FATEBOUND

      Утро в доме Элиз подкралось не спеша. За окном стоял фирменный форксовский туман, который жрёт очертания деревьев, дома и даже здравый смысл, превращая улицы в дешёвый ремейк фильма. Комната пахла смесью ночного воздуха и… чего-то почти интимного: немного мужского одеколона и шлейфа застоявшегося пива — да, кажется, вчера они, возможно, выпили больше, чем на это рассчитывали. Всё это вместе напоминало: ночь была не из тех, после которых находишь в постели букет цветов. Скорее, из тех, после которых ищешь свои штаны где-то на полу. Элиз открыла глаза, будто выплыла из сна. Несколько секунд она лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к привычной тишине дома.       Кажется, она одна... «Ну конечно», — подумала она, даже не моргнув. — «Такие, как он, на завтрак не задерживаются. Они вообще редко задерживаются: сегодня здесь, завтра в другом штате, послезавтра — вообще в другой постели. Ты чего ожидала?» Если уж честно, она скорее поверила бы, что вампиры и правда существуют и вот-вот выйдут на улицу поблёскивать на солнце, чем в то, что Дин Винчестер внезапно окажется тем типом, что утром приносит девушкам кофе в постель и нежно накрывает пледом. Да, вчера он был… удивительно мягким. Но его натура? Если не блядская, то уж точно казановская, и она это почувствовала моментально. И самое интересное: это её даже не укололо. Просто про себя Уэст отметила данный факт, как записку в отчете: «Мужчина за 30: ухмылка 80 LVL, харизма, опыт общения с дамами — выше среднего. Вероятность завтрака вместе — ноль целых хрен десятых». Ждать от такого, что он утром ещё здесь, это как ждать в Форксе тридцатиградусную жару и сухую траву. Можно мечтать, но на кой хрен? Честно говоря, Элиз и сама была такой. Почему-то в её памяти всплыло не что-то романтическое, а несколько совершенно конкретных утр, когда она сама уходила. И не потому что секс был не очень — как раз наоборот, всё бывало вполне… достойно, — а потому что, чёрт возьми, вот эти утренние поцелуи в постели всегда казались ей чем-то из параллельной вселенной. Как минимум странно. Как максимум — охуеть как странно. И, если начистоту, ни хрена не гигиенично. Она помнила несколько утр, когда сама делала именно так: собиралась в темноте, на ощупь находила джинсы, натягивала их, стараясь не задеть стул, на котором спал кот или валялись трусы, и тихо выходила из квартиры, пока мужчина в комнате ещё храпел в сладком неведении. Просто… Она не умела в эти все «медленные пробуждения вместе», «давай ещё полежим», «давай приготовим завтрак». У неё были дежурства. Обязанности. И своя странная, выверенная ритуалами жизнь, в которой такие моменты выглядели чужеродно, как, например, балет посреди полицейского участка. Так что Дина она не осуждала. Скорее наоборот: где‑то внутри, сухо и без сантиментов, даже кивнула бы: «Мол, понимаю, чувак. Я сама такая. Тоже не из тех, кто остаётся на блинчики и уютные разговоры ни о чём». В своих мыслях Элиз зевнула так, будто собиралась проглотить весь этот серый туман за окном, потянулась, хрустнув плечами, и, не особенно торопясь, встала. Та же одежда — спортивный костюм, который давно заслужил пенсию, но до сих пор выглядел сносно. Умывание в холодной воде, взгляд в зеркало: лицо спокойное, глаза ясные, ни малейшего следа вчерашних эмоций. Отлично. На кухню она шла как обычно, точно без мысли, что там может её ждать кто‑то. Какой, к чёрту, кто-то? Максимум сухой тост из позапрошлого века в холодильнике и банка горчицы, которая пережила войну. Купить что-то более свежее и полезное просто не было времени. …И поэтому, когда за поворотом она внезапно уткнулась взглядом в широкую спину мужчины, стоящего у плиты, Уэст встала как вкопанная. Дин с растрёпанными волосами, закатанными рукавами рубашки стоял как ни в чём не бывало, лениво осматривая содержимое её холодильника, где кроме горчицы, трёх