас. — Я не хочу, Дин, — прошептала она. — Не хочу... Голос сорвался. Ни силы, ни злости в нём не осталось. Только усталость. Та, что копилась годами изнутри, слой за слоем. Сердце Элиз сжималось и выворачивалось, как будто внутри кто-то неистово выдирал из неё всё, что она считала собой. Плечи задрожали. Она прижала ладони к лицу, как будто могла стереть всё это — страх, бессилие, признание. И тогда Дин сделал шаг. Медленно. Без шума. Почти на цыпочках — так, как только он умел, когда рядом кто-то рушился. Он не говорил: «Не плачь» — не из тех был. Он не говорил: «Всё будет хорошо» — потому что не был уверен, что будет. Охотник просто подошёл. Поднял руку — медленно, будто спрашивая: «Можно?» И когда Элиз не отстранилась, обнял. Плотно, по-винчестеровски так, чтобы собрать её заново, пока она рассыпалась. Одна рука легла ей на спину, вторая обняла за затылок, укрывая от мира. Элиз дрогнула и тут же вцепилась в его футболку пальцами, в единственное, что осталось настоящим. — Эй, — прошептал он, опуская подбородок к её виску. — Тихо. Я здесь, с тобой. Пока не скажешь: «Исчезни, Винчестер». Хотя, — выдохнул с полуулыбкой, — даже тогда... останусь. Спорим? Она ничего не ответила. Только уткнулась в его грудь, позволяя себе впервые за долгое время просто быть слабой. Просто быть женщиной. Просто быть не одной в этом городе. Дин молчал смотря в темноту и крепче прижимал к себе Уэст, давая время. — Я что, тоже… ведьма, да? — всхлипнула Элиз в его плечо, голос её был тише, чем дождь за окном. Секунда — и снова слеза. Не от жалости к себе, от злости. От абсурдности. От невозможности это принять. Губы дрожали, и дыхание было сбивчивым, как у ребёнка, у которого отобрали привычный мир. Дин приподнял бровь. Осторожно отстранился, чтобы взглянуть на неё, в эти покрасневшие глаза. — Ведьма, да… — хмыкнул он. — Если ты ведьма — тогда я единорог… Элиз фыркнула сквозь слёзы. Сама же за это себя мысленно пнула. — Я только что чуть не взорвала дом. Признай, звучит… впечатляюще… Дин хмыкнул и посмотрел на неё с нежностью, которую редко когда позволял себе, и не потому, что не чувствовал. А потому что боялся, что если покажет… хорошее растворится, как мираж. Но вот сейчас не уходила. Просто стояла. Вся дрожащая. Сломанная. Красивая до чёртиков. И вдруг охотник поймал себя на мысли: нет, ну кака ведьма? Разве может быть ею? — Знаешь, — сказал он тише, обхватывая её за плечи и легко касаясь лбом её виска. — Ты можешь быть кем угодно. Но если ты скажешь, что не хочешь быть одна в этом… Дин даже не договорил, как Элиз всхлипнула снова и задрожала не от ощущения, что всё трещит. Внутри. Вокруг. В ней самой. И лишь его руки были сейчас якорем, который держал, не отпуская в эту чёртову воронку из слов: «ведьма», «охотник», «ложь», «реальность». Дин склонился ближе. Его нос коснулся её щеки. Лоб — лба. Дыхание — дыхания. Она ещё всхлипывала, ещё цеплялась за футболку, но не отталкивала. — Элиз… — пробормотал он, едва касаясь губами её виска. Уэст чуть повернула голову — и этого хватило. Их губы соприкоснулись. Сначала почти случайно, на выдохе, как-то хрупко, неуверенно. Но потом Дин поцеловал её по-настоящему. Мягко. Долго. С той осторожной теплотой, которую он прятал, но которую чувствовал слишком сильно, чтобы игнорировать. Уэст вздрогнула. Слёзы ещё не успели высохнуть на коже, а дыхание стало прерывистым. И всё равно она ответила. И впервые за вечер умолкли все страхи. Все догадки. Остался только он. Только сейчас. Грянул гром. За окнами ливень хлестал по стеклу так, будто сама буря хотела пробраться внутрь. А он, всё ещё целуя её, хрипло прошептал: — Это считается тем, что ты злишься на этот поцелуй, или ещё нет? Элиз всхлипнула, но это был уже не плач, а что-то среднее между смехом и раздражённым восхищением. Уткнувшись лбом в его щёку Элиз пробормотала: — Я злюсь только на то, что ты опять болтаешь