Heart: The Last Chance

Под каблуками ботинок глухо проскрипел мрамор, будто дом отозвался на вторжение чужого веса. Сонхун переступил порог, и тяжёлая дверь за его спиной прикрылась, отрезав его от ночи снаружи. На руках он нёс Рики, почти невесомого, как если бы из тела ушло всё, что делало его живым. Эта невесомость не имела ничего общего с лёгкостью. В ней было нечто пугающее: отсутствие тепла, воли, малейшего сопротивления. Омега лежал безмолвно, с опущенной головой, что покоилась у его ключицы и с каждым шагом Сонхуна едва заметно покачивалась, царапая кожу дыханием. В холле стояла абсолютная тишина — выверенная, безупречная, как в музее, где каждая вещь принадлежит вечности, а не жизни. Высокие колонны поднимались в темноту потолка, занавеси висели слишком ровно, пол блестел. Он не успел пройти и пяти шагов, когда из боковой арки, появился дворецкий — прямой, как правило, несущий в себе всё то, чему учили в этих стенах особняка. Его взгляд скользнул по фигуре альфы, но на мгновение всё выражение лица словно рассыпалось, и дрожь пробежала по морщинам у рта, когда он понял, кого тот держит. Дворецкий исчез в глубине дома, будто спешил туда, где паника, долгие годы припрятанная в гладких углах этого безупречного пространства, начала просачиваться наружу.  — Сюда! — голос прозвучал резко, откуда-то сбоку. Сонхун шагнул следом. Коридор перед ними был длинным. У стеклянной двери врач, идущий впереди, протянул руку и толкнул створку. Та бесшумно отъехала в сторону, впуская их внутрь. Комната была просторной, с высокими потолками и окнами до пола. Воздух внутри пах лекарствами и чем-то охлаждённым, как в операционной. Сонхун на мгновение задержался на пороге. Его пальцы сами сильнее сжали Рики, тот не шевелился, всё так же безжизненно прижимаясь к его груди, будто растворённый в его теле. Один из врачей в белом халате сделал шаг вперёд.  — Мы заберём. Альфа едва заметно качнул головой. Не отдаст. Ещё нет. Он чуть наклонил голову к омеге, как будто заслоняя собой, прикрывая. Врач сделал паузу, глядя на него, потом отошёл, не настаивая. Сонхун шагнул вперёд и медленно опустил Рики на кровать, ткань подушек пружинисто поддалась под весом тела. Волосы рассыпались по наволочке шелковым облаком. Ресницы отбрасывали тень на бледные скулы. Грудная клетка поднималась и опускалась — настолько незаметно, что можно было бы усомниться, дышит ли он вообще. Альфа не сразу убрал руки. Сначала убедился, что тот лежит ровно: что шея не запрокинута, что голова удобно устроилась на подушке. Лишь тогда он позволил себе отпустить. Один из врачей немедленно подался вперёд, приложил прибор к шее Рики. Второй ловко развернул его руку, начал искать вену. Третий уже подключал систему. Белые рукава мелькали в воздухе, не касаясь его лишний раз. Как будто Рики был не человеком, а самым ценным организмом, который нельзя потревожить ни на секунду.  Сонхун стоял чуть в стороне, не шелохнувшись, будто застыл в чужом времени. Его взгляд был прикован к циферблату на стене, стрелки ползли медленно, почти мучительно, и наконец, короткая стрелка пересекла черту на отметке: 23:05 В этот миг пальцы Рики едва заметно дрогнули, как будто по ним снова прошёл ток. Живой. Только тогда Сонхун сделал шаг назад. Только тогда, с короткой паузой, повернулся и вышел. Он пересёк дверной проём, ступив в ночной полумрак. Двор тянулся вперёд, гладкая дорожка серебрилась от редких фонарей, обрамлённая одинаковыми клумбами, выровненными по линейке, и травой, слишком ровной, будто вырезанной ножницами. У ворот, опираясь плечом на металлическую стойку, ждал Чонвон. Его розовые волосы поблёскивали в свете лампы, лицо усталое, но внимательное. Сонхун прошёл несколько шагов… и внезапно остановился. Будто кто-то коснулся его изнутри. Не голосом, не звуком — взглядом. Невидимым, но неоспоримым. Нить тянулась откуда-то сверху, срывая дыхание. Медленно, почти нехотя, он повернул голову через плечо. Ни одного света, ни единого признака жизни. Только в одном окне, на втором этаже дрогнула штора. Едва-едва, будто движение. Или