FATEBOUND

Спустя пару часов бессмысленного сидения в участке, где отчёты и звонки так и не дали ни одного нормального зацепа, они с Дином вышли на улицу, обменялись короткими репликами и направились туда, куда, похоже, весь Форкс ходил пить, ругаться и выяснять отношения. В единственный в городе приличный бар. Дверь с тихим скрипом поддалась, пропуская их в тёплое, прокуренное пространство, пахнущее деревом, жареным мясом и крепким алкоголем. Элиз машинально окинула взглядом зал и, не раздумывая, выбрала столик в углу подальше от телевизора с бейсболом и компании местных мужиков, уже наполовину утопивших свои зарплаты в пиве. Она скинула верхнюю одежду, положила её на спинку стула и, обернувшись…поняла, что сидит одна. Дина нигде не было. Элиз нахмурилась, повела взглядом и заметила его у барной стойки в расслабленной, до наглости уверенной манере, с которой он мог бы стоять хоть в Лас-Вегасе, хоть в сельской забегаловке. Бармен кивнул ему, и через минуту в руках у Винчестера оказалась бутылка виски и два низких стакана. Следом охотник подошёл к их столику, поставив добычу на стол и лишь тогда встретился с Уэст взглядом. Элиз выпрямилась, сцепив пальцы на столешнице, и чуть приподняла бровь: — Смотрю, без виски разговор у нас не пойдёт? На губах Дина появилась ухмылка из тех, что могли значить и «ты права», и «а ты ещё не знаешь, что тебя ждёт». — Итак, за что пьем? — спросила Уэст. Дин, не торопясь, налил в её стакан жидкость почти до половины, потом себе. Бутылку оставил открытой явно предполагая, что на одном стакане он не остановятся. — Ну, знаешь… — он слегка покачал стакан, глядя на то, как виски тянется по стеклу. — Обычно пьют за здоровье. Но мне кажется, в нашем случае стоит нажраться просто так. Он протянул ей бокал через стол. Элиз приняла его, холодно прищурившись: — Просто так, значит? — Ага, — коротко кивнул он, и в глазах мелькнуло что-то слишком серьёзное для обычного тоста. Они чокнулись и глухой, тёплый звук стекла пробился сквозь гул бара. Сделали глотки почти одновременно: он легко, будто это вода, она чуть медленнее, чувствуя, как крепость разливается по горлу и оседает в груди. Тишина повисла сразу после тоста. Плотная, как дым. Элиз поставила стакан, провела пальцем по ободку и, не отводя взгляда голубых глаз от Дина, медленно произнесла: — Ну? Я жду. Ты собирался рассказать, что там было в дневнике моего отца. Винчестер не сразу ответил. Лишь перевёл взгляд на бутылку, потом обратно на девушку будто взвешивал, с чего начать и стоит ли. Бар гудел где-то на фоне. Смех за стойкой, щелчки бильярдных шаров, скрип стульев. Но за их столиком всё уходило в ватную тишину. Дин провёл рукой по лицу, словно решался, и в итоге начал свой рассказ: — В дневнике твоего отца… — он на секунду замолчал, выбирая слова, — есть много всякой хрени, но главное… он встретил твою мать, уже зная, кто она. Ведьма. Настоящая. Он… — охотник усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, — вообще-то хотел её убить. Но в итоге…влюбился. Элиз слегка приподняла брови, но молчала, держа бокал обеими руками. Дин продолжил: — Она ушла из ковена ради него. Они уехали, пытались жить как нормальная семья. Даже договорились, что он будет меньше охотиться. Всё шло…ну, как-то. Пока не появилась ты. — Он чуть наклонился, глядя ей прямо в глаза. — Отец обожал тебя. Но… с каждым годом твоя мать менялась. Становилась холоднее. Строже. Элиз хмыкнула, чуть опустив глаза в бокал: — Ты говоришь, будто я этого не помню… — пробормотала она, но голос её стал тише, словно воспоминания всё-таки пробивали себе дорогу сами. И они пришли. Отец, который возвращался с работы и приносил ей шоколадку, даже если знал, что жена будет ругаться за сладкое перед ужином. Как он катался с ней на пикапе по просёлочной дороге, ставя радио на полную и подпевая, даже если не знал слов. Как легко подбрасывал её в воздух, когда она смеялась до слёз, а потом прятал за спиной, если мать начинала кричать, что платье испачкано. И другой контраст. Мать, которая смотрела на неё всё реже как на дочь, и всё чаще — как на… …не понятно не что. Как могла сорвать с неё футболку, потому что на