FATEBOUND

Дорога до места заняла меньше тридцати минут, но Элиз показалось, что такси летело сквозь густой тягучий кисель. Фар хватало ровно на то, чтобы не влететь в придорожные кучи мокрой хвои. Такси вырулило на просёлок, где уже стояли две патрульные машины с мигающими огнями. Холодный воздух ударил в лицо, как только она открыла дверь. В лесу стояла влажная тишина, нарушаемая только треском рации и чьим-то глухим кашлем. Жёлтая лента с надписью POLICE LINE DO NOT CROSS протянулась между деревьями, слегка колыхаясь на ветру. Она быстро пересекла мокрую траву и кивнула парню в форме у ленты: — Привет. — Детектив, — тот чуть приподнял брови, но сразу поднял ленту, давая ей пройти. Элиз шагнула за неё, привычно сунув руки в карманы куртки, огляделась. Слева двое офицеров переговаривались вполголоса, справа эксперт с фотоаппаратом склонился над чем-то на земле. Под ногами хлюпала грязь, пахло сырой хвоей и чем-то ещё… металлическим. К ней подошёл сержант Фриман — крупный мужик с усталым взглядом: — Элиз, рад, что быстро доехала. — Что у вас? — её голос прозвучал спокойно, почти отстранённо. Профессиональная маска на лице и никакой личной паники. Даже несмотря на то, что творилось внутри. — Мужчина. Ориентировочно тридцать пять. Нашли грибники. — Фриман понизил голос, глядя в сторону тела. — Похоже, зверь… Но какой-то неправильный. Смотри сама. Элиз кивнула, сделала пару шагов по мокрой подстилке хвои и присела на корточки, не обращая внимания на то, как холодная грязь пробивается сквозь ткань штанов. Тело действительно было разорвано. Но не как после нападения медведя… Из-под веток виднелась рука — пальцы вывернуты под неестественным углом, ногти в грязи, словно человек цеплялся за землю до последнего. Элиз медленно отвела ветви, открывая остальное. Грудная клетка… будто кто-то не резал, а рвал. Рвал зубами. Но не зверь: слишком ровные, длинные разрывы, слишком чистые по краям, словно кости и сухожилия прошли через что-то острое и при этом… живое. Звери так не работают. У них рваные клочья. А тут — ровные, почти хирургические вырывы, но с характерными следами зубов, длинных, как будто челюсть не человеческая. Или… Она нахмурилась, присматриваясь. По коже на шее — ряд полукруглых отметин. Слишком симметричных, слишком глубоких. Как от огромных клыков, воткнувшихся в плоть. — Чёрт… — тихо пробормотал стоящий позади Фриман. Элиз молча протянула руку, и один из офицеров торопливо подал ей пару тонких латексных перчаток. Она натянула их, не спуская глаз с того, что осталось от мужчины. — Отойдите чуть, — коротко бросила она, и офицеры подчинились, освободив ей место. Она наклонилась, осторожно взялась за подбородок погибшего, пальцы скользнули по холодной коже. Голова держалась… на честном слове. Кожа сзади шеи порвана так, словно кто-то пытался оторвать её одним движением. Элиз медленно, почти профессионально, повернула голову, и у неё в животе что-то неприятно сжалось: шея изнутри словно обглодана, позвонки обнажены, но не с такими следами, какие оставляет зверь. Здесь что-то… другое. — Ну и что это за чёрт… — пробормотала она, всматриваясь в аккуратные надкусы. В голове тут же всплыл утренний разговор. Вампиры. В лесу. Играли в бейсбол, ага… Она хмыкнула сама себе под нос — коротко, нервно, но с привычной долей сарказма: — Ну что, Уэст… Похоже, у нас в Форксе кто-то играет по другим правилам. Она аккуратно опустила голову обратно, сняла перчатки, бросив их в пакет, и выпрямилась. Лёгкий туман обвил её ноги, и она почувствовала, как в груди начинает закручиваться знакомое ощущение — дело, которое вряд ли окажется простым. И в этом странном мире, где даже сама она не до конца реальна, искать убийцу, который рвёт людей зубами, звучало как очередной шаг в пропасть. Элиз провела рукой по лицу, огляделась по сторонам и спокойно приказала: — Зафиксируйте тело, вызовите коронера. Я хочу получить отпечатки и кровь с этих укусов. — Ты думаешь… — начал Фриман, но она резко перебила: — Пока я ничего не думаю. Элиз поднялась, сделала шаг назад, ещё один — и вышла из оцепленного сектора, перешагнув под натянутой лентой. Холодный воздух ударил в лицо сильнее, будто за пределами этой ленты мир снова стал обычным… Хотя, к чёрту, что в этом городе обычного? — Ну что, видела? — спросил молодой офицер возле ленты, один из тех, что всегда ищут простое объяснение. — Я думаю, это мог быть волк. Огромный. Или два. Или медведь. Знаешь, бывает же, медведь… э… поехавший. Элиз бросила на него взгляд, усталый и равнодушный, но он, похоже, принял это за приглашение продолжать. — А может, это вообще связано с пропавшими. Ну, этими… что мы месяц искали. Помнишь? Их же тоже, может, сожрали. Она чуть усмехнулась краем губ, покачала головой и сунула руки в карманы. — Конечно. А ещё это, наверное, та самая Чупакабра. Или Бигфут с плохим прикусом. — Я серьёзно, детектив! — не унимался он. — Мы ж так и не нашли тех пропавших. А теперь вот… это. Она остановилась, повернула голову к нему и улыбнулась чуть шире — не весело, а с тем самым ироничным оттенком, который всегда оставлял собеседника в замешательстве. «Первые дела, парень, точно на моей совести. Я их, видишь ли, сама… списала с головы». — От своих мыслей она чуть пожала плечами, глядя в сторону леса, где ветер трепал жёлтую ленту. — «А вот это дерьмо? Уж явно не по мою душу». Она выдохнула через нос, снова посмотрела на подходящего Фримана, который закурил. — Никого из местных не опрашивали? — Уже начали. Никто ничего не слышал. — Отлично, — коротко кивнула Элиз, и голос её стал резче, собраннее, полностью рабочим: — Если что-то слышали, видели, знают — берите показания сразу на месте и потом в участок. Список всех грибников, кто проходил здесь утром, мне на стол. Патрульных на ближайшие лесные выходы — чтобы проверили следы. И — никто ничего не трогает без криминалистов. Понял? — Понял, — быстро кивнул Фриман, сразу отдавая распоряжения своим людям. Элиз поднялась, оглядела место ещё раз. Тело, рваная трава, капли