не впопад… И потянулась сама. Поцеловала его несдержанно, ища в этом поцелуе хоть какой-то смысл, хоть какую-то точку, с которой можно начать мир обратно. Они опустились на диван не замечая этого, не прерываясь. Тела потянулись друг к другу с такой естественностью, словно тот их первый раз был и не первым вовсе. Дин, скользнув ладонью по её спине, вдруг на секунду отстранился. Его голос прозвучал неожиданно серьёзно, даже вкрадчиво: — Только, Уэст… — выдохнул он, всё ещё гладя пальцами по линии её талии. — Если второй раз будет хуже, не делай так, чтобы и я исчез. Ладно? Охотник попытался выдать это с той лёгкостью, что обычно спасала его из неловких ситуаций. С усмешкой, которую обычно подбрасывал, когда хотел перевести серьёзное в шутку. И даже уголок губ дёрнулся. — Или можешь сразу сказать, что не хочешь, и я… Элиз медленно открыла глаза. Только что она плакала. Только что её мир рушился, трещал по швам. И всё равно сейчас она смотрела на него так, как будто внутри стало немного тише. Немного яснее. Немного… мягче. Зелёные глаза встретились с её взглядом — острым, как первый иней на коже, но в то же время тёплым, словнт Уэст наконец позволила себе дотронуться до чего-то настоящего. Дин замер. — Я не хочу, чтобы ты куда-то исчезал, — прошептала она. Дин смотрел на неё и вдруг понял, что мир вокруг сдвинулся. Он потянулся к ней, словно хотел что-то сказать. Что-то важное. Что-то нужное. О том, что он и не собирался исчезать. О том, что не даст её жизни развалиться. Что он тут по-настоящему. Что он, в конце концов, вытащил её и встретит её там, где-то в реальности… Но выдохнул только: — Я… чёрт… — и не договорил. Губы коснулись её губ снова и в этом поцелуе была не страсть, а признание. В том, что они оба уже не те, кто были вчера. И, возможно, завтра — тоже не будут. Но сейчас — были. Вместе. И этого, на миг, хватало. А больше слов не понадобилось. Поцелуй стал более глубоким и настойчивым, но движения оставались неспешными с нежностью, с которой обращаются с хрупкими механизмами, боясь повредить что-то ценное. Элиз сжала в кулаках его футболку. Секунду. Две. Потом потянула вверх, сбрасывая её с его плеч, оголяя сильные руки, грудь, знакомую ей на ощупь, но всё ещё новую для взгляда. Дин откинул ткань в сторону. Но вместо того, чтобы рваться дальше, остановился. Поднял на Элиз глаза, спрашивая молча: «Ты точно хочешь этого? С тобой всё в порядке?» Элиз только кивнула, губы её дрогнули, но слов не последовало. Охотник протянул руку, скользнул пальцами под край её кофты — и, не спеша, потянул замок вниз. Снял. Остановился. Сейчас его взгляд не был жадным и не был оценивающим. Он просто смотрел и лишь потом — наклонился, чтобы поцеловать в кожу под ключицей. Потом — ниже. К её груди. И наконец — к шраму. Дин почти не дышал в этот момент. Коснулся губами — осторожно, едва ощутимо. Потому что боялся задеть не только кожу, но и то, что пряталось под ней. Словно каждая неровность, каждый след на её теле был не просто рубцом, а историей. Тихой. Жестокой. И почему-то всё ещё не рассказанной. Дин провёл пальцами чуть ниже по линии рёбер. Там, где кожа была тоньше, где следы стали заметнее. Одни — старыми, затянутыми, бледными. Другие — более свежими, будто оставленными не так давно. Порезы. Углы. Шрамы, которые не могли быть случайностью. У него самого тело было картой боевых отметин. Он знал, как выглядят следы от зубов, от ножей, от демонов. Но это… Винчестер снова склонился и поцеловал ниже там, где едва заметная трещинка на коже пересекалась с другой, чуть шире, будто рана от разбитого стекла. Или зеркала. Шрамы были разные. Словно кто-то когда-то терзал её. А может — она сама. От этой мысли у Дина резко сжалось в животе. Пульс сбился. Нет. Только не это. Он резко выдохнул, поднял взгляд. Перед ним не просто Элиз, а человек, который пережил больше боли, чем говорит и помнит. Или