ней был логотип группы, которую «приличная девочка» слушать не должна. Как запирала её в комнате за опоздание после школьных соревнований. Как наказывала молчанием, от которого становилось хуже, чем от крика. Элиз сжала пальцы на бокале чуть сильнее. Не самые приятные моменты не детства.. Дин чуть наклонил голову, не отрывая от неё взгляда, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на злость, но не на неё. — Она готовила тебя. — Готовила? — тихо переспросила Элиз, и в голосе было больше недоверия, чем любопытства. В баре было полутемно, тусклые лампочки под потолком отдавали золотистым светом, и этот свет странно переливался в бокале. — Да, — Дин кивнул медленно, без привычной ухмылки. — Готовила к тому, чтобы ты стала такой же, как она. Ведьмой. Слово «Ведьма» повисло между ними, вот только вместо привычного тепла в груди расползалось что-то холодное. Элиз коротко выдохнула, но не отодвинулась, только опустила взгляд в стакан. Янтарная жидкость дрожала от того, как она сжимала стекло, и это дрожание было почти незаметным, но Дин видел. И вдруг всё стало как-то… понятно. Почему мать была с ней такой строгой. Почему чужие правила всегда были важнее её собственных желаний. Почему каждое «нет» со стороны Элиз заканчивалось наказанием. И вместе с этим пониманием пришло странное ощущение, что она не озверела, не вспыхнула, как могла бы. Всё это… просто собралось в пазл, которого раньше не хватало. Как будто эта версия её жизни всегда была где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки. Но вместо облегчения пришло другое, глухое, давящее. От каждого слова Дина в висках будто бы тихо звенело, как натянутая струна. Она сглотнула, но не подняла глаз. А виски…не грел. Он усиливал жужжание в голове. — И это не всё. — Дин говорил тихо, почти глухо, но каждое слово давалось ему так, будто он тащил на себе тонну камня. Он провёл пальцем по краю своего стакана, не глядя на неё, и в этот момент ему до зубовного скрежета хотелось бросить эту тему к чёртовой матери. Просто стереть. Сделать так, чтобы она никогда этого не узнала. Плевать, что он охотник и обязан быть прямым. Плевать, что правда сейчас важна. Если бы можно было, он бы сейчас выкинул страницы из дневника Альберта, сжёг, закопал, чтобы она жила без этого груза. Но он не мог. — В дневнике он пишет… — Винчестер сглотнул, заставив себя продолжить, — что с тобой происходили странные вещи. Ты…могла влиять на то, что происходит. Сказать, что хочешь, — и это… случалось. Даже если этого не должно было быть. Он поднял глаза и встретился с её взглядом. И от того, что там не было ни страха, ни какого-то удивления, ему стало только хуже. В её глазах была усталость. Тягучая, такая, что казалось утонешь, если смотреть очень долго. — Дальше — хуже, — сказал Дин, и голос стал почти хриплым. — Твой отец понял, что у тебя дар. И он боялся, что ты войдёшь в ковен… — Дин выдохнул, — Он не хотел этого. Элиз уронила локти на стол, помассировала виски, словно пытаясь удержать голову на месте. Боль почему-то приходила волнами, и с каждым его словом казалось, что кто-то вбивает в череп новые гвозди. Перед глазами мелькали вспышки. Обрывки. Мать у кровати с каким-то мешочком, шепчущая что-то. Соседский пёс, рычащий на неё, и её злое: «Чтобы тебя тут не было!» — и пустой двор через секунду. Она тихо втянула воздух, но выдох уже был дрожащим. — Господи… — выдохнула она, не то от боли, не то от накатившего смятения. — Это… всё похоже на кошмарный сон. — Может, — мягко согласился Дин. — Но твой отец в это верил. И он был готов… — он замолчал, сжал губы, чувствуя, как внутри всё сжимается, — пойти на всё, чтобы спасти тебя. Он не сказал. Не произнёс последнего. Но Элиз видела это, в его лице, в том, как он отводил взгляд, в том, как кончики пальцев сжали стакан. — Дин… — её голос стал ниже, опаснее. — Ты что-то не договариваешь. — Уэст… — он качнул головой, явно не желая продолжать. В груди у него всё сжалось, словно каждое слово, которое он собирался сказать, было наждачной бумагой по горлу. Винчестер мог бы соврать. Мог бы обойти острые углы, отложить этот разговор, как уже делал сотни раз в других случаях. Но