крови, уходящие в чащу… В голове эхом прокрутились слова Дина: «В реальности… зло. Ведьмы. Прочая хрень». Она чуть сжала губы, но голос остался ровным, почти ледяным: — И кто бы ты ни был, — пробормотала она тихо, будто самой себе, — я тебя найду. Взгляд её скользнул по тёмной стене леса, где туман клубился, словно что-то скрывал. Ни ответа, ни движения. Только тихий шорох ветра. — Уэст, нужна помощь? — крикнул кто‑то из офицеров. — Пока нет, — бросила она, оборачиваясь. — Делайте то, что сказала. Она отошла за ленту, шаг за шагом, пока шум голосов и хлопки раций не притихли за спиной. Прошла, но не открыла дверь сразу. Вместо этого достала телефон из внутреннего кармана куртки. Подальше от всех, чтобы не слышали, она остановилась, прислонилась к капоту. Холод металла пробрался сквозь ткань, но ей было всё равно. Взгляд скользнул ещё раз по лесу, и она медленно набрала номер, который вбила себе ещё в первый дни начала расследования. Гудки тянулись мучительно долго, прежде чем на другом конце провода раздался знакомый голос: — Дай угадаю, Уэст? Неожиданно. Она выдохнула коротко: — Дин… Нам нужно поговорить. На том конце возникла пауза, а потом раздался его голос — с ухмылкой, которую можно было почти услышать: — О нас с тобой, милая? Как в сериалах? Может, ещё музыку включить, чтоб настроение было? — Очень смешно, — пробурчала она, закатив глаза, хотя он этого и не видел. — Ты не поверишь, но тело… Разорванное. Зубами. — Местный медведь решил диету сменить? — лениво отозвался охотник, хотя было понятно, голос чуть напрягся. — Слушай, Винчестер, — Элиз замолчала, подбирая слова, и сама не верила, что это произносит, — ты ведь… встречал вампиров? Настоящих. Не из фильмов. Пауза. А потом он выдал: — Ну, если считать за настоящих тех, кто любит жрать людей и рычать, как сука, то да. Элиз хмыкнула, облокотившись на холодный капот, чувствуя, как металл пробирает через ткань куртки, но не обращая внимания. Лёгкая дрожь в пальцах, телефон прижат к уху, и мысли, как назло, скачут. — И как они? — голос её звучал спокойно, но внутри всё дрожало, — серьёзно. Такие, как в «Сумерках»? Блестят? Глаза грустные, шесть кубиков пресса, бейсбол в грозу? В голове мелькнул абсурдный образ: какие‑то идеальные модели с клыками, бросающие друг другу мячи под раскаты грома. Она сама почти рассмеялась, но тут же поймала себя на том, насколько это всё ненормально. Дин фыркнул так громко, что Элиз, вопреки всему, едва не улыбнулась: — Господи… Уэст, ты правда сейчас сравниваешь этих кровососов с теми гламурными блестяшками? Девушка прикрыла глаза, чувствуя, как где‑то в висках начинает тянуть, как будто мысли, что кружат по кругу, становятся физической болью. Мы обсуждаем вампиров. Я, детектив, стою у тела, разорванного клыками, и обсуждаю, блестят ли они. Это… правда? Или я всё-таки окончательно поехала? Её ладонь сжалась в кулак на капоте, ногти впились в кожу. Неровное дыхание. Чувство, что мир вокруг зыбкий, как в тумане, — вот-вот рассыплется. «Это моя голова? Или всё это происходит?» — этот вопрос бился, как пойманная птица. И именно от него, от этого непонимания, у неё начинало неприятно пульсировать в голове. — Я просто уточняю, — всё также невозмутимо ответила она. — Тут, знаешь, Форкс, лес, тело с шеей на соплях… Уж очень всё складывается. — Ладно, слушай сюда, — Дин понизил голос, и ухмылка сменилась профессиональной серьёзностью: — Те, которых я встречал, не носят дизайнерские пальто и не спасают девочек в школах. Они грязные, быстрые, сильные. У них пасть, как мясорубка, и если ты не пристрелишь или не оттяпаешь башку — ты будешь их ужином. Элиз замолчала на пару секунд, вслушиваясь в каждое его слово. В голове всплывали обрывки картинок, и каждая следующая была хуже предыдущей. Тело, которое она видела, — разодранная шея, следы зубов. Лес, сумерки, кто-то быстрый, слишком быстрый, чтобы успеть крикнуть. И уже не разберёшь — это чёртов вампир или какой-нибудь зомби с прокачанными навыками охоты. Образы наслаивались: то пустые глазницы и хлюпающие шаги мертвяка, то бледное лицо с клыками, мелькающее между деревьев. Элиз нахмурилась, чувствуя, как неприятный холод пробирается по позвоночнику. — Прекрасно, — наконец сказала она тихо, больше себе, чем ему. — То есть блестеть они точно не будут… — Разве что от твоей крови, если ты промахнёшься, — отрезал Дин без тени сожаления, как будто только что сообщил прогноз погоды. Элиз усмехнулась нервно, чуть покачав головой, пытаясь рассеять эти образы: — Отлично. Спасибо, Винчестер, теперь я точно спокойно буду спать… когда‑нибудь. На другом конце линии он издал звук, похожий на хмыканье, и в его голосе послышалась знакомая усмешка. — Если тебе от этого легче, могу ещё сказать, что у некоторых из них зубы такие ровные, что твой стоматолог бы заплакал от зависти. — О да, — фыркнула она, чуть иронично прикрыв глаза. — Именно то, что я хотела услышать. Красивые зубы, которые тебя сожрут. Замечательно. — Эй, — лениво добавил охотник, — ты сама спросила. Я ж предупреждал: никаких грустных глаз и бейсбола в грозу. Только хардкор, детка. Элиз снова представила лес, туман и фигуру, которая идёт слишком быстро, с широкой улыбкой и ровными зубами. И подумала: «Ни хрена не разберёшь, кто именно из них придёт за тобой первым — зомби или вампир». Голову чуть сжало, и она коротко выдохнула, сдерживая нервный смех: — Знаешь, Винчестер… Иногда мне кажется, что я уже в каком-то фильме категории B. Только без сценария и с херовым режиссёром. — Ну, — тут же отозвался он, — зато у тебя лучший партнёр по съёмочной площадке. Она фыркнула, уже мягче, и на секунду позволила себе улыбнуться, несмотря на ту ледяную дрожь, которая всё ещё шла по коже. На том конце провода повисла пауза, а потом Дин снова заговорил, чуть мягче: — Тебе помощь не нужна? Приехать? Элиз вздохнула, оглядела место происшествия — суетящихся коллег, жёлтую ленту, пакет с перчатками, бледные лица новичков, прячущих глаза от изуродованного тела. — Нет, — сказала