ветер? — Хун, чего застыл? — позвал Чонвон. — Показалось. Но ноги не двигались. Внутри гудело, как от эха, будто тело пыталось вернуть его назад. Чонвон не стал подгонять, просто ждал рядом. Наконец, Сонхун двинулся. Они молча пересекли двор. И когда вышли за ворота, с чётким щелчком створки сомкнулись за их спинами . Отрезав всё, что осталось внутри. И всё, что могло быть. В ту же секунду, с другой стороны улицы плавно подъехали два аеромобиля. Плотный гул пронёсся под кожей, будто в теле зажужжало целое гнездо механических пчёл. Машины были одинаково чёрные. Передняя дверь одной открылась. Из салона вышла женщина — высокая, в безупречно белом костюме. За ней охрана. — Это… кажется, его мама? — прошептал Чонвон. Альфа чуть сжал челюсти. Было чувство, что он ушёл на секунду раньше, чем нужно. Её каблуки чётко отстукивали по плитке, когда она повернулась, уловив на себе взгляд темноволосого парня. Она не изменилась в лице, не замедлила шаг, будто он был прозрачным, и пошла дальше. Внутри дома Шизука не позволила панике взять верх. Юн звонил ей ранее. Сказал, что Рики по случайности упал, что было небольшое ранение. Она сразу поняла: «небольшое» у Юна — это когда ребёнку срывает руку, но на брифинге говорят «порезался». Поэтому она не удивилась, когда увидела Рики, лежащего на больничной койке — бледного, будто вылепленного из воска. На запястьях датчики, на лице кислородная маска. Взгляд медленно скользнул по приборам, застыв на экране монитора. Давление низкое, частота пульса нестабильная. — Его состояние? — резко бросила Шизука, обращаясь к женщине в белом халате, что стояла у монитора. На бейджике значилось «Хан И». На вид около тридцати пяти, с тонкими чертами лица и выверенными, аккуратными движениями, за которыми угадывалась профессиональная сдержанность. — Нестабильное. Он потерял значительное количество крови. Пока организм компенсирует за счёт внутренних резервов, но это временно. Необходима срочная трансфузия. Без неё высокий риск органной гипоперфузии, гипоксии мозга… — Тогда в чём проблема? — перебила Шизука. — Почему вы до сих пор не начали? — Донор крови… — Хан И замялась, взглянула в планшет. — Сону. У него низкий вес, признаки анемии и тахикардия. Если сейчас изъять у него большой объём крови, организм может не выдержать. На восстановление уйдёт от четырёх до шести недель. — И? — Шизука приподняла бровь. Врач нахмурилась, было видно, что она надеялась на другое восприятие. Но в лице женщины не было ни сомнения, ни жалости. — Что с того? — продолжила она. — Вы хотите, чтобы я переживала за мальчика? Пока мой сын в таком состоянии? Хан И уже открыла было рот, чтобы ответить, но Шизука сделала шаг вперёд. Голос её стал ледяным: — Сколько ты у нас уже работаешь? Если не заметила, с каждой минутой органы Рики страдают от гипоксии. Я не позволю, чтобы из-за твоих моральных колебаний он впал в кому. — Госпожа… — начал один из ассистентов, но осёкся под её взглядом. — С технической стороны, мы можем экстренно взять до 600 мл, — Хан И перевела дыхание. — Это около 10% от его объёма крови. Возможно,даже 700, при условии инфузионной поддержки. Но это полностью выведет его из строя минимум на месяц. — А что насчёт пересадки? — Именно поэтому мы до сих пор не забрали кровь, — чётко ответила Хан И. — Если донор ослабнет, мы не сможем провести пересадку в срок. Для трансплантации требуется стабильное состояние у обоих — и донора, и реципиента. Шизука молча взяла стакан с водой, который ей подала служанка. Сделала несколько коротких глотков. А затем поставила его с глухим стуком на стол. — Месяц. Два. Это неважно, — отчеканила она. — Сейчас важен Рики. Делайте переливание. Делайте всё, что нужно. Но не говорите мне больше о состоянии гильдейца. Он не пациент. Он — ресурс. Хан И молча кивнула и обернулась к ассистентам. Те не задали ни единого вопроса, лишь коротко переглянулись и стремительно покинули комнату. В следующее мгновение за дверью послышались быстрые, чёткие шаги — они поднимались по лестнице на второй этаж, в сторону, где находилась комната Сону.