чем позволяет себе помнить. Прижавшись лбом к её животу Дин замер так на секунду едва касаясь кожи своим горячим дыханием. Сколько же ты держала в себе, Уэст? И почему одна, чёрт тебя побери? Дин знал, что должен сказать что-то. Поддержать. Пошутить. Снять напряжение. Но голос в горле сел. Поэтому он просто провёл рукой по её боку — вдоль всех изломов и изгибов — будто давал понять: он здесь. И с каждым прикосновением это подтверждалось. Элиз дёрнулась чуть — едва заметно. Почти как рефлекс, внутри что-то сжалось, замкнулось. Захотелось отвернуться. Прикрыться рукой или хотя бы пледом, который упал на пол. Потому что под его губами, под его ладонями, под этим вниманием, которое было слишком бережным… Она чувствовала себя голой не только телом, но и чем-то гораздо глубже. Элиз не смотрела на Дина. Уперлась затылком в подушку, взгляд — в потолок, будто он там мог подсказать, как всё это остановить. Или объяснить. Потому что — ну как? Как ему сейчас не отвратительно? Её губы дрогнули что-то сказать. Может — оттолкнуть, может — объясниться. Но не успела. Дин поднял голову. — Не надо, — тихо сказал Дин. Его голос хрипел от желания и нежности. — Ты прекрасна. Винчестер не отпускал взгляд. Не делал глупых комплиментов. Просто продолжал касаться губами следов боли, словно пытался вылечить то, что не лечилось словами. Он целовал живот, бок. Каждый изгиб, в котором она привыкла видеть изъян. Элиз сжала пальцы в его плечах. Взгляд её стал стеклянным — не от слёз, а от сдерживаемого трепета. Она никогда не думала, что можно так. Не просто снять одежду, а обнажить, не причиняя боли. Взяв его за затылок, Элиз притянула Дине ближе, целуя со всей той благодарностью, которую не передать словами. Тела снова сблизились, но на этот раз с оттенком чего-то большего, чем просто страсть. Она лежала под ним, спиной к прохладной обивке дивана, грудью — к нему. Дин чуть привстал, чтобы посмотреть на неё целиком. Её дыхание было неровным, каждый вдох был попыткой справиться с волнением. Дин медленно провёл губам по груди, у сердца. Элиз замерла. Почувствовала, как от его прикосновений мурашки прошли по телу. Он не отворачивался. Не отвёл взгляда. Наоборот, будто впитывал её — всю. Такой, какой она боялась быть. — Тебе… не отвратительно? — вдруг выдохнула она, не глядя ему в глаза. Охотниу поднял голову и Винчестер чуть улыбнулся глядя ей в глаза. — Уэст, ты ведь знаешь, что я видел, — прошептал он. — Если ты думаешь, что что-то на твоём теле способно меня отвернуть — ты вообще не знаешь, кто я такой. Дин склонился, поцеловал ещё один шрам. И ещё почти с благоговением — словно она была храмом, в котором побывали бури, но который всё равно стоял. Её пальцы скользнули к его лицу. Провели по щеке. Они двигались неторопливо без привычной резкости. Дин стянул с неё остатки одежды. Потом и свои, одним движением перекидывая их через спинку дивана, даже не замечая куда. Тела оказались ближе. И каждый сантиметр между ними становился насыщенным доверием. На мгновение, когда все звуки стихли — за окном шёл дождь, в комнате царила тишина. Элиз посмотрела на него, а затем Дин наклонился ниже и прильнул губами к её правой груди, нежно обхватив левую рукой. Он начал ласкать её сосок языком, мягко посасывая его. Элиз невольно дёрнулась. Подняла глаза не вниз, не в потолок, а на него. На то, как он жадно, но всё же бережно, сам боясь причинить боль, касался её, ласкал, терялся в ней. Элиз не была готова к такому, но тело, предательски чувствующее, не спрашивало её мнения. Оно отвечало первым. Едва Дин вновь коснулся губами ее шеи, Элиз закинула голову, выдох вырвался с хрипотцой, почти срываясь на стон. Пальцы её вцепились в край дивана, ногти чуть впивались в ткань — от ощущения, которое накатывало, захватывало целиком внизу живота с каждым его поцелуем. Дин провёл рукой по её бедру, сам до конца не веря, что Уэст его