она уже твёрже. — Здесь я справлюсь. Но… Я буду ждать тебя в участке. Кажется, у нас впереди долгая ночь. На том конце повисло молчание, а потом Дин тихо фыркнул, и в голосе его зазвенела знакомая ухмылка: — О, детка, если бы я получал доллар каждый раз, когда женщина говорит мне эту фразу… Элиз закатила глаза так, что, казалось, они могут выкатиться, но уголки губ всё равно предательски дрогнули. — Дин… — протянула она более строго, стараясь вложить в голос всё раздражение, на какое способна. Господи, ну какой же он дурак... Внутренний голос отчётливо зазвучал, пока она прижимала телефон к уху. Сарказм, ухмылки, грязные шуточки — в любой ситуации. Даже когда речь о том, что тебя могут сожрать посреди леса. Ну вот зачем он… Но едва эта мысль успела оформиться, что-то внутри перевернулось. Вместо холодного раздражения, что жило в ней последние минуты, внутри внезапно вспыхнуло тепло. Элиз вдруг вспомнила, как он стоял утром на её кухне, чуть наклонившись, рука на её подбородке… Вспомнила, как он поцеловал её — резко, почти отчаянно, и как его пальцы сильнее сжали её талию, будто он боялся, что она исчезнет прямо у него из рук. И это воспоминание, обжигающе яркое, вдруг стало сильнее всего остального: запаха крови в лесу, тумана, ощущения, что всё происходящее — дурдом. По позвоночнику, вместо ледяного холода, пробежал жар. Непрошеный, беспомощный, такой же неожиданный, как его поцелуй. Она упрямо отогнала это ощущение, зажмурилась на секунду, но оно уже никуда не делось. Осталось где-то в груди, колючим, живым теплом, и именно оно заставило её голос звучать мягче, чем она собиралась: — А без этого никак, да? На том конце он хмыкнул, довольный собой, и она почти видела, как он ухмыляется. А Элиз, сама себе не признавая, подумала: и какого чёрта мне это нравится. — Ладно-ладно, — сказал он, но по голосу было слышно, что он улыбается. — Будь там осторожна, Уэст. И не начинай весёлые приключения без меня. Она усмехнулась, снова глядя в лес, где ветер разметал ленту с надписью «DO NOT CROSS». — Не обещаю. Но постараюсь. — Вот за это ты мне и нравишься, — лениво бросил он и сказал это черезчур буднично. Элиз застыла с телефоном у уха. Слова ударили неожиданно, словно кто‑то резко распахнул дверь и впустил внутрь поток горячего воздуха. Щёки запылали так, что она тут же отвела взгляд в сторону, будто кто‑то мог увидеть, как она краснеет. Чёрт, серьёзно? Вот сейчас? Элиз замерла. Нравишься. Не какое-то пошлое «секси», не очередная подколка, а… простое, обыденное, но от этого бьющее прямо в грудь. Она почувствовала, как будто внутри резко поднялась температура — щёки вспыхнули, так что пришлось отвернуться, спрятать лицо за рукой, будто он мог это видеть. Сердце чуть споткнулось, дыхание стало неровным. «Какого чёрта ты краснеешь, Уэст? Ты взрослая женщина, у тебя под ногами лес с разорванным телом, а ты… Господи». — Дин… — протянула она, стараясь, чтобы голос звучал строго, но уголки губ уже безнадёжно тянуло вверх. — Что? — на том конце ухмылка явно стала шире. — Я сказал, как есть. Удивлена? Она коротко хмыкнула, прикрывая рот ладонью: — Это сейчас было… признание? — Ну а что, не похоже? — его голос звучал всё так же нагло и спокойно. Ни грамма смущения, будто он каждый день объявляет кому-то такие вещи. — Если хочешь, могу ещё список причин выдать. С иллюстрациями. Элиз закатила глаза, но жар в груди только усилился. Боже, да он даже не смущается. Ни капли. И от этого почему-то становится… хуже. Или лучше? — Винчестер… — повторила она, но теперь в её голосе прозвучало нечто новое, мягкое, от чего она сама внутренне вздрогнула. И все-таки она поспешно хмыкнула, пытаясь спрятать это чувство за иронией: — Удивительно. Оказывается, тебе можно сказать такое и не бояться, что ты хоть на секунду смутишься. — Кажется, из нас двоих только ты сейчас явно смутилась, слышу по дыханию, — отозвался охотник с таким самодовольством, что она едва не рассмеялась вслух. — А я? Я в этом профи. Элиз закатила глаза, но уголки губ снова дрогнули. Она прижала телефон к уху сильнее и, уже не сдерживая иронию, спросила: — О, так ты это не впервые говоришь? Сколько там у тебя таких?.. Дин коротко хохотнул, и она почти увидела, как он откинулся назад, ухмыльнувшись: — Ну что ты, Уэст. Ты же особенная. Остальные — просто разминка. — Какая прелесть, — пробормотала она, но улыбка уже стала шире, а щеки снова запылали. «Боже, ты правда ведёшься на это?» — мысленно выругалась она сама на себя, но уже слишком поздно, жар в груди разлился. И вдруг его голос стал другим. Ухмылка всё ещё слышалась, но под ней прорезался ровный, серьёзный тон, который она почувствовала: — А теперь слушай, особенная. Будь осторожнее. Не лезь без меня туда, где тебе может понадобиться вторая пара рук… или ствол. Элиз затаила дыхание на долю секунды, потому что в его голосе слышалась не шутка, а забота. Та, которую он не привык показывать. — Я еду в участок, — тихо ответила она. — Там дождусь. — Вот и умница, — сказал он и снова вернул себе привычное спокойствие. — Я выезжаю через пару часов. Сиди там, Уэст. Я тебя найду. Она закрыла глаза на мгновение, позволив себе почувствовать, как от этих слов в груди стало чуть легче. Как будто кто-то подставил плечо, которое давно было нужно. — Ладно, Винчестер, — выдохнула она, вновь пряча всё за кривой усмешкой. — Смотри не опоздай. — Я всегда прихожу вовремя, милая, — бросил он. — Особенно если кто-то ждёт. Элиз фыркнула и наконец сбросила вызов. Телефон в руке, щеки всё ещё горячие, а внутри гулкая мысль: «Какого чёрта, Уэст… Но, чёрт возьми, это правда тебе нравится». Глубоко вдохнув сырой воздух, Элих тихо сказала сама себе: — Да уж. Похоже, ночь будет длинной… и чертовски странной. И, сунув телефон обратно в карман, направилась к коллегам, чувствуя, как слова Винчестера всё ещё эхом звучат у неё в голове. Всё это действительно начинало напоминать хреновый сон. Только в этом сне Дин Винчестер был рядом. И почему‑то это её… успокаивало.