здесь — не мог. Её взгляд, прожигающий до кости, не оставлял пути к отступлению. — Говори, — она уже не спрашивала. — Ну же. Её голос был твёрдым, но под этой твёрдостью он чувствовал… напряжение, готовое лопнуть. Она хотела знать правду, и в то же время не хотела. Её пальцы чуть дрогнули на стакане, и он понял: сейчас любое его слово может стать тем самым, которое разрушит всё. Винчестер выдержал паузу. Длинную. Настолько, что Уэст почти успела решить, что он уйдёт от ответа. Он видел, как в её глазах начинает мелькать раздражение, смешанное с плохо спрятанным волнением. Но потом всё-таки произнёс: — Мой отец… скорее всего был причастен. К исчезновению твоей матери. Слова повисли между ними, как раскалённый металл. Он сразу заметил, как она изменилась: плечи чуть дёрнулись, губы сжались, взгляд потемнел. Элиз замерла, будто на долю секунды забыла, как дышать. Дин чувствовал, как её молчание режет воздух. И это молчание было тяжелее, чем крики. Он и сам не хотел слышать свой голос в этот момент — слишком многое в нём звучало неправильно. — Что ты сказал?! — выдохнула девушка за которыми он мог разглядеть удар, который она сейчас держит непонятно как. — Какая бы она ни была… — он попытался говорить ровно, но в горле застревал ком. — Он и твой отец верил, что она опасна. Для тебя. Элиз продолжала смотреть на него, но он видел — внутри всё крошится. Она не хотела этого слышать, так же, как он не хотел это говорить. И всё же — слушала. Сжимала зубы, как сжимают кулак в кармане, чтобы никто не заметил дрожи. — Какой бы она ни была… — её слова дрогнули, — она была моей матерью. Между ними повисла тишина, тяжёлая, вязкая. Шум бара ушёл далеко, как сквозь толщу воды. Дин видел, как она борется со злостью, с болью, с тем, что услышала и что должна была принять. И от этого у него самого внутри всё переворачивалось. Дин наклонился вперёд, как будто она его словом по морде треснула: — Эй, стоп. Я не говорю, что всё знаю. Я не уверен, что именно случилось с твоей матерью. И я не уверен, был ли там вообще мой отец… но… — Но ты ведь, видимо, пришёл теперь меня добить, не так ли? — отрезала Элиз. Винчестер застыл. Моргнул. Потом ещё раз моргнул словно ждал, что картинка перед глазами перезагрузится и он услышит что-то более вменяемое. — Чего, блядь? — выдохнул он, глядя на неё так, словно она только что заявила, что выходит замуж за клоуна из «Макдональдса». — А что? — её голос звенел и резал, как битое стекло. — Где гарантия, что ты здесь не для того, чтобы меня убить, а? Я же ведьма, Дин. Ты же таких грохал, да? Дин застыл, потом медленно вскинул брови и, с такой же демонстративной медлительностью, откинулся на спинку стула. Руки вскинул вверх, будто сдавался притворно, слишком легко для того, что она сказала. — Подожди… Ты сейчас серьёзно? — его голос прозвучал с сухим смешком. — Мы сидим в баре, пьём виски, а ты думаешь я тебя убить пришел в твою голову? Элиз прищурилась так, что из-под её взгляда хотелось шарахнуться. Но Дин, как назло, только качнул головой и добавил, уже жёстче: — Да ты, похоже, спятила, Уэст. Если бы я хотел тебя грохнуть — ну, как ты там сказала, — я бы это сделал уже к чёртовой матери. Но нет. — Он кивнул на их стаканы. — Я, мать его, трачу вечер, чтобы разговаривать. Представляешь? Он усмехнулся, но усмешка соскользнула слишком быстро, и внутри его реально перекосило. Потому что, чёрт возьми, она это не просто ляпнула. Уэст в глубине души правда допускала, что он может. И это сидело в ней так крепко, что у него в груди все сжалось. Охотник моргнул, уставившись на неё, и сказал уже без всякой маски: — Ты, блядь, серьёзно?.. — Абсолютно, — рвано выпалила детектив, чувствуя, как в висках каждый удар пульса превращается в гвоздь. — Ты читаешь мне лекцию про то, что моя мать была ведьмой, про то, что я рождена под чёртов ковен… И при этом хочешь, чтобы я поверила, что охотник вроде тебя просто пришёл меня «вытащить»? Уэст сидела, как прибитая к стулу. Сердце глухо стучало где-то в горле, а виски в бокале уже давно перестало казаться тёплым. Теперь оно было тяжёлым, как свинец, и тянуло вниз, будто держало её здесь, в разговоре, от