***

Рики устроился на широком диване, подогнув одну ногу и лениво откинувшись на спинку, в свободной футболке, небрежной, как и весь этот вечер. Он даже не глянул в сторону тёплого пледа, лежащего рядом, тот казался неуместным, чужим в пространстве, где ничто не нуждалось в тепле. Даже в конце декабря воздух в доме оставался стабильным до равнодушия, будто само время не смело вмешиваться в этот закрытый, искусственно идеальный микроклимат. За панорамным окном раскинулся сад, но взгляд Рики не задержался на гладкой зелени, он скользнул выше, туда, где меж стеклянных стен, бесшумно и плавно, оседали идеально-белые снежинки, созданные проекционной системой, имитирующей зиму лучше самой природы. Где-то мимо прошёл слуга и, почти не сбавляя шага, поправил гирлянду на ели, натянутую вдоль балки. В углу, с равномерным гудением, один из домашних роботов методично сортировал подарочные коробки: белые ленты, ровные углы, строгая симметрия. Омега прикрыл глаза, будто надеясь отгородиться от мира, в котором не осталось ни праздника, ни повода для улыбки, ни даже намёка на ту искру, что прежде заставляла сердце срываться в беспокойный ритм. Всё внутри замирало, словно на паузе, как фильм, оборванный на самом важном кадре. С тех пор прошло шестнадцать дней. Шестнадцать долгих, невыносимо тихих дней с того момента, как он в последний раз чувствовал Сонхуна рядом — видел лицо, слышал дыхание, ощущал, как напряжённые руки держат его, будто спасая от чего-то большего, чем просто падение. А потом всё ушло в темноту. Будто он нырнул в воду и сразу пошёл ко дну, с открытыми глазами, с криком, который никто не услышал. Всплытие было неясным. Он открыл глаза уже в лечебной комнате на первом этаже, в тишине собственного дома, и первым, что увидел, была красная макушка.  Хисын приходил каждый день. Как по расписанию, чуть позже полудня, когда тень от высоких окон ложилась на диван. Он садился рядом, привычно подтягивал к себе подушку, устраивался удобнее и доставал книгу, чаще всего ту, которую читал только он. Слишком сложную, но, по его словам, «мозг держит в тонусе». Он рассказывал, что втянулся в дела отца. Что теперь почти не видит друзей. Что участвует в рабочих сессиях и уже подписывает какие-то документы. Говорил с деланным безразличием, но в голосе всё равно сквозила гордость. Однажды, как бы между делом, он упомянул, что был в доме первого лидера. И тут же разговор сбился с ритма. Хисын вдруг заговорил быстрее, громче, с неожиданным азартом, словно вспоминая страшную сказку. — Ты бы видел эту женщину… — он даже сел ровнее, оживился. — Его жена. Та самая, которой нас в детстве пугали. Они все слышали эти истории — кто в школе, кто от старших, кто шёпотом, будто за стеной могут услышать. Когда-то Нари была любимицей старшего поколения — младшая сестра Наото, второго лидера, единственная дочь, жемчужина на фоне суровых сыновей. Её называли золотой, говорили, что отец обожал её больше, чем кого бы то ни было. После смерти отца её выдали за Седжина, тогда ещё наследника.  Говорили, это была политическая женитьба. Слияние крови, власть сквозь семью. Поначалу всё казалось идеально, красивая пара, благословение сверху, первый ребенок. Но что-то пошло не так. Никто не знал точно, когда. В какой момент. То ли с первым выкидышем. То ли с последними родами.  