***

Дин остался один в её доме. Он не сразу ринулся по чужим углам — наоборот, дождался, пока за Уэст захлопнется дверь и её шаги стихнут на дорожке. Взгляд скользнул по кухне. На столе остались тарелки, вилки, наполовину пустая банка горчицы. Он хмыкнул себе под нос, собирая посуду и ставя её в мойку. — Ну надо же… — пробурчал он, открывая кран и удивляясь самому себе, — вот до чего ты меня довела, Уэст. Я, мать его, мою посуду. Охотник вытер руки полотенцем, обвёл кухню взглядом и, слегка прищурившись, задержал дыхание. «Ради этого я и остался», — подумал он. «Когда она рядом, лезть в её вещи — не вариант. Она бы сожрала меня живьём. А вот сейчас… самое время посмотреть, кто такая Элиз Уэст». С этой мыслью Дин медленно пошёл вглубь дома, намеренно неторопливо, словно давая себе время свыкнуться с тем, что сейчас будет копаться в чужой жизни. — Ну извини, детка, — пробормотал он в пустоту, ухмыляясь, — но без этого никак. Работа такая. И, сунув руки в карманы, он начал осматриваться. Дом был… типичный американский пригород. Только с налётом чего-то неестественного. Как если бы кто‑то нажал «пауза» лет десять назад и так всё и оставил. В гостиной — кресла с потертыми подлокотниками, телевизор старой модели, под ним — пыльная полка с DVD, на которых ещё красовались наклейки «Blockbuster». На стене — фотографии: маленькая Элиз лет шести, за руку с матерью, рядом — отец, серьёзный, с густыми бровями. Дин подошёл ближе, посмотрел на снимок и прищурился, изучая черты лица, а затем с ухмылкой добавил: — Кто бы мог подумать… Из вот этого вот шмыря с бантом получилась такая, знаешь ли, привлекательная утка… Он провёл пальцем по рамке, стряхнул тонкий слой пыли. Всё вокруг выглядело… не так, как у людей, которые живут. Больше как музей, где экспонаты нельзя трогать. На кухне — полка с банками, на которых истёк срок годности лет пять назад. В ящике — полотенца, аккуратно сложенные, но явно не тронутые годами. — Ну ты и аскет, Уэст… — пробормотал он, открывая шкафчик, где вместо всякой всячины лежали аккуратно уложенные записные книжки, пачка старых пленок, резинка для волос, потерявшая эластичность. Возле окна на столике под подоконником Дин заметил виниловый проигрыватель — старенький, массивный, с чуть затёртой крышкой. Он подошёл ближе, провёл ладонью по корпусу… и остановился. Хм. Ни крупинки пыли. В комнате, где мебель словно замерла во времени, где на фотографиях уже давно осела серая вуаль, проигрыватель выглядел… живым. Винчестер наклонился, присмотрелся: сетевой кабель аккуратно подключён к розетке, не свёрнут, не брошен пыльным клубком. — Ну ни хрена себе, — пробормотал он, коснувшись рукой края проигрывателя. — Значит, не музейный экспонат. Рядом с проигрывателем были аккуратно сложенные пластинки: Aerosmith, AC/DC, Led Zeppelin, пара альбомов Metallica. — О! — ухмыльнулся Дин, провёл пальцами по обложке «Back in Black» и одобрительно кивнул. — Вот за это респект. Хотя в такую хрень, как ты сейчас вляпалась, даже Энгус Янг бы не полез. Возвращаясь к дивану, Дин бросил взгляд на стол, где лежал дневник. Тот самый — Альберта Уэста. Дин взял его в руки, перелистал первые страницы, почувствовав, как зазубренные края бумаги цепляют пальцы. — Ну, старик, — пробормотал он, сев на диван и раскрывая записи, — давай посмотрим, чем ты жил и почему дочь теперь застряла здесь. Устроившись поудобнее, Дин закинул ногу на ногу и пробежал взглядом по первым строчкам. Дом дышал прошлым, а Дин, привыкший жить в дороге, вдруг поймал себя на мысли, что ему в этой тишине… не дискомфортно. Дин устроился на диване, дневник тяжёлым томом лежал у него на коленях. Потёртая обложка, трещины на корешке — видимо, его таскали с собой не один год. Он медленно перелистнул первые страницы, и запах старой бумаги ударил в нос. «…я знал, кто она, ещё до того, как впервые заговорил с ней…» Дин фыркнул, уткнувшись взглядом в строчку. — Отличное начало. Познакомился с девушкой. Сначала хотел убить. Романтика века, — пробормотал он себе под нос. Перевернул страницу. «…Я следил за ней неделю. Думал, жду подходящий момент. Думал, избавлюсь от неё, как избавлялся от других, кто лезет туда, куда не надо. Но когда она подняла на меня глаза — я не смог. Как будто внутри что‑то сломалось. Я знал, что это ошибка. Но я не ушёл». Дин кивнул едва заметно, будто слышал что‑то до боли знакомое. — Ну да… Классика. Увидел ведьму, а убить не смог. Добро пожаловать в клуб плохих решений, Альберт, — пробурчал он. Лист шуршал под пальцами. «...Она сама предложила. Сказала, что не хочет больше быть в Ковене. Что устала быть частью этого. Я думал, она врёт, но она сожгла всё: книги, амулеты, письма. Сказала, если я хочу, чтобы она была моей — мы должны исчезнуть...» Дин усмехнулся краем губ и перелистнул ещё. Строчки неровные, как будто писаны в спешке, где‑то были пятна кофе. «…мы уехали. Я обещал меньше охотиться. Обещал, что не потащу её в это. Обещал… Но обещания не мой конёк. Иногда я смотрю на неё и думаю, что хотел убить её. А теперь не могу представить, что бы сделал, если бы не встретил её...» Дин замер, пальцы сжали край страницы. Он выдохнул сквозь зубы, невольно скривившись: — Знакомое чувство, мать его. Дальше почерк стал чуть мягче, как будто писавший уже привык к своим мыслям: «…Я до сих пор не доверяю колдовству. Не верю, что оно может быть добрым. Но когда она улыбается — я думаю, что если и есть что-то хорошее в этом дерьме, то оно в ней». Дин сидел на диване, опершись локтем о подлокотник, и тишина в доме стала будто гуще, плотнее. Он листал дневник дальше, и слова Альберта медленно втягивали его в прошлое, которое пахло пылью и чем-то тревожным. На следующей странице почерк был чуть ровнее, как будто писавший вспоминал что-то светлое: «…Она сказала, что беременна. Я сначала не поверил. Но потом врач подтвердил, и… Чёрт, я даже не знаю, что чувствовал. Радость, страх, всё