яиц и подозрительного контейнера «неизвестно чего» не водилось сегодня нихера. Элиз на секунду подумала, что, возможно, всё это ей снится. Потому что увидеть Винчестера, исследующего её холодильник, было примерно так же сюрреалистично, как застать вампира, который сортирует мусор и платит налоги. — Ты серьёзно? — пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы он услышал. — И главное… Что ты там ищешь, сокровище капитана Флинта? И, как назло, он даже не вздрогнул. Только медленно захлопнул дверцу и, бросив взгляд через плечо: — Привет, детектив. У тебя тут кладовая для тараканов или ты специально голодовку устроила, чтоб я ушёл? И тут она впервые за утро чуть заметно улыбнулась. Но, конечно, только краешком губ — чтобы он не возомнил о себе лишнего. Она так и стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди, наблюдая, как Дин копается на кухне, словно он здесь хозяин. Охотник открыл холодильник ещё раз, ухмыльнулся чему‑то про себя и без церемоний вытащил четыре яйца. Затем, не спеша, повернулся к полке, потянулся за хлебом — и нашёл его быстрее, чем сама Элиз иногда вспоминала, где его оставила. — Эй, — вырвалось у неё больше по инерции, чем из любопытства, — а ты, собственно, что творишь? — Пытаюсь поесть, — невозмутимо ответил он, всё так же методично шаря по её полкам. Элиз ничего не ответила, в ответ на её тишину Дин лишь хмыкнул и, не найдя того, что ему тут было нужно, обернулся совершенно обыденно: — Слушай, а где у тебя вообще все сковородки? Или ты тут вся такая на правильном питании — ничего не жарим? — Дин обернулся к ней через плечо с прищуром, будто собирался высмеять тонну её странных привычек. Элиз автоматически кивнула, всё ещё сонная и не совсем въехав в сам факт, что Дин Винчестер роется в её шкафах. — Нижний шкаф, справа. И только когда Дин, не теряя времени, открыл дверцу, достал чугунную сковороду (которую она сама использовала максимум раз в полгода) и ловко поставил её на плиту, до неё… дошло. — Подожди, — Элиз прищурилась, скрестив руки ещё плотнее, будто строила из них непробиваемую стену. — Ты… готовишь? Дин поднял бровь, но не сразу ответил. Он поставил сковороду на плиту, включил конфорку и на секунду замер, держа в руках яйца, ожидая, когда чугун прогреется как следует. Ладонь его привычно коснулась поверхности — проверка температуры. — Ага. — Он лениво улыбнулся, всё так же не глядя на неё. — А ты думала, сковородка мне зачем нужна? Элиз молча наблюдала, как он стоит у плиты. И тут в голове тихо щёлкнуло: первое впечатление рушится. Сначала Винчестер казался ей типичным бабником — обаяние, ухмылки, лёгкая наглость, и до завтрака его точно не доживёшься. А вот сейчас… Он ждёт, пока нагреется сковородка, мать его. Уэст чуть склонила голову, всматриваясь, как охотник аккуратно разбивает первое яйцо, потом второе, и тонкой струйкой белок растекается по горячему металлу с тихим шипением. — Ты… вообще не вписываешься в картину, знаешь? — сказала она тихо, почти себе под нос, но взгляд от его спины не отвела. — Я уже успела тебя записать в категорию «ночь — и след простыл». Дин хохотнул коротко, так, как смеются люди, которые слишком хорошо знают, что от них обычно ждут. — Это что, твой вариант «доброе утро, милый»? Винчестер ловко перевернул яйца на сковороде, и шипение разошлось по кухне, как маленький фейерверк. Запах жареного хлеба начал перебивать вечный запах старого дерева. Элиз прищурилась, скрестив руки ещё плотнее. Казалось, она собиралась вычитать ему целую лекцию: — Ты… — она даже не заметила, как у неё отвисла челюсть, и тут же её закрыла. — Ты остался. У меня. И ты готовишь… — Ну, если тебе так нужен список, то да, да и да, — ухмыльнулся он, щёлкнув рычажком тостера. — Что-то не так? Элиз уже открыла было рот для колкости… но так ничего и не нашла. Вместо привычного «укола» вырвался только сдавленный выдох: — Просто… Я