не отталкивает. Пальцы обвили край её колена, и он поднял взгляд. — Эй, Уэст, — прошептал хрипло. — Удобно? Элиз едва успела кивнуть, как он взял её ноги и медленно перекинул себе на талию, мягко обвивая ими свои бёдра. Его ладони легли под её колени, чуть приподняв бёдра с таким вниманием, от которого у Элиз перехватило дыхание. — Так лучше? — уточнил он, касаясь носом её щеки. Она хрипло выдохнула, пальцы сами потянулись к его плечам, ощущая его возбужденный член между своих ног. Элиз слегка улыбнулась — уголками губ, ощутив странное чувство, что поднималось из груди, как пар из чашки с чем-то очень горячим. Коснувшись его лица пальцами, Уэст чуть провела по щетине и прошептала, не отводя взгляда: — Да… Дин склонился ближе, прижался лбом к её виску, его дыхание обжигало. — Скажи, если что не так. Я не тороплюсь… — Торопишься, — хрипло выдохнула Уэст, чуть улыбнувшись. — Просто... делаешь вид, что нет. В ответ Дин улыбнулся почти ласково. Его губы коснулись её щеки, а затем он накрыл её губы поцелуем, уже не сдерживаясь. Охотник провёл рукой по её бедру, его ладонь скользнула ниже, помогая направить пульсирующий член к её влажным складкам. Их взгляды встретились — зелёные глаза, потемневшие от желания. Он снова наклонился, снова коснулся её губ и кажется, именно этого Элиз и ждала, ощутив, как Дин плавно входит в неё, словно боясь причинить боль, словно испытывая священный трепет от прикосновения к запретному. — Ты… вся дрожишь, Уэст, — прошептал он, срываясь на хриплый смешок. — Это хорошо или…? Элиз вскинула на него взгляд, сжатый в эмоциях и невозможности подобрать хоть сколько-нибудь остроумный ответ. Вместо слов её пальцы сомкнулись на его плечах. Молнией — сжали. Непонятно… Она хотела остановить… Или, наоборот, не дать отстраниться ни на дюйм…? С еще одним толчком внутри Дин сильнее обхватил её бёдра в желании удержать не только тело, но и всё, что происходило между ними. Движения стали грубее, глубже, с характерным шлепком, от которого воздух будто разрежался. С каждым толчком в Элиз по комнате прокатывались волны чего-то плотного, почти осязаемого — жара, напряжения, сбитых ритмов дыхания. Элиз запрокинула голову на спинку дивана. Каждый толчок отзывался дрожью в теле, и в какой-то миг, не выдержав, девушка выдохнула почти вслух, облизав пересохшие губы: — Да… вот так… — Губы раскрылись, чтобы впустить воздух, но вырвался только томный стон удовольствия. Дин хрипло усмехнулся ей в ухо: — Понял, детектив. Продолжаю операцию в заданном направлении. Голос его дрожал от возбуждения, но в этой фразе всё ещё жила его обычная ирония — как спасательный круг в накрывшем их с головой волной чувств к друг другу в этот момент. В ответ Элиз едва смогла выдохнуть, прижимаясь сильнее к его телу: — Господи, Винчестер… — Не Господи, — пробормотал Дин, вжимаясь в неё жаднее, — но спасибо за повышение. Винчестер снова сделал движение, которое можно было бы назвать половинчатым, но затем вошёл в неё полностью, с нарастающей страстью, словно стремясь достичь не только её тела, но и того, что она так тщательно скрывала. Где-то там, за шрамами, за маской, за страхами. Глаза Элиз закатились, казалось, весь мир рассыпался, и остался только этот момент с его телом, с его жаром, с этой чертовой лихорадкой, в которую её забросило. И снова едва Дин двинул бедрами, Элиз простонала, и охотник, услышав этот желанный звук, наклонился к ней, поймав её губы, влажные, тёплые, дрожащие, и поцеловал так, чтобы при новом толчке заглушить стон. Дин не мог выносить эту ситуацию и слушать, как Уэст наслаждается, это было невыносимо, потому как в какой-то момент Дин испугался, что кончит от этих стонов намного раньше неё. Дин начал двигаться быстро и грубо, сильно. Комната наполнилась пошлыми звуками от влажных тел и естественной смазки. Они продолжали целоваться, терзая губы друг друга, несмотря на грозу за