вместе. Мы сидели на старом крыльце, и она смеялась. Смеялась так, как будто всё вокруг неважно. А я, охотник, который привык терять, вдруг подумал: может, я могу что-то сохранить». Дин на секунду прикрыл глаза, словно представляя эту сцену, и перевернул страницу: «…Узнали, что девочка. Она смеялась ещё громче. Кэтрин всегда хотела девочку. Говорила, что это знак. Что всё теперь изменится. Она носила руку на животе и шептала какие-то слова. Я не спрашивал, не хотел разрушать её счастье. Я был рад. Чёрт, я был по-настоящему рад». Дин провёл пальцем по этим словам, чувствуя, как что-то тёплое сжимается в груди. Он вдруг представил крошечную Уэст, не ту, которую он знает сейчас. Дальше строчки становились темнее, слова цепляли друг друга, будто спешили: «…Элиз родилась в дождливую ночь. Маленькая, крошечная. Я держал её на руках и думал, что никогда не видел ничего подобного. Мы были семьёй. Мы были… счастливы.» «…Потом я увидел её с амулетами. Она сказала: «От сглаза». Я хотел поверить. Я сказал себе: «Пусть. Она мать, она боится за девочку». Дин почувствовал, как воздух в доме становится вязким. Словно каждая следующая строчка сгущает туман, который уже заползает в углы. Он откинулся, потер затылок и продолжил читать. «…потом — мешочки с травой в колыбели. Она говорила, от злых духов. Я сказал себе: да, пусть. Она просто хочет защитить малышку. Просто…» Пауза в дневнике. Затем строки, написанные резко, почти срывающимися штрихами: «…Я нашёл книгу. Не её. Не нашу. Старые знаки. Слова, которые нельзя говорить вслух. Она клялась, что не открывала её. Что просто нашла. Я хотел верить. Боже, как я хотел верить…» Дин почувствовал, как что-то холодное скользит по позвоночнику. — Ну и дерьмо… — тихо сказал он, перелистывая страницу. Следующие записи были всё тревожнее, почти паранойя: «…ночью она вставала. Я слышал, как она шепчет. Я следил. Я видел свечи, которые не ставят для защиты. Я знаю, что видел. Но утром она смотрела на меня глазами той же женщины, которую я полюбил. И я… молчал.» Дин перелистал ещё. «…Каждый раз я говорил себе: она просто боится. Она хочет защитить Элиз. Она мать. Она не вернётся в ковен. Не вернётся. Не вернётся…» Слова повторялись всё чаще, буквы начали сливаться. В какой-то момент он заметил пятно — может быть, кофе, а может, что-то другое. Дин закрыл дневник, положил его на колени и провёл рукой по лицу. Атмосфера в доме стала давящей. Стены, казалось, нависли, фото на стене вдруг обрели странную тяжесть. Охотник глухо выдохнул, глядя в сторону пустой кухни: — Ну, Уэст… Теперь понятно, откуда у тебя этот взгляд. В твоей семье с самого начала всё было непросто. Он снова открыл дневник, пальцы чуть дрогнули, и Дин приготовился читать дальше — уже зная, что впереди ответы, от которых точно не станет легче.

***

Элиз толкнула дверь участка плечом и шагнула внутрь. Воздух в помещении пах дешёвым жжёным кофе и старыми папками. Навстречу ей шёл Чарли Свон — с кружкой в руке и усталым взглядом, который слишком долго служит в одном и том же тихом, но странном городе. Он поднял голову, увидел Элиз и сразу нахмурился: — Ну? Как там? Что случилось? Элиз расстёгнула куртку, подошла ближе. Слова подбирала быстро, но голос звучал ровно: — Мужчина. Тридцать с чем-то. Сильно изуродован. На вид — зубы, клыки, но… Чарли шумно втянул воздух сквозь зубы, потёр шею и как-то неуверенно перебил Элиз: — Чёрт… — пробормотал шериф. — Слушай, я не хочу никого пугать, но… может, это тот же зверь. Ну, что и тех ребят сожрал. Пропавших. Элиз прищурилась, чуть покачав головой: — Я бы не спешила связывать эти дела. Давайте дождёмся результатов. — Хм, — Чарли кивнул, но видно было, что мысль его всё ещё тревожит. — Кстати… Кто у нас там на вскрытии сегодня? — задала вопрос Уэст, будто переводя тему. Чарли фыркнул, качнув головой, как будто вопрос был глупым: — Ну кто ещё? Карлайл. Как обычно. Кто бы ещё в этой дыре мог это нормально сделать? Элиз едва заметно улыбнулась уголком губ: — И то правда. Ладно, пойду тогда покопаюсь в архивах. Посмотрю, не было ли чего-то похожего раньше, пока Карлайл готовит первичный отчет. Она уже собиралась уходить, но остановилась, внезапно вспомнив старые байки, которые слышала ещё, кажется (а может и нет), ребёнком, и обернулась через плечо: — Эй, Чарли… А помимо легенд про квилетов, у нас тут ещё какие-то… легенды ходят? — спросила она так, будто это было между делом, но в голосе Элиз скользнула осторожная настороженность, которую она сама не ожидала от себя. Чарли нахмурился, брови сошлись к переносице. Он поднял взгляд от кружки, моргнул: — Легенды? Ты о чём, Уэст? В этот момент Элиз поймала себя на том, что с интересом вглядывается в его лицо, словно надеялась увидеть в нём какой‑то скрытый ответ. Какую-то тень знания. Ну конечно… Легенды. Вампиры, чёрт возьми, на твоей кухне жарят омлет, а ты ищешь ответы у местного шерифа, как будто он скажет: «Ах да, у нас тут есть сказки про крылатых демонов». Уэст коротко хмыкнула, качнула головой, пряча внезапную улыбку, почти нервную. Сердце почему-то ускорило ритм, будто она снова оказалась в том лесу, у тела. Будто слова о легендах отозвались чем-то старым внутри… — Ничего. Забудь, Свон… — сказала она тихо, но взгляд задержался на нём на секунду дольше, чем требовалось. Чарли всё ещё смотрел на неё с непонимающим, но чуть обеспокоенным выражением. Как будто хотел спросить ещё что-то, но не нашёл слов. Элиз развернулась, и шаги её зазвучали в коридоре, эхом отдаваясь от стен. На каждом шаге напряжение внутри росло, как словно кто-то тянул туго завязанную верёвку. И при этом в груди жило странное, почти сладкое чувство предвкушения. Будто за углом, в пыльном архиве, её ждёт не просто пачка дел, а ключ. Ключ ко всему этому дурдому. «Ну давай, Уэст… Давай покопаемся глубже», — подумала она, открывая дверь архива, а на губах играла кривая, почти нервная улыбка.