не думала, что ты из тех, кто остаётся на завтрак. Вот и всё. Это странно. Дин скосил на неё взгляд, и уголки его глаз чуть прищурились, и в них промелькнула тёплая насмешка, чуть хищная, но безобидная. — Вообще-то, я из тех, кто обычно валит до рассвета, — сказал он легко, будто обсуждает прогноз погоды. Сковородка тихо шипела, он дождался нужного момента и мастерски сдвинул яйца на тарелку, словно делает это каждый день. — Но подумал, что сегодня могу сделать исключение. — И ради чего же? — в голосе Уэст ещё держалась ирония, но взгляд стал непрошено внимательным. Поставив тарелки с аккуратностью, будто вручал ей не банальные яйца с тостами, а древний артефакт, за который охотится половина мира, Дин скользнул взглядом по Уэст. Элиз стояла чуть растерянно, руки её по‑прежнему были скрещены на груди, будто собиралась с духом. Потом медленно, словно проверяя, а не исчезнет ли вся эта странная картина, подошла к столу, потянула стул и опустилась на него. Шум ножек по полу прозвучал неожиданно громко в тишине кухни. Она села, выпрямив спину, но голова чуть склонилась, и прядь волос выбилась из хвоста, коснувшись щеки. Взгляд всё ещё цеплялся за него — недоверчивый, но с каким‑то новым оттенком, который она сама бы себе не признала. И только тогда, когда она наконец заняла своё место, Дин чуть подался вперёд. Опёрся руками о столешницу, наклонился ровно настолько, чтобы быть ближе, и взглянул ей прямо в глаза. — Ну, во‑первых, я реально жрать хочу. Сказав это, охотник улыбнулся шире, глаза чуть сузились от света из окна, и уже тише, почти серьёзно добавил: — А во-вторых… Хотелось, чтобы у тебя тоже началось утро. Нормально. Хоть раз. Элиз на секунду потеряла дар речи. Это он сказал? Точно? Как бы она ни пыталась удержаться в привычных стенах цинизма, что-то внутри сдвинулось, как шестерёнка в старых часах, которые вдруг снова пошли. Уэст моргнула, прикрыла глаза рукой, словно проверяя себя на все эмоции: — Ну охренеть… Такие добрые слова… Дин фыркнул, ловко ставя перед ней вилку, как официант в каком-нибудь мотеле из старого кино: — Привыкай, детектив. Сегодня у нас яйца и тосты. Завтра, глядишь, я и кофе тебе в постель принесу. И тут Уэст не выдержала и хрипло рассмеялась, коротко, почти сдавленно, а внутри что-то приятно кольнуло. — Давай без фантастики, Винчестер. Но… — она опустилась на стул, откинувшись так, будто сдаёт позицию, — за завтрак спасибо. — Жуй. Не подавись, — сказал охотник с ухмылкой и обратил внимание на то, как она берёт вилку — всё ещё немного растерянно. В ответ Элиз поймала себя на том, что смотрит на него чуть дольше, чем надо, и мысленно выругалась: «Нет. Никаких глупостей. Ты же знаешь, кто он такой». А сердце всё равно ухмыльнулось ей в ответ: «Знаю. И всё равно…» Какое‑то время они ели почти молча. В комнате стоял утренний свет — блёклый, форксовский, который делает даже обычные предметы призрачными. За окном где‑то вдалеке щёлкнула ветка, и всё. Ни радио, ни разговоров. Только звук вилки о тарелку. Дин ел с той же сосредоточенностью, с какой другой человек, наверное, собирал бы оружие перед боем. Он загребал омлет крупными кусками, закусывал хлебом, на который щедрой рукой намазывал горчицу из её же банки, будто это был идеальный соус. Потом — совершенно невозмутимо — достал печенье из её коробки на полке и, как ни в чём не бывало, прикусил, запихивая всё это в один завтрак. Элиз наблюдала за этим минуту. Потом ещё. И чем дольше смотрела, тем сильнее хотелось встать, забрать у него тарелку и объяснить, что так люди нормальные еду не комбинируют. — Серьёзно? — наконец вырвалось у неё. — Горчица с печеньем? — Ага, — с набитым ртом кивнул он, даже не подумав смутиться. — Жизнь коротка, детектив. Надо пробовать всё. Она закатила глаза, уткнувшись в свой гораздо более скромный завтрак — просто яйцо, просто хлеб, без странных экспериментов. «Неправильно. Нехорошо. Как