окном, в комнате становилось жарко. По телу Дина начали скатываться капельки пота, и его волосы прилипли ко лбу. Дыхание обоих стало прерывистым. Элиз ощутила, как её губы пылают, а на лице появились лёгкие царапины от его щетины. Дин продолжал врываться в её влагалище, казалось, задевая все важные точки. Его правая рука снова спустилась к её соску, зажала между пальцами, оттянула, легонько шлёпнула по груди и начала кружить по часовой стрелке, доставляя Уэст невероятное удовольствие. То же самое он проделал и с другим соском, прикусив его зубами. Элиз больше не могла сдерживаться и громко стонала, ощущая тугой узел внизу живота. Она ёрзала под ним, хватаясь пальцами за его запястья, бицепсы и плечи. — Давай, детка. — хрипло вырвалось у Дина, ощущая то, как его член Элиз сжала внутри себя, как внутри неё начало пульсировать, будто пытаясь его вытолкать. Едва Дин успел закончить эту фразу, Элиз мягко выгнулась в позвоночнике, ногами крепко стиснув его бока, ощущая, как комок внизу живота вдруг пропал, сменившись томным теплом, которое побежало по телу, а дрожь пробила Элиз, заставляя её задержать свое дыхание на короткий миг перед стоном. Еще какое-то время Дин продолжал двигаться в её расслабленном теле глубоко, а его грудь вздымалась в такт дыханию Элиз, покрытой испариной, раскрасневшейся, обнимающей его ногами. Ощутив напряжение в члене, Винчестер попытался отстраниться, убирая ладони к её бёдрам и собираясь соскользнуть вниз, ослабляя темп. Но Уэст не дала этого сделать, резко притянув его обратно. Захватила, обвила, не отпуская ни руками, ни взглядом голубых глаз. — Нет, — выдохнула она. — Я хочу… Дин на мгновение замер, вскинул брови. Зеленые глаза блеснули в полумраке: — Ты уверена? — прошептал он, опускаясь чуть ближе к её губам. — А то знаешь, как в «Сумерках» всё закончилось. Эдвард остался, и вот, дитя-вампир, проблемы на сто лет вперёд… Элиз фыркнула, не зная — то ли выдохнуть смех, то ли прикусить язык, чтобы не сказать, насколько сильно сейчас всё в ней пульсирует от его слов, от близости, от него в ней. — Заткнись, Винчестер, — прошептала она, улыбаясь сквозь усталость, дрожащий отклик в теле, — и накрыла его губы поцелуем прежде, чем он успел вставить очередную шутку. Не отрываясь от поцелуя, Дин двинул бедрами в последний раз, замер и с тяжелым дыханием кончил глубоко внутрь, тихо постанывая прямо в губы Элиз. Оргазм забрал остатки сил, заставляя Винчестера упасть прямо на девушку. Теперь они лежали, не двигаясь. Только звук дождя за окном и глухое постукивание сердца — где-то у неё в груди и у него под рёбрами. Всё вокруг будто растворилось: диван, дом, чердак, дневник, гроза, мысли… Осталась только кожа к коже, дыхание в унисон и руки, которые не хотели отпускать. Элиз молча провела ладонью по его затылку, пальцы скользнули к шее, едва заметно поглаживая. — Хочешь сказать, — выдохнула она, всё ещё с хрипотцой, — ты сейчас по-настоящему заткнулся… впервые за весь день? Дин, не двигаясь, усмехнулся у неё под слегка влажным от пота подбородком. — Я перевариваю. Понимаешь, как пиво, крылышки, оргазм…все тридцать три удовольствия… — Даже не знаю, что из этого лучше, — усмехнулась она, слегка качнув бёдрами, и он тут же тихо застонал. — Но стоять на равных с крылышками и пивом — это даже романтично. — Хочешь романтики? — пробормотал Дин, поднимая голову, взгляд снова скользнул по её лицу. — Я бы сейчас всё это, Уэст… повторил. Немедленно. С самого начала без прелюдий. Элиз приподняла бровь, сдерживая ухмылку: — Ты вечно под Виагрой? Или просто очень самоуверенный, Винчестер? — И то, и другое, — пошутил Дин, притянув Элиз ближе и губами коснувшись уголка её рта. — Но в основном — безнадёжно очарован тем, как ты стонешь, когда я внутри. Элиз закусила губу. Проклятое тело снова отозвалось. А он — видел. И, чёрт побери, не мог этим не воспользоваться снова…