Потом поползли слухи. Говорили, будто Нари задушила собственных детей. Сбежала босиком из особняка, с растрёпанными волосами и криком, который слышали даже за куполом. Добралась до трущоб. Её искали больше двух лет. А потом нашли. Вернули. Или просто забрали. С тех пор она не появлялась ни на одном приёме, не говорила, не улыбалась, не смотрела в камеры. Все знали, что Нари жива только формально. Она пыталась покончить с собой. Не один раз. Теперь существовала словно мумия под стеклом. Под охраной. Чтобы никто не видел. Чтобы все помнили, что бывает с теми, кто теряет рассудок. Или просто хочет уйти. — Она сумасшедшая, — сказал Хисын, как будто всё это можно было описать одним словом. — Не просто с характером. Психованная. Смотрит так, будто видит сквозь кожу. И ни разу не моргнула, пока я был в комнате. Я там чуть не задохнулся. Он вздохнул, посмотрел в потолок. — Я вообще не понимаю, зачем лидер Седжин до сих пор её держит. Остальных таких давно запирают в специальные учреждения, если не хуже. Хисын говорил и говорил. Бросал одно предположение за другим — может, она знает что-то важное, может, не просто жена, а свидетель или даже участник в тех самых старых операциях. Или… может, у лидера просто крыша поехала. И, как ни странно, именно это удерживало Рики от одиночества. Не разговоры. Не смысл сказанного. А само присутствие. Живое, упрямое дыхание рядом. Но всё равно — не то дыхание, которого он ждал. Не то, которое всё ещё ощущал кожей. Рики поднялся с дивана, и шагнул к окну, где между стеклянных панелей продолжали падать проекционные снежинки. На секунду задержался, позволив пальцам коснуться холодной поверхности, как будто можно было на ощупь поймать эту иллюзию. Развернувшись, он направился к лестнице — той самой, что в последние дни стала неотъемлемой частью его маршрута. В этом доме было слишком много дверей, слишком много комнат, похожих друг на друга, но путь к одной из них, единственной, имел вес. Он открыл дверь, всё оставалось на своих местах: плоский свет, чистая простыня, шорох аппаратов. Шаги замерли у кровати, Рики присел на край. Пальцы легко коснулись щеки омеги, делал это каждый день, в надежде, что в этот раз будет иначе.  Но Сону не двигался. Мысли путались, догадки жгли. Он сам потерял слишком много крови и пришёл в себя на следующий день. А Сону… сколько ещё можно спать? Всё чаще в сознании всплывало чувство, что кто-то намеренно уводит его от ответа, прячет нечто важное. Глаза невольно скользнули к тумбочке — рядом с капельницей, аккуратно, будто с почтением, лежал браслет. Тот самый, тёплое коричневое стекло с тонкой трещинкой у застёжки. Он заметил его ещё в первые дни, но не решался дотронуться. Казалось, вещь слишком личная, почти запретная, как воспоминание, которое не принадлежит тебе. Но сегодня было иначе. Рики медленно протянул руку. Браслет оказался чуть тёплым, как будто в нём и правда оставалось что-то живое — отблеск прикосновений, дыхания, жизни. Он сжал его в пальцах, чувствуя, как гладкая поверхность едва дрожит между ладоней. — Ты ведь не против, да? — выдохнул он, почти шёпотом, не пытаясь понять, зачем говорит вслух. — Я просто… хочу, чтобы частичка тебя была со мной. Пока ты не проснёшься. А потом… я верну. — Омега позволил браслету легко скользнуть на запястье. Тонкое стекло едва слышно звякнуло. — Вот ты где, — голос прозвучал резко, слишком чуждо для тишины этой комнаты. Рики вздрогнул и поднял голову, у двери стоял Хисын. — Чего пугаешь? — цокнул омега. Альфа медленно закрыл за собой дверь, и шагнул ближе, почти вплотную. Встал рядом, глядя на Сону с тем же напряжением, с которым люди всматриваются в картину, пытаясь