он вообще выжил до своих лет с такими предпочтениями?» Она хотела сказать это вслух, но язык не повернулся. Вместо этого взгляд снова скользнул к нему — к его лёгкой ухмылке, к тому, как он жует, не обращая внимания на её прищур. И внезапно её кольнула другая мысль: «Вчера я узнала, что мой отец — охотник, а мать — ведьма. Весь мой мир перевернулся… А кроме меня, похоже, никого это вообще не парит». Дин жевал омлет, закусывал хлебом, намазывал горчицу — и вёл себя так, словно это обычное утро, и вдруг Элиз поймала себя на том, что злится. Не только на его пищевые извращения. На то, как спокойно он сидит здесь, в её кухне, как будто всё в порядке. «Может, в этом и есть что-то… правильное?» — мелькнула мысль, от которой ей захотелось фыркнуть. Она отвела взгляд, снова ткнула вилкой в свой омлет, но внутри уже ощущала тревогу. Дин в очередной раз обмакнул хлеб в желток, сверху щедро мазнул горчицы, откусил… и вдруг уловил её взгляд. Не просто «смотрит», а сверлит так, что даже его толстокожее чувство юмора шевельнулось. Он замер на полпути к следующему укусу, приподнял бровь и, небрежно кидая вилку на тарелку, усмехнулся: — Если тебе горчицы жалко, Уэст, можешь просто сказать. Я, конечно, умею делиться… Хотя не люблю. Элиз моргнула, не сразу поняв, что он издевается, а потом фыркнула, скрестив руки на груди: — Серьёзно? Ты сейчас об этом? — Ну а о чём? — он развёл руками, чуть откинувшись на спинку стула. — Голодный охотник — злой охотник. — Ты… тебя вообще ничего не беспокоит, да? — выдала она вдруг, резко, словно слова сами прорвались сквозь привычную броню. Он остановился, чуть наклонил голову: — С чего такой вопрос? Элиз наклонилась вперёд, упёрлась ладонями в стол, чувствуя, как в голосе появляется злость, за которой прячется что-то совсем другое — усталость, страх, непонимание: — Да потому что, Дин! Мы вчера узнали, что мой отец — охотник, мать — ведьма, мой мир, чёрт побери, перевернулся… Она запнулась, стиснула зубы и ткнула в его сторону пальцем: — А ты утверждаешь, что застрял фиг знает где, в какой-то чёртовой версии реальности, и теперь просто… завтракаешь. Как будто ничего, как будто это обычный вторник! Дин выдержал её взгляд, не сразу ответив. Потом поставил хлеб на тарелку, сцепил пальцы и наклонился к ней, его голос стал тише, но в нём всё ещё слышалась винчестеровская ухмылка: — Уэст… Если я перестану завтракать, это что-то изменит? Он чуть улыбнулся, уголком губ, и добавил: — А ты правда думаешь, что я не думаю об этом? Что меня это не колотит? Элиз хотела что-то ответить, но вдруг почувствовала, как в груди неприятно потянуло. Потому что он сказал это спокойно — и именно это её выбило из колеи. — Просто… — она тихо выдохнула, — как ты можешь так… спокойно? — Потому что если не спокойно, — он пожал плечами, снова взял вилку, — то никак. Элиз смотрела на него, и в голове смешалось всё: злость, недоверие… и странное, неприятное, но всё же сладкое ощущение, что Винчестер держится не только за себя. И что, может быть, именно поэтому он сидит здесь, ест её горчицу и говорит с ней так, будто они знакомы не один день, а целую жизнь. Девушка молча уставилась в окно. За стеклом — тот же дворик, ещё влажный после ночного дождя, клочья тумана цепляются за старый забор, капли скатываются по листьям, воздух густой, прохладный. Она поймала себя на мысли, что этот вид сейчас кажется спокойнее, чем всё, что творится в её голове. «Отец — охотник. Мать — ведьма. Дин Винчестер, чёртов странник между мирами, сидит на моей кухне и… лопает яйца. Отлично, просто охерительно». Она вздохнула и, не сказав ни слова, просто отодвинула стул, встала и, качнув головой так, будто пытается вытряхнуть из неё хаос, направилась к двери, ведущей во двор. Дверь за ней скрипнула и тихо захлопнулась. Во дворе пахло мокрой землёй и хвойной смолой, прохлада коснулась кожи, и это ощущение было