***

Ночь наконец укрыла дом полной тишиной. Гроза отгремела, как будто оставив их выжженной парой в её эпицентре. Воздух остался тёплым, почти липким, пахнущим дождём и едва уловимыми духами Элиз. Часы на стене тикали в пустоту в унисон с дыханием двоих, лежащих на старом диване. Шерстяной, с вытершимися краями плед был небрежно накинут сверху, как прикрытие, больше от уязвимости, чем от холода. Под ним они и лежали, переплетённые телами и сном. Элиз свернулась на груди Дина, одна рука её была прижата к его боку, а волосы были рассыпаны по его плечу. Впервые за долгое время она спала глубоко. Не тревожно. Не урывками. Без таблеток и напряжённого взгляда в потолок. Только остаточное тепло их тел и выпитый алкоголь укачали её в сон. Дин лежал на спине, одной рукой обнимая Элиз за талию. Он спал тоже по-настоящему, кажется, впервые с тех пор, как очутился в этом городе. Сон был таким вязким и плотным, словно тело наконец позволило себе выдохнуть. Его грудь медленно поднималась и опускалась под щекой Уэст, рука иногда мягко сжимала её бедро, так, словно Дин боялся, что она исчезнет, стоит ему отпустить. Но в какой-то момент… В этом липком, тёплом покое что-то нарушилось. Шорох. Едва уловимый, как шелест страниц. Где-то за дверью. Из кухни. Дин проснулся мгновенно. Глаза раскрылись резко, тело тут же напряглось, сердце будто замерло и затем рвануло. Он не дёрнулся, но всё внутри собралось в готовность. Ту, которая не уходит, даже если ты засыпаешь в руках женщины, которую…Он перевёл взгляд на Элиз. Она всё ещё спала. Дин не стал будить её. Тихо, как только умел, он выскользнул из-под пледа, подхватив с пола джинсы. Одним движением натянул их, ноги уже несли его к кухне. Но внутри — тревожный звоночек. Как будто что-то… не так. Не просто случайный сквозняк. Он вытащил из куртки, брошенной рядом, нож. Остался с вечера на всякий случай. И теперь он казался нужным как никогда. Шаг за шагом он приближался к источнику звука, не совсем подозревая, что именно его ждет за углом. Дин подошёл к кухонной двери почти неслышно. Нож лежал плоско в ладони, сердце билось всё быстрее, но шаг был ровный. Из-под приоткрытой шторки мелькнул силуэт. Охотник распахнул дверь резко — и тут же чуть не выругался хоть и тихо, но вслух. — Ты что, мать твою, творишь?! — прошипел он, мягко закрывая за собой дверь. — Кас?! У раковины, будто призрак на фоне тусклого света из холодильника, стоял Кастиэль — слегка перекошенный от дождя, с мокрыми волосами на лбу, в своем плаще и выражением на лице, будто только он что увидел, как кто-то поливает святой водой гриль. — Когда я сказал тебе не терять времени, — спокойно заговорил он, — я не имел в виду это. Дин остолбенел, стоя в дверях кухни, босой, полуголый, с растрёпанными волосами и охреневшим выражением лица. — Ты... ты подсматривал, извращенец чёртов? — выдохнул он так, что едва не закашлялся. Кас, стоящий в полумраке кухни, повернулся к нему с выражением лица, которое вполне могло бы сойти за «да, а что такого?», если бы у ангела хоть кто-то когда-то объяснил, что так делать нельзя. — Я прибыл через минуту после того, как вы… закончили, — сказал он так буднично, будто сообщал прогноз погоды. Дин моргнул. Несколько раз. Потом выдал: — Ты вообще соображаешь, что она бы с тебя шкуру спустила, если бы увидела, как… ангел стоит у её тостера, мать твою?! Кас моргнул. — Я не прикасался к её тостеру, — уточнил он сухо, искренне не понимая, к чему эта драма. — Но да. Возможно, она бы… удивилась. Дин закатил глаза с силой, будто пытался ими проветрить мозг. — Охренительно, ладно, — зашипел он, потянув ангела за плечо. — Вон, на улицу. На свежий воздух. Или к чёрту. Потому что, я тебя умоляю, она явно не готова к тому, чтобы в её доме посреди ночи появился ангел. Кастиэль подчинился без сопротивления, как всегда слегка озадаченный человеческой натурой. За дверью их окатил влажный