понять, где в ней трещина. — Спит так сладко… — выдохнул Хисын. — Это ведь странно, да? — Что именно? — альфа посмотрел на него, но уже знал ответ. — То, что он до сих пор не очнулся, — омега нахмурился. — Наркотики ведь не доводят до такого. — Максимум сутки. Ну, двое, если перебор. Но больше двух недель? — Хисын усмехнулся, но в этом не было ни капли веселья. — Это уже что-то серьёзное. — Вот именно! — воскликнул Рики, и в голосе его прорезалась сдержанная злость, направленная не на Хисына, а на ту глухую стену безразличия, в которую он снова и снова упирался. — Но мама и Хан И продолжают твердить, что это просто последствия дозы. Мол, организму нужно время. Просто подождать. — Он глотнул, голос дрогнул едва заметно. — Но я ведь потерял много крови. Очнулся на следующий день. А он… — Это подозрительно. Может, что-то ещё произошло, пока ты был без сознания. Что-то, чего тебе не сказали. — Ты что-то знаешь? — Нет, — покачал головой альфа. — Пока нет. Но могу узнать. Если тебе это действительно нужно. — Нужно, — сказал Рики, почти с нажимом. — Пожалуйста. Узнай всё, что можно. Всё. Хисын наклонил голову, глядя на него пристально, изучающе, как когда-то, в детстве, когда пытался прочитать на его лице, врёт ли он или просто грустит. Только теперь перед ним сидел не тот мальчик. А человек, который мог произнести «пожалуйста» без мягкости, без просьбы, как приказ, завернутый в вежливость. — Хорошо, — отозвался альфа, после короткой паузы. — Только… не жди, что тебе понравится правда. — Главное, чтобы это была правда, — тихо повторил омега, закусив губу и вертя браслет на запястье, как будто тот мог помочь сосредоточиться, не дать эмоциям прорваться наружу. — Кстати, ты уже поговорил с Джейком? — Если я его увижу, не уверен, что сдержусь, — серьезно проговорил Хисын. — Мне сейчас проблемы не нужны. — Вот как ты заговорил, — фыркнул светловолосый, с лёгким прищуром. — А я-то думал, ты давно уже размазал его по стенке. Он же тебя бесил. Или ты теперь играешь в примерного? — Не издевайся. Я, даже если не завтра, то в будущем стану лидером. Это уже не вопрос желания, это вопрос времени. И я не могу позволить себе срывы из-за ублюдков вроде него. Но поверь, если он перегнёт палку, я заставлю его исчезнуть за одну ночь. Пусть ходит тихо — и всё будет нормально. — Ты это всерьёз? — Абсолютно, — без колебаний ответил Хисын. — Если это и правда Джейк… если он дал Сону что-то… Я не могу просто закрыть глаза, — выдохнул он, словно с трудом выдавливая из себя эту мысль, слишком тяжёлую, чтобы носить в одиночку. — Можешь не сомневаться. Записи с камер даже есть. Пальцы Рики медленно сжались, ногти вонзились в ладони до боли, и от неё по коже разошлась горячая, пульсирующая волна — как будто тело первым приняло правду, ещё до того, как её осознало сознание. Значит, всё правда. Джейк. Голос, который звучал рядом, даже когда Рики не хотел слышать никого. Пальцы, что перебирали его волосы, когда он сидел с закрытыми глазами. Рука, обвивавшая шею в поцелуе, удерживавшая его близко — уверенно, будто это что-то значило. С ним у Рики действительно было нечто… но теперь он не мог назвать это ни доверием, ни близостью. Секс? Зависимость, обёрнутая в иллюзию заботы? Привычка, выученная телом, которое искало тепла, но получало контроль? Нет. Это не имело ничего общего с настоящей близостью. Теперь он знал, кто на самом деле был рядом. Под кожей разливался медленный яд. Горький привкус отвращения и стыда. Не только к