почти болезненно ясным — как пощёчина, которая помогает прийти в себя. За столом Дин, держащий вилку в руке, проводил её взглядом, приподнял бровь и недоверчиво хмыкнул. Он уткнулся взглядом в недоеденный омлет, сделал медленный вдох, потом с иронией пробормотал себе под нос: — Что, Уэст, за вилами пошла? Он нехотя отложил вилку, потёр шею и встал, глядя в ту сторону, куда она ушла. Пару секунд колебался, потом покачал головой: — Ладно. Хер его знает, что у тебя на уме… И пошёл за ней — неторопливо, ощущая, как внутри смешались раздражение, осторожность и непрошеная забота. Может, ей и правда надо просто подышать. А может… чёрт его знает. Это же Элиз, мать его, Уэст. Дин шагнул во двор, прикрыв за собой дверь, и холодный утренний воздух сразу врезался в лёгкие. Сырой запах хвои и мокрой земли, щемящий и чистый, почти сбивал с толку после запаха яиц и горчицы на кухне. Уэст стояла чуть поодаль, у края деревянной веранды, обняв себя руками, пытаясь согреться, но Дин знал — это не от холода. Её взгляд упирался куда‑то вдаль, в густой туман за забором, словно там был ответ, которого она не хотела искать в нём. Охотник остановился в паре шагов за её спиной. Секунды тянулись, он даже не дышал громко, просто стоял, глядя на тонкий силуэт, на то, как ветер чуть тронул выбившиеся пряди у её щеки. И вдруг Уэст повернулась. В её была глазах усталость, глубокая, как трещина внутри. И голос прозвучал тихо, ровно, как констатация: — Мы… в моей голове, не так ли? Дин моргнул. — …Что? — он даже не сразу нашёлся, ухмылка сорвалась сама: — Повтори-ка, детектив, а то мне послышалось. Она чуть наклонила голову, взгляд пронзительный, почти спокойный: — Я сказала: мы в моей голове. Дин остолбенел, глядя на неё, словно она только что вытащила пистолет и спокойно разрядила обойму в небо по куче птиц. Он моргнул, отставил ногу назад, будто нужно было упереться во что-то реальное. Его взгляд метнулся к двери в дом, потом обратно на неё, словно там мог быть хоть какой-то логичный и правильный ответ. — И давно ты, блядь, догадываешься? — выдал он наконец голосом, где сквозили и удивление, и лёгкая раздражённая паника. Она знала?! Элиз чуть повернула голову, встретила его взгляд и, не отводя его, сказала спокойно, но с внутренним напряжением, которое он почувствовал кожей: — Давно. Дин, оно… всё время не сходилось. Уэст обняла себя крепче, как будто собирала себя заново, и заговорила тише, глядя в туман: — Я не видела некоторых людей из своей жизни здесь. Из прошлой жизни. Они должны были быть… а их нет. Не просто уехали — словно никогда и не существовали. Она тяжело вздохнула: — Какие‑то улицы… дома… они вроде те же, но нет. Детали не те. Я помнила одно, а видела другое. И каждый раз говорила себе: устала, показалось, да ну тебя, Уэст, не выдумывай. Следом Элиз улыбнулась криво, безрадостно: — И вот я упорно делала вид, что не замечаю. Привычное дело. Закрыла глаза и пошла работать. А потом появился ты. И всё стало… будто бы как во сне. В странном, хреновом сне, где ты вроде бы узнаёшь лица, но они другие. Она замолчала, снова уставившись в туман, и в этой тишине можно было услышать, как с крыши падает капля. Дин стоял как прибитый. Чёрт. Она всё это время… Он даже не сразу нашёл, что сказать, язык будто прилип к небу. Охотник перевёл взгляд куда-то в сторону, потёр шею, чувствуя напряжение. — Охренеть… — пробормотал он, глядя снова на неё. — Значит, ты догадывалась? Всё это время? — Не то чтобы догадывалась, — ответила она спокойно, — но… Что-то всегда казалось не тем. Элиз медленно повернулась к Дину. В глазах её мелькнуло что‑то такое, чего Дин никак не ожидал увидеть: не злость, не сарказм, а… что‑то почти испуганное, спрятанное глубоко. — Знаешь, — сказала она тихо, — не помню многого. Слишком многого из своей жизни. Дин нахмурился, слегка подался вперёд: — Не помнишь? Ты о чём, Уэст? — Я долгое