которого хотелось бежать. Мысли метались, путались, и каждый его взгляд только сильнее раскачивал этот шторм. Она не знала, чему верить, а что выбросить, как бред. Дин глаз с неё не сводил. Ни насмешки, ни привычной хищной ухмылки — вместо этого в его взгляде была смесь усталости и упёртой решимости. И ещё что-то, что Элиз боялась назвать. Потому что если назвать — придётся признать, что она тоже этого хочет. — Слушай, Уэст… — голос его был низким, хрипловатым, будто он сам выкурил десяток сигарет за этот вечер. — Я за свою жизнь видел ведьм, которые заслуживали пулю. Твоя мать… — он запнулся, и эти слова будто застряли у него в горле, царапая изнутри, — может, и была из таких. Может, нет. Но ты?.. — он подался вперёд, локти упёрлись в стол, и его взгляд врезался в неё так, что казалось: либо бежать, либо остаться насовсем. — Ты не она. Элиз дрогнула, но слов не нашла. Только сжала губы и сильнее вцепилась в бокал. — Я здесь не потому, что хочу убить тебя, — продолжил он, и голос стал тише, почти глухим. Их разговор утонул в гуле бара, оставшись только между ними. — Я здесь, потому что… ты в коме, Уэст. И всё это… — он обвёл рукой вокруг, — это один большой, поганый сон. Если я не найду способ вытащить тебя, ты просто перестанешь существовать. Она сглотнула, и горло обожгло так, будто она проглотила стекло. Что-то горячее и неприятное расползалось по груди, и это была не злость. Скорее страх. Страх, который Элиз никогда себе не позволяла, но рядом с ним он казался… не таким невыносимым. Почти терпимым. И от этого становилось только хуже. А Дин, глядя на неё, сам охреневал. Когда, блядь, всё это перестало быть просто делом? Когда из «спасти ведьму ради галочки» это превратилось в «спасти её, потому что иначе у него внутри всё выгорит»? Мысль была настолько трезвой и пугающей, что он едва удержался, чтобы не отвернуться. Элиз попыталась спрятаться за стаканом, но он перехватил её руку так, что отступать уже нельзя. — Я хочу, чтобы ты осталась живой. Даже если это значит переть против всего, чему меня учили. Повисло молчание. Уэст смотрела на него, и внутри что-то сжималось до боли. Головная боль давила, но поверх неё рождалось что-то другое. — Я… — выдохнула она, и голос дрогнул, как треснувшее стекло. — Я не знаю, верю ли тебе, Винчестер. Могу ли верить… Охотник чуть приподнял брови, но молчал, позволяя ей закончить. — Но… — она перевела взгляд куда-то в угол бара, в тень, словно там можно было спрятаться, — я хочу. Слова вышли слишком легко, и она сама удивилась, что сказала их вслух. Тихая усмешка скользнула по её губам, горькая и растерянная. — Очень хочу. Потому что всё остальное… слишком. Слишком… — она снова встретила его глаза, — слишком, блять. Понимаешь? Дин не моргнул. Его пальцы сильнее сжали её руку. — Этого признания пока достаточно, — сказал он просто и на секунду боль отступила. Не исчезла, но стала тише. Они замолчали. Стаканы стояли забытые, бар гудел, кто-то смеялся, в углу трещал старый автомат, а за окнами стучал вечерний дождь. Но всё это отошло на задний план. Был только он, чуть наклонившийся вперёд, и девушка, которая впервые позволила себе не убежать. Элиз покачала головой, пытаясь стряхнуть это чувство, но в груди стало только теснее. Дин встал первым, легко потянув её за руку. — Пойдём. Надо проветриться. А то твой чердак уже дымится. На удивление, Элиз не возразила. Взяла куртку и пошла за ним. С улицы ударил прохладный воздух. Дождь утих, оставив влажный асфальт и запах хвои. Под тусклой неоновой вывеской мир стал другим — тише, настороженнее. Охотник смотрел на неё чуть дольше, чем нужно, и она почувствовала, как сердце сбилось с ритма. Дин шагнул ближе — всего на полшага, но этого хватило. — Элиз… — сказал он тихо, и её имя прозвучало в его голосе так, что захотелось шагнуть к нему. Девушка знала, что будет дальше. И уже почти позволила себе. Но дверь бара грохнула, мимо пошёл пьяный мужик, и момент рухнул. Дин коротко усмехнулся, отступая. — Ну что, напьёмся, как нормальные взрослые люди? — хрипло спросил он. И Элиз впервые за долгое время подумала, что «нормальные взрослые люди» звучит опаснее, чем любой монстр.