другому. К себе. За то, что открылся. Джейк. Один из тех альф, которых прощают слишком легко. Один из тех, кто не терпит отказа, не признаёт слабости, не останавливается, если чего-то хочет. А он, Рики, всего лишь омега. Глупый до боли. Ком подкатывал к горлу. И в этот момент, не говоря ни слова, Хисын подошёл ближе, взял его за руки, и медленно потянул вверх, заставляя встать. Он знал, как тяжело сейчас омеге. Знал без слов. Прижал его к себе, обнял крепко, так, будто говорил: сломайся, я рядом, я держу. И омега позволил. Плечи дрогнули, дыхание сорвалось. Он всхлипнул, уткнувшись в чужое плечо, и слёзы, сдерживаемые слишком долго, прорвались наружу. Но Рики плакал не из-за Джейка, как, возможно, сейчас думал Хисын. Всё это — предательство, ложь, ощущение, что снова оказался обманутым — было лишь фоном, отзвуком того, что на самом деле разрывалось внутри. Рики плакал из-за Сонхуна. Появился внезапно, как импульс, как боль и исцеление одновременно. И теперь омега плакал потому, что не знал, где он. Не знал, жив ли. Не знал, увидит ли снова. Их встреча могла быть случайной, просто пересечением двух чужих траекторий — но если это была судьба, то почему она оборвалась так резко? Почему так больно? Он не знал, поймали ли его. Узнали ли, кто он на самом деле. Из каких трущоб пришёл. И если узнали… тогда всё могло быть гораздо страшнее, чем он позволял себе представить. Он зажмурился, словно мог вытолкнуть из головы эти образы, эти догадки, эту давящую тревогу, которая росла с каждым днём. Всхлипнул, крепче сжав ладонью край рукава Хисына. Он не хотел быть здесь. Хотел только одного — к нему. Скучал так, как не скучал ни по кому. Настало утро, будто слепок вчерашнего дня. Всё словно зависло в бесконечной петле: одни и те же шаги по молчащим коридорам, нетронутая еда на краю стола, невидящий взгляд, замирающий у двери, за которой Сону всё так же не давал ни малейшего признака жизни. Рики вновь оказался в зале — на том же месте, в той же позе. Пульт в руке. Экран перед глазами. Он бездумно перебирал каналы, как будто этот поток мелькающих кадров мог заглушить то, что гудело внутри. Яркие заставки сменялись глянцевыми лицами ведущих, за ними шли музыкальные шоу, сюжеты о моде, прогнозы, дежурные реплики с притворной важностью. Не вслушивался и не всматривался. Просто щёлкал, раз за разом, как будто в этих кликах жил слабый протест против неподвижности, в которой он увяз. Омега даже перевёлся на домашнее обучение, не потому, что хотел упростить себе жизнь, а потому что так решила мама, а ему, в сущности, было всё равно. Разницы почти не чувствовал: задания остались прежними, расписание условным, а он по-прежнему оставался отличником. Выполнял всё быстро и чётко, когда находилось немного времени и сил, и сразу отправлял преподавателям, не вступая в переписку. Учёба шла фоном, не задевая ничего живого. Он не поддавался даже на настойчивые уговоры выйти из дома. И дело было не в нежелании. Просто не мог. Любая попытка вернуться к нормальности казалась чем-то постыдным. Как дышать свободно, когда Сону всё ещё лежит без движения? Как позволить себе даже мимолётную улыбку, когда рядом — тишина, от которой хочется закрыть уши? Фон заполнял комнату ровным шумом, не отвлекая и не цепляя, пока вдруг вспышка света не разорвала привычную рутину. Резкое движение на экране, гул голосов, срез арены, сливающийся с шумом толпы. Омега вытянулся вперёд, будто сам оказался на грани арены, пальцы вцепились в подлокотник. На экране