время, почти до вчера, думала, что, возможно, потеряла память, — продолжила она, слова шли медленно, будто их надо было вытаскивать из себя по одному. — Потому что как иначе это объяснить? Он смотрел на неё, всё больше хмурясь. — Объяснить что? Элиз на секунду закрыла глаза, вдохнула сырой воздух и заговорила, теперь ровнее, но каждое слово будто отрезала: — Год назад я ехала в Форкс. Просто ехала. Решила, что пора продать дом, в котором выросла. Я не была в родном городе пять лет. Я собрала вещи, села за руль и поехала. Девушка на секунду отвела взгляд к темному забору, будто искала там хоть какую-то опору, и продолжила: — А потом… очутилась здесь. Без машины. Без воспоминаний, как именно я сюда добралась. Я помню дорогу, потом — пустота. И вот я стою в этом дворе, с ключами в руке. Дин не шелохнулся, только слегка сжал кулаки, стараясь переварить услышанное. — Подожди… — выдавил он. — Как это «просто очутилась»? — Вот так. — Она криво усмехнулась, но в этой усмешке была горечь: — И никто вокруг не удивился. Соседи, Чарли… Все вели себя так, будто я тут жила всегда. Будто не было этих пяти лет. Уэст чуть приподняла рукава кофты и провела пальцами по коже предплечья, где тянулись бледные, будто зажившие полосы. — А ещё эти шрамы. Я их тогда увидела впервые. Ни единого воспоминания, откуда. Но идти в больницу? Сказать: «Здравствуйте, я очнулась в доме, в котором не жила пять лет, а ещё не знаю, откуда у меня эти отметины»? — Она фыркнула, но голос дрогнул. — Они бы меня упаковали в дурку. Секунды текли медленно. Где‑то вдалеке застрекотала сорока, на мокрых досках веранды треснула капля. Дин всё это время стоял, глядя на неё, и в голове у него складывалась картина, от которой даже у него, опытного охотника, мурашки пробежали по спине. Он долго молчал. Только выдохнул тяжело, словно с плеч сорвал мешок, который давно носил. Взгляд упёрся куда-то в мокрые доски под ногами, потом снова — в неё. — Уэст… — сказал он тихо, глухо, без своей обычной ухмылки. — Я не знаю деталей… Но знаю одно. Он сглотнул, и в голосе проскользнула злость, но не на неё — на саму ситуацию: — Ты… в коме. Там. В реальности. Уже год. Целый, сраный год. Элиз на секунду застыла. Потом опустила голову, уставилась на свои руки, будто искала там смысл. И вдруг хмыкнула, коротко, с кривой усмешкой, которая одновременно ранила и показывала, что она держится: — Так я, значит, херовый водитель и улетела в кювет? Дин покачал головой, приподняв брови: — Понятия не имею. Никто мне не докладывал. — А в той жизни… — она вскинула на него взгляд, и в нём было чуть опасное любопытство, — мои родители такие же? Папа — охотник, мама — ведьма? Он выдохнул, развёл руками, честно, без прикрас: — Понятия. Не. Имею. Элиз чуть отвернулась, посмотрела в серый двор, а потом, не глядя на него, спросила тихо: — А ты, Дин… зачем здесь? Он задержал дыхание на пару секунд, будто выбирал слова, а потом всё же произнёс, не отводя от неё взгляда: — Чтобы вытащить тебя. Хотя… до конца не понимаю, как это сделать. Она медленно повернула голову, и Дин поймал её взгляд. Он привык видеть в глазах людей многое — страх, панику, ненависть, иногда даже пустоту. Но сейчас… сейчас он увидел нечто иное, и это сбило его дыхание. В её глазах не было страха. Не было той отчаянной мольбы, которую он, наверное, ждал. Там было странное, обжигающее спокойствие, как у человека, который уже сделал свой выбор и не боится его озвучить. И эта лёгкая усмешка… Господи, эта кривоватая, усталая усмешка ударила по нему сильнее, чем когда‑либо били демонские кулаки, ангельские клинки или любая правда, которую ему приходилось слышать. В груди у Дина что-то болезненно сжалось. Он почти не узнал собственный голос, когда сказал тихо, срывающимся шёпотом: — Ты ведь не хочешь назад, да? Эти слова вырвались сами, из самой глубины, где он прятал свои худшие догадки. И когда Элиз