***

Бутылка постепенно пустела. Виски в стаканах становился мягче, язык свободнее, а границы размытее. Уэст сидела, откинувшись на спинку стула, и впервые за долгий день позволила себе просто жить. Хотя ирония ситуации резала изнутри: жить. В баре, который существует только в её башке, пока тело где-то там, в реальности, гниёт в коме. Чёртов парадокс. Сидишь, пьёшь виски, смотришь, как мужики ругаются у бильярда, и вроде всё настоящее. Даже слишком. Она хмыкнула в стакан, словно сама над собой. Дин наблюдал за тем, как она наконец будто выдохнула, позволив себе хоть на секунду расслабиться. Он поймал себя на том, что смотрит зачарованно, словно видел её впервые. Не с той вечно колючей ироничной ухмылкой, не с привычной маской полицейского, что держит всё под контролем, а просто женщину, которая сидит напротив него, с виски в руках, в жёлтом свете лампы, и чуть улыбается уголком губ, сама того не замечая. «Интересно, — мелькнуло у него, — там, по ту сторону, она такая же?» Где-то в больничной палате, среди проводов и мониторов, лежит та же Элиз? Или только тень, оболочка? А вот эта — настоящая? Мысль была настолько дикая, что он чуть не усмехнулся. Но тут же понял — черт возьми, ему плевать. Настоящая, ненастоящая, сон или реальность — сейчас она была рядом. Живая. И это жгло внутри сильнее, чем виски. Бар жил своей жизнью. В углу хрустело зеленое сукно бильярдного стола. Кто-то азартно щёлкал шарами, споря на деньги. Рядом игровой автомат раз за разом жалобно вздыхал, принимая купюры. Несколько мужиков спорили о футболке, голосили громче, чем следовало. А где-то ближе к стойке дребезжал музыкальный автомат. До этого он выдавал сплошь кантри и какие-то дешёвые баллады, но потом вдруг ожил знакомым аккордом. Из динамиков хрипловато потянулось «Knockin’ on Heaven’s Door» Бар на секунду стал другим. Мягче. Медленнее. Даже те, кто ругался у бильярда, стихли на пару мгновений, прежде чем вернуться к своим спорам. Дин моргнул, услышав первые ноты, и хмыкнул. Его взгляд скользнул на Элиз. Та сидела, задумчиво проведя пальцем по краю стакана, и не заметила, как он подался вперёд. — Уэст, — сказал он тихо, но так, что её глаза сразу нашли его. Вдруг охотник протянул руку через стол с неизменным вызывающим выражением лица. — Пойдём. Потанцуем? Девушка моргнула, уставившись на его ладонь. Виски плеснулся в бокале, отразив свет лампы, и мир будто завис на секунду. Танец. Здесь. С ним. На глазах у подвыпивших мужиков, у стойки, под старую песню, которая будто нарочно выбрала этот момент. Элиз чуть приподняла бровь, пытаясь спрятать в иронию тот факт, что сердце ударило сильнее. — Ты серьёзно? В баре, полном бомжеватых мужиков с пивом и недовольными жёнами дома? Дин усмехнулся — но не отступил. — Серьёзнее некуда. Музыка хорошая. Партнёрша тоже. Так что поднимай свою задницу, Уэст. Эта его наглая уверенность вдруг сделала невозможное и ей захотелось согласиться. — Я вообще-то танцевать не умею, — пробормотала Элиз, даже смущено. — Отлично, — не моргнув, парировал Дин. — Я тоже. Значит, будем почти синхронные идиоты. — Дин… — Уэа закатила глаза, но он уже поднялся и вытянул её из-за стола, даже не дав договорить. И вот они посреди бара. Под гул неоновой вывески, которая мигала, подвывая музыке. В углу щёлкали бильярдные шары, кто-то громко матерился возле старого автомата, и пара дальнобойщиков у стойки синхронно уставилась на них, как на городских сумасшедших. Бармен перестал протирать стаканы, но тут же снова вернулся к делу, будто решил: «Ну, хрен с ними, пусть делают что хотят». Никто