шёл бой. Камера выхватывала силуэт в напряжённом движении — широкие плечи, сжатые кулаки в чёрных перчатках, точный разворот корпуса, сила, пойманная в кадре на изломе удара. Эта пластика, животная сосредоточенность, ощущение, будто человек действует не телом, а инстинктом. Сонхун. Пульт с глухим стуком упал на пол, но Рики этого не заметил. Шагнул ближе, почти касаясь экрана. Звук прорезал тишину резким голосом диктора: — Новый участник серии “Night Fangs”. Агрессивный. Немногословный. Беспощадный. С первого боя приковал внимание публики. Известен под псевдонимом “Сон”. Предположительно — прошёл нелегальную школу боёв за пределами Купола… Повтор. На экране снова мелькают удары, порывистые движения, мокрая от пота кожа. Камера приближает лицо мимолётно, не в фокусе, но этого хватает. Рики прижал ладони к лицу, не в силах отвести взгляд. Резко обернулся, метнулся к столику, выхватил планшет. Пальцы сразу забегали по клавиатуре, хоть и дрожали: Night Fangs, Сон, новый боец, арена. Экран наполнился вкладками. Видео, новостные ленты, фанатские блоги и форумы — всё загружалось сразу. Он пролистывал материалы один за другим, выхватывая фразы, от которых холод разливался под кожей. Кто-то писал с восторгом: «зверь ринга», «непобедимый новичок». В комментариях обсуждали, что он «не такой, как остальные», что «держится особняком», что «в нём есть что-то дикое, слишком опасное, чтобы выпускать из клетки». Одни утверждали:«кто-то из верхушки был на бое, за ним наблюдают лично», а кто-то писал совсем коротко: «он не продержится долго. Он не слушается». Рики лёг на спину, уставившись в потолок, и впервые за много дней чувствовал что-то похожее на облегчение. Сонхун был жив. Этого достаточно, чтобы не сойти с ума. Но недостаточно, чтобы просто сидеть и ждать.  Он не помнил, как оказался в своей комнате. Автоматически натянул серые спортивные штаны, такую же свободную толстовку с капюшоном. Всё висело на нём слишком просторно, за последние дни он почти не ел. На ходу сунул ноги в кроссовки и вышел из дома, не сказав ни слова. Сайрос, как тень, остался внутри, молча следя за его спиной. Рики сам сел за руль аэромобиля и вылетел в сторону тренировочного комплекса «NordCore». Эти бойцовские базы были частью его детства. Помнил, как устроены коридоры, где держат новичков, кто заведует расписанием, как находят бойца по прозвищу, кто за ним стоит. Ему нужно было одно — выяснить, кто крышует Сонхуна.  Комплекс встретил его гулким эхом ударов, ритмичным, как удары сердца, вперемешку с рёвом команд, скрежетом тренажёров и тягучим запахом пота и резины. Через матовое стекло входной двери было видно, как кто-то с силой, почти с яростью, бьёт по тяжёлой груше. В центре зала сиял ринг, огороженный канатами, на нём уже шла драка. Рики не задержался. Не сбавляя шага, прошёл мимо охраны — слишком спокойно, слишком уверенно, чтобы его кто-то остановил. Шагнул в боковой коридор, туда, где тянулись двери с табличками, одна за другой. «Боец Лис». «Боец Клык». «Боец Мун». Быстро, не читая, почти не глядя, пока не проскочил мимо и не замер. «Боец Сон». Вгляделся в знакомую надпись, будто проверяя, не играет ли с ним воображение. «Сон». Застыл, будто перед порогом чего-то невозможного. Рука сама поднялась, коснулась ручки. На вдохе — движение. Щелчок замка. Внутри было тихо и пусто. Холодный свет лампы мягко растекался по стенам, скользил по серым шкафчикам, цеплялся за деревянную скамейку у стены и угасал в углах. Казалось, комната