кивнула, чуть вскинув подбородок, его сердце сжалось ещё сильнее — в этом жесте было что-то слишком твёрдое, как нож, упёршийся в рёбра. — Знаешь… — её голос был ровным, но в нём слышался ветер усталости, который не утихал годами, — если в той жизни действительно есть всё это — зло, ведьмы, прочая хрень… Девушка замолчала на секунду, будто собираясь с мыслями, а потом усмехнулась. Улыбка вышла не весёлой, а такой, что резанула по его сердцу. Страшно спокойной. Улыбкой человека, который не боится своего конца, потому что слишком устал от остального. И Дин это почувствовал, каждой клеткой. В нём вдруг всё вскипело — злость, страх, отчаяние. Чёрт, да она… Она правда готова сдаться? Он сжал зубы, в висках застучало. В груди полыхнуло что-то горячее, дикое, чуждое привычной хладнокровной маске. Нет. Только не так. Не здесь. А Элиз в этот момент ощущала странное облегчение от того, что произнесла это вслух. Будто сбросила рюкзак, который таскала годами. Внутри у неё не было страха. Было… пустое умиротворение, как будто, наконец, кто-то услышал её мысль: «Может, хватит? Может, можно просто остаться здесь и перестать бороться?» — Может, не так уж плохо застрять здесь. В своей голове. Просто… когда придёт время — умереть. И всё. Она смотрела на Дина и видела, как его лицо меняется — от удивления к боли, от боли к чему-то более опасному, почти яростному. И это тоже почему-то согрело её изнутри. Он злится. Потому что ему не всё равно. Она хотела что-то добавить, но Дин резко шагнул к ней. Глаза его вспыхнули — не гневом, а страхом. Он схватил её за руку, почти с силой, но пальцы его были горячие, настоящие, живые. — Херню не неси, — сказал он резко, почти рявкнул, голос дрогнул. — Не смей так говорить, Уэст. Не смей, ясно тебе? Элиз опустила взгляд на его ладонь, сжимающую её пальцы. И впервые за долгие месяцы ощутила, что этот странный мир — это не тюрьма. Потому что рядом с ней стоял человек, который действительно борется. Не за себя — за неё. И это ощущение — чужое тепло, чужая злость, его упрямое «не смей» — проникло в неё глубже, чем она хотела себе признать. А Дин стоял, глядя в её глаза, и внутри у него разрывалось что-то, похожее на молитву, только он не умел молиться. Он просто знал одно: «Плевать, где ты, Уэст. Плевать, как. Я тебя не оставлю». Уэст подняла взгляд прямо в его глаза. И, не удержавшись, чуть усмехнулась, горько: — Ну и зачем тебе я, а? — В голосе сквозило усталое любопытство. — Вообще, зачем ты в моей голове, Винчестер? Дин хмыкнул, откинул голову чуть назад и фыркнул, словно она задала вопрос о квантовой физике: — Знаешь… Я сам бы хотел это узнать. Знаю ровно столько же, сколько и ты, Уэст. — Он выдохнул, сжал её пальцы чуть сильнее. — Но способ, как тебя вытащить… Найду. Даже если ты сама не захочешь. Детектив чуть приподняла брови, взгляд острый, но в нём мелькнула искра чего‑то тёплого: — Настолько упрямый, да? — Ещё какой, — усмехнулся он. И на секунду в его глазах что‑то дрогнуло. Она прищурилась, склонила голову: — Ладно. А теперь главный вопрос… Зачем я тебе? Дин резко замолчал. В груди кольнуло, словно она одним движением сорвала защиту, оставив его с этим вопросом лицом к лицу. Он открыл рот, чтобы что-то ляпнуть в своём стиле, скорее отшутиться, отвести разговор. Но слова застряли. Элиз же внимательно смотрела на него, ожидая саркастический ответ… а он просто стоял, чертовски растерянный. Зачем? — эхом прокатилось в голове. Потому что… Потому что, чёрт тебя дери, потому что… Он так и не придумал почему. Просто шагнул ближе. Его пальцы легко, но настойчиво обхватили её подбородок, заставляя поднять взгляд голубых глаз на него. — А знаешь что, Уэст… — тихо сказал он, и голос его дрогнул. Он не дал ей времени на реплику. Наклонился и поцеловал резко, почти грубо, но в движении было всё то, что он не смог бы объяснить словами: злость, страх, тёплая привязанность