***

Дин вернулся в гостиную, лениво отхлебнул из кружки и скривился — кофе, как всегда бывает, получился такой, что им можно было бы чистить оружие. — М‑да… Если от этого не взбодришься, значит, ты уже труп, — буркнул он себе под нос, опускаясь на диван. На столе всё так же после небольшого перерыва его ждал дневник Альберта Уэста. Дин взял его в руки, перелистнул пару страниц и тут же ухмыльнулся, но ухмылка быстро сошла, ведь еще часом ранее слова начали складываться в цельную картинку. От чего в груди неприятно ёкнуло, а вот мозг по привычке продолжал ехидно комментировать: «Отлично, Винчестер. Всегда хотел читать чужие семейные хроники, но чтобы с такой драмой — это ты удачно зашёл». — Ладно, посмотрим, что у нас тут дальше… — пробормотал он, удобно устраиваясь. — Может, ещё окажется, что маленькая Уэст вместо первого зубика вырвала кому-то позвоночник? В этой фразе был и юмор, и неприятное ощущение, что он, пожалуй, даже не слишком преувеличивает. А дневник тем временем продолжал говорить. Каждая следующая запись вгоняла его в странную смесь где-то ступора, а местами саркастичного удивления. И вот… женушка Альберта вернулась в ковен. И скрыла это от охотника, который спит рядом с ней. От своего мужа. От отца Уэст. Дин сделал глоток кофе, но вкус горький, как и мысли, что лезли в голову. Он склонился ниже, начал читать. «Сегодня я впервые испугался не того, что скрывает Кэтрин… а того, что может сделать моя дочь…» Дин замер, взгляд зацепился за строчку. Перевернул страницу, читая дальше. «Элиз играла во дворе с Джеком. Она смеялась, он гонялся за ней. Потом… Я не знаю, что произошло. Может, пес зацепил её зубами. Она заплакала. Закричала, что Джек плохой, что он её обидел. Я подумал — обычная детская реакция. Мы её утешили, но она… Она посмотрела на него так, будто желала чего-то страшного… …В тот же день Джек пропал. Мы искали его неделю. Ничего. Ни следов, ни звука. Словно его никогда и не было». Дин ощутил, как пальцы сильнее сжали дневник. Его взгляд скользнул по гостиной — фото Элиз, игрушка на полке, старый ковёр… и эта мысль не отпускала: чёрт, она ещё тогда… Он перелистнул следующую запись, взгляд стал внимательнее. «Я сказал себе — совпадение. Но через месяц то же случилось с псом соседей. Большой, страшный доберман. Элиз его боялась. Пёс лаял на неё, и она закричала, чтобы он исчез, как Джек. Я слышал это. Я стоял в окне. А утром… доберман исчез. Ни крови, ни ошейника, ни следа… Я начал замечать странности. Её слова… иногда происходят. Случаются, как будто мир подстраивается под её обиду, её страх, её злость. Я охотник, я знаю, что это совершено ненормально для обычного человека... Но это моя дочь. МОЯ… Я хотел поговорить с Кэтрин, но… Кэтрин улыбалась. Смотрела на Элиз так, будто видела чудо. Гладила её волосы и шептала: «Она особенная, Альберт. Она — наша гордость». Я говорил ей, что это ненормально, что так не бывает. А она смеялась и говорила, что я просто не понимаю. И в её глазах было… восхищение. Ненормальное восхищение….» Дин уставился в слова, не сразу переворачивая страницу. В груди нарастал неприятный комок. Винчестер закрыл дневник на секунду, отпил кофе и почувствовал, как горечь подчёркивает мысли. Маленькая девочка, которая, очевидно, получила какой-то дар. И мать, которая это знала. И гордилась этим. И отец, который видел и не смог помочь… Дин снова открыл дневник, чувствуя, как атмосфера дома стала густой, как сироп — каждая страница вела его глубже в чужую тайну, которая странным образом уже переплелась с его собственной жизнью. И охотник снова углубился в строчки, готовый читать дальше — даже если ответы будут всё мрачнее и мрачнее. «…Кэтрин изменилась. Это было как тень, которая медленно ползёт по стене. Сначала — едва заметная. Но со временем я понял: она больше не та женщина, что смеялась, узнав, что ждёт девочку. По мере того как Элиз росла, она становилась всё холоднее. Строже. Жёстче. Я видел, как она придирается к каждой мелочи: как та сидит, как ходит, как говорит. «Выпрями спину. Сними эту футболку с черепами. Девочки не кричат так на улице. Девочки не дерутся». Я говорил, что Элиз — ребенок. Что у неё свой характер. Кэтрин отвечала, что она должна быть идеальной. Всегда». Дин хмыкнул сквозь зубы: — Охренеть… идеальной. Ну конечно. Мама — ведьма, папа — охотник — шикарная заявка на «Мисс Вселенную», да? Охотник перелистнул страницу, и слова вдруг стали теплее — как будто на этих строчках Альберт писал не дневник, а письмо, которое хотел сохранить для себя, чтобы помнить. Дин задержал взгляд. Читал медленно, почти по слогам, хотя обычно пробегал глазами быстрее, чем кто-то успевал набрать патрон в ружьё. Каждая строчка про маленькую Элиз цепляла его сильнее, чем он ожидал. Он видел её в этих словах — драчунью, которая, чёрт побери, полезет на кого угодно, если того несправедливо обидели. Видел, как она, вся в синяках и с растрёпанными волосами, возвращается домой, гордо подняв голову, потому что знает: правильно поступила. И почему-то, пока он читал, на губах появилась кривая, едва заметная улыбка. «Ну конечно… Вот откуда у тебя этот взгляд. Прямой, колкий, как нож. Вот почему ты никогда не ноешь». Винчестер перевернул страницу, и тепло этих воспоминаний вдруг дало трещину, как лёд на весенней реке. Альберт писал о том, как Кэтрин лепила из дочери идеал. Как ломала