воздух, пахнущий мокрыми деревьями, землёй и остатками грозы. Дин резко прикрыл за собой дверь, обернулся — и только тогда выдохнул, рвано, со всей злостью, усталостью и тем странным, щекочущим страхом, который возникал каждый раз, когда теперь речь шла об Элиз. Мужчина с шумом выдохнул, обернувшись к Касу — и всё внутри него рвануло наружу. — Какого хрена ты тут вообще делаешь, Кас?! — бросил он, понижая голос, но не злясь меньше. — Если не собирался помогать, какого дьявола приперся? Кас, как обычно, не моргнул. — Ты сам звал меня ранее. — О, и, конечно, ты подумал, что лучший способ появится — устроить скример ночью? — Дин сдержал порыв засмеяться от нервов, больше, чем от иронии. — Кстати, не мог хотя бы намекнуть, что мой отец знал её батю? — Я был уверен, что тебе под силу найти эту информацию. — Под силу?.. — Дин шагнул ближе, и его лицо перекосилось. — А то, что её мать, мать твою, была ведьмой, тоже думал, я сам догадаюсь?! Кас чуть приподнял бровь, как делал это всегда, когда не понимал, почему смертные злятся на факты. — Эта информация также была доступна. Просто не сразу. Но теперь ты знаешь. — Ага. Охренеть. Спасибо, Кас. — Дин потер лицо рукой, с трудом справляясь с желанием врезать по ближайшему забору. — А теперь скажи, какого черта ты от меня вообще хочешь? Какой в этом смысл, зачем я здесь? Что я должен сделать? Кас чуть наклонил голову. — Спасти её, — сказал ангел тихо. — Не дать умереть. Она застряла здесь. Между. — Между? — фыркнул Дин. — Между чем? Между «охереть, у меня мать ведьма» и «что происходит, блядь, я в каком-то параллельном Форксе»? Ангел выдержал паузу. И затем ответил спокойно: — Между жизнью и смертью. И только ты можешь её вытащить. Дин замер. Слова Каса ударили по нему неожиданно и не сразу. Не как факт. Не как миссия. А как ощущение. Кома. Где-то в реальном мире за пределами этой вычурной декорации с ночными лесами, дождями, домом в Форксе Элиз лежала без сознания. И, будто по щелчку, мозг сам подкинул картинку: белые простыни, кожа, тусклая, словно пепел; тело, такое знакомое, но бледное, и эти чёртовы трубки в носу, в вене, в горле… Винчестер сжал кулаки, ногти вонзились в ладони. Зачем-то это стало больно. Сука, как больно. И не потому что это трагично, а потому что Уэст ворвалась в него, не спросив. Со всеми своими фразами, глазами как ножи, шрамами, смешным упрямым «отойди», а на деле было «ближе». И теперь он стоял здесь, в ебаном мокром дворе, совсем не будучи к этому хоть как-то готовым. — Почему я? — прошипел он. — Почему, мать твою, я?! — Потому что твой отец поклялся её отцу, — сказал Кас наконец. — Альберт Уэст и Джон Винчестер работали вместе. Джон пообещал: если с тем что-то случится, то он присмотрит за Элиз. Ты — его кровь. И клятва перешла тебе. Дин закрыл глаза, надеясь, что если не видеть — не услышит. Внутри что-то дрогнуло, как трещина, что ползёт по стеклу под давлением. Кровь. Клятва. Ответственность. Слова Каса осели в груди. Он не просил этой связи. Не искал её. Элиз была…для него сначала как все. Да, он думал… что это закончится сексом в её кабинете. Или, на худой конец, на заднем сиденье Импалы, после какого-нибудь дерьмового бара. Он даже готов был поставить на это. И всё было под контролем: как всегда играть, дразнить, прикасаться и уйти. Но теперь… Теперь внутри него осело чёткое, тяжёлое «все стало не так» И не потому что Джон поклялся, а потому что теперь, стоя под этим хреновым небом, среди мокрых досок заднего двора, он понимал: он не хотел её бросать. Не мог. Не после того, как увидел, как она дрожит в его руках, как прячет страхи, даже тогда не просит о помощи. Как смотрит, словно боится почувствовать, боится поверить. А теперь оказалось, что всё это не просто совпадение. Что они связаны и его отец поклялся её отцу. Что судьба, или, чёрт её дери, вселенная, выбрала именно его?! И в этом была такая