и осознание того, что ему, охотнику, жутко не нравится ощущение, что эта женщина может просто исчезнуть. Элиз замерла, чувствуя его губы, его ладонь на своём подбородке. Сердце стукнуло где-то в горле. Дин, отпуская её губы и всё ещё держа её лицо в ладони, мысленно выругался: «Всё. Пиздец мне. Полный и окончательный». Но руку не убрал. Да и поцелуй не прекратил. И в этот момент оба поняли: назад пути у них, похоже, больше нет. Поцелуй стал другим — не резким, не порывистым, как в первые секунды. Он углубился, стал тише, медленнее, почти осознанным. В нём было всё: злость на мир, страх потерять, невозможность выговорить, желание остаться и то странное чувство, которое они пока не называли. Дин слегка сжал её талию, пальцы на шее дрогнули, когда она подалась вперёд — неуверенно, но сама. Ответила. Приняла. Туман сгустился вокруг, воздух стал гуще, и казалось, что остались только они — здесь, в этом зыбком, ненастоящем мире. И вдруг — резкий звонок из дома. Глухой, настырный. Старый домашний телефон, который она почти не использовала. Оба вздрогнули. Дин выругался сквозь зубы, а Элиз выпрямилась, словно кто-то выдернул её из сна. — Серьёзно? — буркнула она, с трудом возвращая себе голос. — Кино и поцелуи, блядь, отменяются. — Мог бы хоть вибрацией сработать, — проворчал Дин. — Придурок. Она усмехнулась сквозь остатки дрожи, выпрямила плечи и пошла в дом. Дин последовал за ней — молча, всё ещё переваривая только что случившееся. Элиз сняла трубку. Голос на другом конце был знакомый, сухой и усталый: — Уэст, это Чарли. Прости, что дёргаю тебя в выходной… Она выпрямилась, уже с привычной служебной прямотой: — Что случилось? — В лесу… — пауза, тяжёлый вдох. — Обнаружено тело. Растерзано. Местами… разодрано. Это не похоже на медведя. Совсем не похоже. Элиз сжала трубку крепче, а взгляд её метнулся к Дину, стоящему в дверях кухни. Их глаза встретились. И в этот момент, без слов, они оба поняли: Сон кончился. Началось что‑то другое. Элиз повесила трубку, задержав руку на ней чуть дольше, чем нужно. Потом обернулась к Дину, который стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди и глядя на неё с прищуром, который одновременно бесил и странно успокаивал. — Слушай, — произнесла она, чуть склонив голову и приподняв бровь, — а в «Сумерках»… не было там чего-то подобного? Дин моргнул, а потом хмыкнул, ухмылка лениво скользнула по губам: — Ну да. Там вампиры были. Прям в лесу. Они ещё в бейсбол играли, когда гроза. Видимо, чтоб гром прикрывал звук бит. Элиз фыркнула, покачав головой: — Великолепно. Похоже, мне предстоит узнать, есть ли у нас здесь бейсболисты. Она быстро застегнула куртку, на ходу засовывая пистолет в кобуру. — Доеду, посмотрю, что там. Дин кивнул, не отрывая от неё взгляда, серьёзнее: — Вряд ли я тебе там нужен. А вот продолжать изучать дневник Альберта Уэста… точно стоит. Может, там что‑то, что поможет нам обоим. Она остановилась у порога, задержав взгляд на нём чуть дольше, чем обычно. — Ладно. Значит, ты остаёшься тут. — Ага, — Дин чуть склонил голову, его улыбка стала мягче, тише: — Домохозяйка на страже. Элиз тихо рассмеялась, больше носом, чем голосом, и шагнула ближе. — Ты неисправим. — Знаю, — ответил он, и прежде чем она успела что-то добавить, он поймал её за талию, быстро, но бережно, и поцеловал. Не резко, а как-то спокойно, уверенно — так, что у неё на секунду перехватило дыхание. Она ответила — чуть, осторожно, пробуя, не ошиблась ли. Отстранилась первой, улыбнулась коротко и криво: — Всё это… сука, странно. — Ты понятия не имеешь, насколько, — сказал охотник тихо, проводя большим пальцем по её пальцам, прежде чем отпустить. Элиз выдохнула, шагнула за порог, а Дин остался стоять у двери, глядя ей вслед. И оба сейчас чувствовали, как мир вокруг сильнее крутится, закручивая их здесь в самую странную историю, из которой, кажется, пути назад уже нет.