её под свои правила, как заставляла отказываться от того, что Элиз любила. Дин ощутил, как что-то горькое подступило к горлу. Он откинулся на диван, глядя в потолок, сжал дневник, как будто хотел остановить эти слова. Чёрт… «Ты всё детство пыталась остаться собой, а тебя тянули в чужую тьму. И ты выстояла… Но какой ценой?» Он провёл рукой по лицу, сжал пальцы в кулак, а потом снова раскрыл дневник. Тепло, что вдруг проснулось в груди, никуда не исчезло. Оно перемешалось с чем-то другим, непривычным, пугающим. Дин нахмурился, чувствуя, как странно давит эта мысль: «Она мне… нравится?» Не так, как нравится красивая девушка в баре. Не так, как кто-то, с кем ты можешь переспать и уехать дальше. Это было что-то другое, липкое, тёплое и горькое одновременно. И от этого ему захотелось выругаться вслух… «А я видел её такой, какая она есть. Моя девочка. Мой маленький ураган. Она лезла в драки, защищая тех, кто слабее. Могла двинуть мальчишке за обзывательство, а потом помочь ему подняться. Всегда была за справедливость. Никогда не боялась идти против тех, кто больше и сильнее. Она фанатела от рока. Мы слушали вместе пластинки, и я видел, как у неё горят глаза, когда в колонках гремит ‘Highway to Hell’. Она могла часами зависать на баскетбольной площадке или бегать на стадионе, потому что ей нравилось побеждать — честно, в поте лица. Элиз была… настоящей. Живой. Не вырезанной из шаблона. А Кэтрин тем временем лепила из неё идеальную куклу. Она выбирала ей платья, заставляла учить длинные фразы, манеры, древние символы. Я думал — мать сошла с ума от амбиций. А теперь знаю… Она готовила её. Готовила к чему-то, что не имеет ничего общего с обычной жизнью…» Дин перевернул следующую страницу — и строчки, неровные, наспех написанные, ударили сильнее, чем все предыдущие. «…Я понял. Поздно, но понял. Кэтрин не просто требовала от Элиз дисциплины, манер. Она не просто учила её вязать эти чёртовы травяные мешочки и рисовать защитные круги. Она её готовила. Готовила к обряду. К вступлению. Ковен ждал. Мою девочку ждали. Её готовили стать одной из них…» Дин застыл, взгляд уткнулся в строчку, дыхание стало тяжелее. Блядь. Слово мелькнуло в голове без всякой иронии. Он откинулся на диван, провёл рукой по лицу и выдохнул сквозь зубы. Значит, всё-таки ведьма? Может быть, наполовину. Может быть, не по своей воле. Но, мать твою, Элиз, ты росла в доме, где тебя с детства собирались сделать частью ковена. Он уставился в пустоту, в стену, где висела её детская фотография, и тихо, почти не веря: — Да ладно тебе… Мозг быстро подкинул ему картинку: Элиз, закатив глаза, швыряет в него чем-то вроде заклинания, а он лежит парализованный и думает: ну да, вот оно, доверился женщине. Он хрипло рассмеялся сам себе, но смех вышел коротким, нервным. — А, ну вот оно, да? Всё встало на свои места… — пробормотал он, глядя на дневник. — Ты ведьма. Чёрт возьми, Уэст… Наполовину, не наполовину — какая разница. Он покачал головой, улыбнулся криво, больше для того, чтобы не показать самому себе, как странно ему это всё режет по нервам: — А, ну да, объясни теперь, Элиз… Чем ты меня околдовала, а? — Он хмыкнул, провёл рукой по волосам. — Потому что по-другому я уже не знаю, как объяснить вот это, на хер, всё. Дин снова взглянул на дневник. Глаза скользнули по строчкам, где Альберт писал о странных ритуалах, о том, как Кэтрин шептала ночью над спящей дочкой слова, которые он не понимал. Горечь в груди перемешалась с чем-то ещё. С тем самым странным теплом, от которого хотелось либо сбежать, либо зарыться глубже. Дин мотнул головой, поднял кружку кофе, глотнул, но горечь не ушла. — Ну и делишки, Винчестер… — сказал он сам себе, глядя на вложенную в дневник фотографию маленькой Элиз, где она улыбается, обнимая собаку. — Вляпался ты знатно. В кого? В ведьму. Отлично. Сказав это, он перелистнул следующую страницу, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее, чем должно. «Она ждала. Ждала, пока Элиз перестанет быть ребёнком. Ждала первых месячных. И в тот момент, когда моя малышка стала девушкой… Кэтрин была готова. Ковен был готов. Они хотели забрать её...» Дин шумно выдохнул сквозь зубы, опустил взгляд. Он уже почти видел это: мать, бредущая по дому с бесстрастным лицом, и маленькая Элиз, ещё не понимающая, почему мир вдруг стал таким... «…я не мог этого допустить. Никогда. Я видел, как меняется Кэтрин. Как её взгляд становится пустым, как она улыбается не своей улыбкой, когда говорит с дочерью. Как она смотрит на меня — как на щит. Я понял: для неё я больше не муж. Я — охотник, который держит других охотников подальше от её планов. И только. Она не любила меня больше. Она любила своё дело. Свою тьму.» Дин сжал зубы, чувствуя, как в груди что‑то нехорошо кольнуло. — Чёрт… — выдохнул он в пустоту, и голос чуть дрогнул. Он листал дальше, пока не наткнулся на имя, которое заставило его замереть. «…и тогда появился Джон Винчестер. Он нашёл наш след. Я думал, придётся бежать, прятаться. Я думал, он придёт, чтобы убить Кэтрин, а может, и нас обоих. Но нет. Мы встретились, и вместо того чтобы враждовать, мы нашли общий язык. Джон понял, что я уже не охотник для него. Что я просто… отец, который запутался». Дин моргнул, удивлённо хмыкнув: — Батя… Ты, значит, всё-таки был здесь? Перевернул страницу, и каждая строка теперь цепляла сильнее. «…Я рассказал Джону всё. Как