и не думал танцевать. Никто — кроме них. Это было нелепо. Абсолютно. До чертиков нелепо. Шаги Элиз сбивались, и когда он в третий раз наступил ей на обувь, она хмыкнула: — Серьёзно? Так себе танцор, — Элиз скептически покачала головой, когда он снова сбился с шага. — Эй, я стараюсь, — хмыкнул Дин, крепче перехватывая её ладонь. — Плохому танцору, знаешь ли, яйца мешают. Элиз едва не подавилась смехом, но моментально вскинула брови: — Ну, так может, тебе ещё и твой член мешает? Дин расплылся в самодовольной ухмылке, наклонившись чуть ближе: — Слушай, в отличие от танцев, с этим жалоб ещё не поступало. Уэст хотела отшутиться, но музыка разлилась вокруг, заставляя замолчать. Они двигались неловко, сбивались, смеялись друг над другом. Но шаг за шагом, под тихий рок, нелепость стала чем-то почти уютным. — Знаешь, — хмыкнула Элиз, наступив ему на ногу в ответ, — если нас кто-то снимет, то это будет выглядеть как худшее видео в истории. — Ага, — согласился он, с усмешкой глядя прямо в глаза. — Но я всё равно сохраню копию. И Элиз рассмеялась, запрокинув голову, и в этот момент бар с его шумом и запахом дешёвого виски исчез для Дина. Осталась только она — растерянная, злая, фыркающая, но такая живая. Уэст знала, что выглядит это пиздец как нелепо. Но с ним рядом нелепость впервые за долгое время казалась правильной. Настолько, что она почти забыла всё это происходит в её голове. И в этот момент ей стало по-настоящему странно: вот так танцевать с ним в собственном сне, зная, что всё это какой-то её странный сон. — И всё-таки… — она тихо усмехнулась, глядя на него снизу вверх, — жить в собственной голове — это полный сюр. Дин чуть наклонился, так близко, что его дыхание коснулось её щеки. — Тогда, Уэст, обещаю: когда всё это закончится, мы повторим. Настоящий бар. Настоящая музыка. И никакого коматозного цирка. Элиз уже открыла рот, чтобы съязвить, но слова так и не сорвались. Мир дрогнул. Сначала лёгкий толчок где-то в глубине черепа. Потом резкая вспышка боли в висках, словно кто-то ткнул раскалённой иглой прямо в мозг. Она моргнула, но свет неоновых ламп поплыл, распадаясь на размазанные пятна. Лицо Дина тоже исказилось, стало чужим и неясным, будто она смотрела на него через воду. — Эй, Элиз?.. — голос долетел до неё, глухой, искажённый, как из старого радио. Она хотела пошутить — мол, «это всё твои танцевальные таланты, Винчестер», — но губы не слушались. Воздух стал густым, как сироп, грудь сдавило. Сердце гнало кровь в бешеном ритме, а ноги вдруг превратились в вату. Музыка, которая секунду назад ещё звучала уютным фоном, теперь била прямо по нервам, слишком громкая, какая-то навязчивая. Звуки бара перемешались в дикий гул. — Уэст! — уже резче, ближе, горячее дыхание у виска. Девушка почувствовала, как ноги предательски подкосились. Если бы не его руки, она рухнула бы на липкий пол, где блестели капли разлитого пива. Бар вокруг ожил. Кто-то из мужиков у бильярда присвистнул: — Эй, ей плохо! Бармен замер со стаканом, выронив полотенце. Какая-то женщина из компании у автомата вскочила, потянулась ближе. Элиз слышала это всё одновременно и никак — голоса размывались, как во сне. Она не понимала: это реальность? Её реальность? Или картинка снова ломается, переписывается прямо на её глазах? Дин держал её крепко, его рука на её затылке, ладонь прижимала к себе. Она чувствовала его голос больше, чем слышала. — Эй, слышишь меня? Элиз! Но для неё всё уже тянулось в темноту. Музыка смолкла, голоса стихли, и осталась только боль, которая переросла в пустоту. И она провалилась в темноту.