злая ирония. Потому что в тот момент, когда он больше всего хотел быть свободным, Винчестер понял, что уже привязан. К Элиз Уэст. — Именно поэтому ты должен ей помочь, — будто выводя Дина из мыслей, сказал ангел. — Ты видел её, Кас? — хмыкнул Дин, всплеснув руками в сторону дома. — Ты вообще видел её?! Она не готова к тому, чтобы узнать, что всё её детство было враньём, что её мать не просто чудная, а ведьма! Что отец охотился не за кабаном, а за упырями. Ты уверен, что… что ей нужно обратно? Что она хочет обратно?! Кас молчал. Ветер взметнул капли с деревьев. — Может, ей… просто нормально здесь? — Дин говорил тише. — Ну да, чёртов город. Да, реальность как в фильме. Но здесь она не знала всей правды. Зачем ей снова возвращаться в тот грёбаный мир, где ей больно? — Потому что её история не окончена, — сказал Кас. — Она не должна умереть. А значит, должна вернуться. Постарайся отбросить сантименты и помочь ей в этом. Дин хмыкнул. Уже на вдохе хотел было что-то выбросить — острое, ехидное, защитное, как всегда. Может: «А ты, сука, попробуй сам без сантиментов, когда она на тебе спит». Или: «А если ей не нужно возвращаться, ты у неё спрашивал?» Но не успел. Каса уже не было. Ангел исчез, как тень в свету, оставив за собой только лёгкий шорох воздуха и ощущение, будто что-то важное только что было сказано слишком спокойно. Дин остался один. Стоя на мокром газоне босыми ногами охотник сжал кулаки и выругался. Глухо. Отрывисто. И не понял — на кого именно. На Каса. На отца. На Элиз, что появилась в его жизни. Или, может, на себя. Потому что с каждой новой долбанной правдой он чувствовал — просто вернуться назад не получится. Он влип. Причем по полной…

***

Дом встретил охотника тишиной. В гостиной было темно, только слабые огни с улицы пробивались сквозь жалюзи, отбрасывая на пол мягкие полосы света. Он шагнул внутрь почти на цыпочках. Элиз все так же спала на диване, плед едва прикрывал плечи. На лбу у неё охотник заметил легкую морщину, словно даже во сне она чего-то ждала. Или о чём-то спорила сама с собой. Дин остановился. Оперся плечом о косяк, засунул руки в карманы мокрых джинсов и просто… смотрел. Мысль врезалась в сознание тяжелой мыслью:А если она не должна была узнать? А если… он всё испортил? Если этот мир был её спасением, а не тюрьмой? Может, он зря сказал правду. Может, эта Элиз имела право не знать. Имела шанс на «жизнь» без охоты; тайн, без монстров. Может, всё, что ей нужно, — это никогда не вспоминать. Может быть, и он остался бы. В этом мире. В её голове. В её чёртовом доме. Сэм бы не охотился. Как и хотел. И он бы не был один. Как никогда не мечтал. А ведь это почти счастье. Дин провёл ладонью по лицу. Вздохнул и, прежде чем опустить взгляд обратно на Элиз, подумал: Если бы был выбор… остаться или уйти… он бы, наверное… не ушел. Минуту — может, две Винчестер просто стоял, глядя, как Элиз спит. И только потом, уступая какому-то внутреннему рывку, тихо подошёл. Половица хрустнула — он замер. Элиз не шелохнулась. Винчестер склонился над девушкой. Сердце отозвалось странной тяжестью: не жалостью — теплом. Уэст спала беспокойно. Ресницы дрожали, уголок губ подрагивал, лоб был нахмурен. Осторожно взяв край пледа, Дин подтянул его вверх, укрывая Уэст получше. Пальцы, зацепив ткань, едва-едва коснулись её кожи — и этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы по спине пробежал знакомый разряд. Не сейчас… Боковым зрением Винчестер заметил кресло рядом. Охотник опустился в него с тихим вздохом. Усталость осела, как пыль. На столе стояла недопитая бутылка пива. Он взял её в руки. Поднёс ко рту. Сделал пару глотков. Молча. Сквозь приоткрытое окно проникал запах дождя и мокрого дерева, где-то вдали пробежал глухой новый раскат грома. Дин снова посмотрел на Элиз и, сделав ещё один глоток, откинулся в кресле, оставаясь рядом. Потому как спать совершенно не хотелось.