Кэтрин готовит Элиз. Как она ждёт того дня, чтобы провести обряд… …Мы начали работать вместе. Искали способ. Я знал: если Кэтрин узнает, она убьёт нас обоих. Но Джон… Джон был единственным, кто понимал, что значит быть родителем и охотником одновременно. Я не верил, что когда‑то напишу это: но я доверял ему. Я верил, что он поможет…» Дин откинулся на диван, уставился в потолок, чувствуя, как сердце бьётся чаще. В голове пронеслась мысль, от которой захотелось нервно рассмеяться: «Элиз, ты родилась, чтобы стать ведьмой. И если бы не твой отец, если бы не мой, ты бы уже там была. В этом ковене. В этой тьме». Дин, чувствуя, как этот дом, этот дневник и сама Элиз стягиваются вокруг него, как тугой узел, который он уже не сможет развязать, продолжил изучение. Взгляд его бежал по торопливым, сдавленным строчкам. Почерк дрожал, словно Альберт писал, уже зная, чем всё кончится. «…Джон сказал мне прямо: «Ты любишь свою дочь? Тогда доверься мне. Мы позаботимся об Элиз. Она не станет одной из них… Я смотрел ему в глаза и верил. Впервые за долгое время я кому-то верил. Джон говорил, что я должен сделать то, что должен. Что он поможет. А дальше — поможет моей девочке, позаботиться, если будет нужно…» Дин почувствовал, как в животе что-то неприятно сжалось. «…И я понял. Это решение — самое страшное в моей жизни. Но если я этого не сделаю, я потеряю Элиз. Навсегда. Я не мог позволить…» На этом месте почерк стал рваным, чернила расплылись, как будто дневник упал в воду или… в кровь. Несколько полустёртых слов, будто вырванных. «…не могу… Кэтрин… сегодня ночью…» И всё. Пустая страница. Дальше — ничего. Дин замер. Медленно закрыл дневник, пальцы сжались на потёртой обложке. В голове звенело, как после выстрела в упор: «...Сегодня ночью... Кэтрин...» Он откинулся на диван, уставился в потолок, потом в окно, но взгляд ничего не видел. — Вот дерьмо… — выдавил он наконец, хрипло, почти не своим голосом. Мысли складывались сами: Альберт понял, что другого выхода нет. Что Кэтрин не остановится. Что она доведёт обряд до конца. И тогда, чтобы спасти свою дочь, он… — …решил убить собственную жену, — закончил вслух Дин, глядя на дневник, словно тот мог ответить. В груди будто что-то ухнуло. И он сделал это не один. А… ты помог ему. Дин провёл рукой по лицу, выругался себе под нос, но голос дрогнул: — Вот так вот, Винчестер… Охренеть. Не демоны. Не вампиры. Семейная драма уровня «чёрт бы её побрал», а потом что? Обещания свое не сдержал и бросил Элиз? Снова подняв взгляд на фотографии на стене, Дин всмотрелся в одну из них — маленькая Элиз, ничего не знающая, улыбающаяся в объектив. И Дину стало по-настоящему не по себе от того, что он понял: «Эта девчонка, которая сейчас ходит по лесам и шутит со мной по телефону, выросла из такой истории, что другим хватит на жизнь кошмаров». Он сжал дневник, прижал его к колену, выдохнул: — Ну ты и влип, Винчестер… Теперь ты точно в этой истории по уши. И сел так, не двигаясь, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холод — и как в груди, сквозь это всё, отчётливо звучит одно: «Элиз. Я должен её защитить. Теперь я знаю, почему». Дин долго сидел, держа дневник на колене, но глаза его уже не бегали по строчкам — они упёрлись в пустоту, а мысли носились по кругу, как бешеные псы. Он вдруг резко втянул воздух, захлопнул дневник и со злостью бросил его на стол. Тяжёлый том глухо хлопнул по дереву, пыль с крышки взметнулась в воздух. — Чёрт… — выдохнул он, проведя руками по лицу и склонившись вперёд, локти упёрлись в колени. — Вот это ты мне подкинула, Уэст. В голове стояла её улыбка, тот взгляд утром на кухне, когда она смотрела на него, а он — на её смех, который казался настоящим. И теперь… теперь это знание свербело в груди: «Её мать хотела сделать её ведьмой. А отец… убил ради неё. И мой старик ему помог». Он уткнулся взглядом в пол, хрипло хмыкнул: — Ну и как, Винчестер, скажешь ей это? Прямо за ужином? Между пивом и пиццей? «Кстати, Уэст, твоя мама хотела тебя в ковен, а твой батя её прикончил. Мой, кстати, помог. Приятного аппетита»? Смешок вышел нервный, горький. Он резко поднялся, стул скрипнул, кружка на столе качнулась. А если она не знает? А если знает, но не помнит? А если… Эта мысль кольнула по-настоящему. Он замер на секунду, проводя рукой по затылку, словно пытаясь сбросить липкое ощущение страха — не за себя, а за то, что мог потерять. — Ладно, Винчестер, — пробормотал он сам себе, — только не обосрись. Взяв куртку с вешалки, Дин накинул её на себя и прихватил ключи от «Импалы». Взгляд задержался на дневнике. Тяжёлый, будто набитый не бумагой, а грузом чужих жизней. — Посиди тут, старик, — буркнул он дневнику. — Я лучше поговорю с твоей девчонкой сам. Охотник направился к двери, шаги по полу гулко отдавались в тишине дома. На пороге он остановился, ещё раз провёл рукой по лицу, глядя вглубь гостиной, словно что-то собирался оставить здесь вместе с этим дневником. — Ну всё, Элиз… — выдохнул он, качнув головой, — еду к тебе. Только, ради всего святого, не вздумай вышвырнуть меня из своей головы, как тех собак… И он ухмыльнулся, но ухмылка вышла кривой, почти болезненной. Сердце стукнуло сильнее, когда он закрыл за собой дверь и шагнул к машине, ощущая, что впереди разговор, после которого уже ничего не будет по-прежнему. Похоже, Винчестер, эта ночь будет длиннее, чем ты думал.