***

Дождь хлестал так, будто небеса решили разорвать землю на части. Капли били по лицу, слепили глаза, но Элиз бежала — босиком, сжавшись в кожанке, которую наспех накинула. Сердце грохотало так же громко, как раскаты грома над головой. Дом остался позади, в окнах всё ещё горел свет. Её дом. Но теперь он казался чужим, опасным. В голове стучало одно: «Это не может быть правдой. Нет!» Она выскочила на гравий, споткнулась, ударилась коленом, но не остановилась. Машина стояла чуть в стороне, и ключи дрожали в её руках, пока она пыталась попасть в замок. Пальцы скользили, всё тело тряслось, дыхание сбивалось в резкие, судорожные вдохи. Дверь наконец распахнулась, и она буквально рухнула за руль. Замок зажигания щёлкнул, двигатель взревел, и в этот же миг Элиз сорвалась с места. Дворники со скрипом метали воду, но дорога всё равно тонуло в дождевых потоках. Элиз рыдала, кусая губы до крови. Руки дрожали на руле, и её крик гремел внутри салона, заглушая даже стук дождя: — Это бред, мать его! Какой-то ёбаный бред! Слёзы и дождь сливались воедино. Она неслась за город, колёса цепляли мокрый асфальт, бросая машину в сторону. В лесу, где дорога петляла между соснами, внезапно, как из ниоткуда, прямо на мокрый асфальт выскочил олень. — Чёрт! Элиз рванула руль. Колёса взвизгнули, словно зверь в капкане, и машину тут же повело боком. Вода под колёсами сделала асфальт скользким, как лёд. В глазах были вспышки фар и мелькание стволов. И — удар. Оглушительный, ломящий кости. Машину сжало, как консервную банку. Лобовое стекло пошло трещинами, и тут же разлетелось брызгами острых осколков. Подушки не раскрылись. Уэст успела лишь понять: «Не пристегнулась…» Её выкинуло вперёд. Мир сорвался в замедленное кино: руки вскинуты, рот открыт в беззвучном крике. Стекло разрезало кожу. Грудь сжало так, будто её сломали изнутри. В следующий миг земля ударила в неё всем своим весом. Мокрая, холодная. В ушах треснул звук: не понять, то ли собственные кости, то ли дерево, под которое её швырнуло. Воздух вырвало из лёгких, дыхание оборвалось. Боль пришла сразу, резкая, ослепляющая. В ногах ощущался дикий огонь, изломанные кости пронзали плоть, и она даже не могла пошевелиться. Голова звенела, как будто в неё вбили железный клин. Тёплая липкая влага заливала лицо и стекала за ворот. Глаза метались, и она увидела искорёженный капот, дымившийся пар из подмятого радиатора. Осколки фар мерцали в луже, как бритвенные лезвия. А потом… тишина. Только дождь, стучащий по листве. Только собственный хрип, сорванный, жалкий. Элиз попыталась вдохнуть, но воздух будто застрял где-то в горле. Она захлебнулась кровью и слюной, кашлянула. Резкая боль прожгла грудь, и мир перед глазами начал тускнеть. Едва с трудом Уэст успела повернуть голову и в этот миг увидела свет. Фары фургона, прорезающие дождь. Дверь фургона хлопнула так, что звук прорезал дождь, как выстрел. Из кабины выскочил мужчина: сутулый, с густой бородой, седой в висках. На нём была тёмная промокшая куртка, сапоги по щиколотку в грязи. Он выглядел скорее как лесник или дровосек, чем как случайный водитель. Его глаза расширились, когда он увидел Элиз, изломанную, лежащую на мокрой земле рядом с искорёженным капотом. — Господи… девчонка живая! — выдохнул он, и в голосе дрогнуло всё: и страх, и отчаяние, и надежда. Мужик рухнул на колени прямо в грязь, не замечая, что вода хлещет по сапогам, а дождь струями льёт за шиворот. — Ох ты ж, матушки светы… — бормотал он, наклоняясь к ней и боясь дотронуться. — Что ж ты, детка, натворила-то? Мужик тянул к ней руки, трясущиеся, широкие, мозолистые, но на секунду замер, будто сам испугался своей силы. — Тихо-тихо, лежи… не дёргайся, — пробормотал он так, словно успокаивал телёнка, что застрял в воротах. И тут же торопливо выхватил старенький мобильник, кнопочный, мокрые пальцы скользили по клавишам. — Сейчас… скорую… Элиз пыталась услышать слова, но они тонули в гуле дождя. Мужчина говорил громко, но его голос всё равно уходил куда-то далеко, будто в подземелье. Она слышала только отдельные обрывки: «авария»… «девушка»… «срочно»… Каждое дыхание давалось ей с хрипом, грудь словно стянули железными обручами. Она хотела сказать что-то — хоть слово, хоть стон, но губы не слушались. Мужик снова оказался рядом, наклонился над ней, капли дождя падали с его бороды прямо на её лицо. Он дрожал — не то от холода, не то от ужаса. — Господи, да куда ж вы все так гоните-то… дождь, ночь…— его ладони прижали её плечи к земле, не давая дёргаться, удерживая, будто он боялся, что она сломает себя ещё сильнее. Элиз хотела ответить, но из горла вырвался только сдавленный вскрик боли. Он застрял, не превратившись в слова. В голове — белый шум, мир вокруг рвался и плавился. И в последний миг — перед тем, как тьма накрыла её окончательно Элиз ощутила тепло его рук, дыхание над собой и отчаянное «Держись!» А потом всё исчезло. Ни дождя, ни старика, ни боли. Только пустота. Элиз моргнула — или ей только показалось? — и вдруг поняла, что не чувствует ничего. Ни холода, ни сырости, ни того жуткого жжения, что разрывала её ноги. Просто… тишина. — Ну и что? — ей казалось, что она сказала это в темноте, не собственным голосом — он гулко отдавался, как будто стены мира были из стекла. — Наверное, так умирают, да? Мысль прозвучала обыденно, даже насмешливо. Ну вот, конец. Только не кровавые ужасы, не ангельские фанфары, не адское пламя. А тупо… ничего. Она хрипло усмехнулась: — Если это смерть, то она, мать её, скучная. Ни параллельного мира, ни великой истины… Даже туннеля с белым светом не завезли. Но в следующий миг что-то кольнуло. Мгновенное, как будто сама мысль ударила током. Внутри, где-то шевельнулось подозрение: а может, то, что я сейчас вижу… или точнее не вижу… это моё? Элиз нахмурилась. Сосредоточилась. Просто наугад. И пустота вдруг дрогнула. Ей захотелось… услышать дождь. И он вернулся — сначала едва различимый шорох, потом тяжёлый стук капель, запах мокрой хвои. Она моргнула — и лес снова был вокруг. Грудь сдавило, сердце заколотилось. — Охренеть… — прошептала она. Потом захотелось тишины. И дождь оборвался. Просто — щёлк. Как выключенный телевизор. Её дыхание сбилось. Голова закружилась — но не от боли, а от того, что она поняла: всё, что вокруг… всё это можно менять. Стоило только захотеть. Она закрыла глаза и почти испуганно подумала: А если я захочу солнце? И в чёрной пустоте на миг полыхнул ослепительный свет….

***

Элиз проснулась от ощущения, будто её тело вырвали из ледяной воды. Она задыхалась, пальцы сжали простынь до боли в суставах. Первое, что она увидела был потолок. Потускневший, в пятнах влаги, с трещинами, будто кто-то рисовал на нём хаотичные линии. Она моргнула. Не её дом. Не больничная палата. Не кабинет. Сердце ударилось гулко. Уэст резко села, дыхание сбилось, и мир вокруг плыл: дешёвые жалюзи пропускали серый рассветный свет, на столике — две пустые бутылки пива, рядом чужая куртка, запах виски и дешёвого моющего в воздухе. Мотель. Она в мотеле. Элиз опустила взгляд вниз. Руки. Чистые. Целые. Без крови. Ноги — тоже. Она даже пошевелила ими, коснулась пола, и остро ощутила его холод. Всё настоящее. Живое. И тут до неё дошло. Она помнит. Всё. Воспоминания хлынули, как хлещущий через пробитую плотину поток. Её детство. Лицо отца мягкое, тёплое, светлое. Лицо матери сначала живое, доброе, потом всё холоднее, всё строже, пока от любви не осталось лишь суровый оскал. Голоса. Наказания. Тёплые вечера. Лес. Дом. Ссоры. Слёзы. И кровь. Та ночь, когда она бежала под дождём, к машине, сердце грохотало, как теперь, когда руль вывернулся, и врезалась в дерево. Тот хриплый крик: «Это всё какой-то ёбаный бред!» — и холодный удар. Она вспомнила мать. Отец. Ковен. Свою силу. Всё, что было утаено, вырвано, спрятано. Теперь как будто кто-то собрал тысячу осколков её души и вернул их на место. Больно. Слишком ярко. Но впервые за долгое время она чувствовала себя цельной. Настоящей. — Господи… — прошептала Элиз, уткнувшись пальцами в волосы, боясь, что голова разорвётся. — Я всё помню… И тут она услышала шум. Вода. Душ. Где-то рядом. За тонкой стенкой. Девушка вскинула голову. Осознание пришло мгновенно. Она не одна. Дверь ванной открылась со скрипом. В облаке пара вышел Дин вытирая волосы полотенцем, в джинсах и футболке, со своим привычным взглядом, в котором всегда было чуть насмешки, чуть упрямства и слишком много того, что он не проговаривал вслух. Охотник увидев, что Элиз пришла в себя хотел что-то сказать. Наверняка колкость, чтобы сбить напряжение. Но не успел. Элиз поднялась с кровати, дыхание сбивалось, но голос вырвался резкий, ломкий, как выстрел: — Дин… — она почти сорвалась на крик, но сдержалась, — я вспомнила. В этот момент в воздухе что-то изменилось. Даже жалюзи перестали дрожать от ветра, и мотельный номер стал казаться тише, чем прежде. Она впервые смотрела на него не как на чужака или охотника, а как на единственного свидетеля того, что она вернулась — не половинкой, не обрывком, а всей собой.