выдохлась после чьего-то присутствия, но всё ещё хранила след. Рики на секунду прикрыл глаза. Лёгкое головокружение сдавило грудную клетку, дыхание сбилось. Всё тело отзывалось на запах, как будто память была не в голове, а под кожей. Резко развернувшись, выскользнул обратно в коридор. Не соображал, куда направляется, просто шёл вперёд, будто ведомый чем-то древним и сильным, чем-то, что невозможно назвать. Гул становился всё громче. Рёв толпы ударил в уши, как прибой. За углом началось движение — люди сгрудились у ринга, плечо к плечу. Рики не колебался. Рванулся вперёд, проталкиваясь сквозь толпу, не извиняясь, не оглядываясь. Локтями, плечами, всем телом прокладывая себе путь. И оказался у самой кромки. На ринге Сонхун. Без майки, покрытый порезами, в пятнах чужой крови, он сидел сверху на поверженном противнике и бил, снова и снова, с такой яростью, как будто хотел стереть человека под собой с лица земли. Лицо было каменным, в глазах ничего. Только звериная, бесконечная злость, застывшая в каждой мышце, в каждом выдохе. Тренеры стояли в стороне, курили и наблюдали сквозь сизый дым, будто за чем-то привычным, давно переставшим вызывать эмоции. Толпа снимала на телефоны, каждый пытался поймать лучший момент, кто-то кричал от возбуждения, кто-то просто ждал конца. Но никто не пытался остановить его. А Рики смотрел, не отрываясь, словно всё остальное потеряло значение. Внутри странно щемило — неясно, то ли от облегчения, то ли от тревоги. Он нашёл его. После всех догадок и сомнений. Но, стоя у ринга, омега не мог понять, нашёл ли он того, кого искал… или впервые увидел того, кем Сонхун всегда был.

***

23:05. Шестнадцать дней назад.

Пальцы внезапно сжались в складке безупречно выглаженной простыни. За этим последовал резкий вдох, вырвавшийся из груди, как ответ на внутренний толчок. Янтарные глаза распахнулись, зрачки сузились от напряжения. На мгновение пространство вокруг казалось смазанным. Тяжёлые шторы плотно скрывали окна, не пропуская ни намёка на свет, и определить время суток было невозможно. Оперся рукой в подушку, но сразу почувствовал резкую боль в локтевом сгибе. Тело дёрнулось, катетер натянулся, и игла болезненно сдвинулась внутри. Он поморщился, глухо выругался, и, не раздумывая, потянулся к пластырю. Пальцы сдёрнули ленту одним движением. Игла выскользнула из-под кожи, за ней проступила крошечная капля крови. Сону медленно сел, позволив ногам скользнуть вниз, пока ступни не коснулись ковра. Ворс приятно разошёлся под кожей, будто признавая его возвращение в реальность. В голове всё ещё сверкали обрывки воспоминаний, вспыхивавшие резкими импульсами, как молнии в тучах: громкая музыка, удушающая теснота клуба, ослепляющий свет, чужие руки и собственное тело, падающее с грохотом. Сону сжал пальцами переносицу, стараясь унять назревающую боль. Осторожно опёрся на край тумбы и подошёл к окну. Шёлк со слабым шорохом разошёлся между пальцами, и в комнату просочился слабый свет ночи. Сначала это был просто отблеск в стекле. Что-то едва заметное мелькнуло в глубине сада, среди симметричных клумб и мокрой дорожки, всё ещё поблёскивающей в свете холодных фонарей. Силуэт. Медленно движущийся, будто сквозь густую толщу времени. Он наклонился ближе, прижался к стеклу, и в следующую секунду сердце болезненно сжалось. Он узнал его. Не по лицу — расстояние было слишком велико, а тень слишком плотной. Узнал по движению, по характерному взмаху руки, по тому, как плечи слегка отведены назад, как шаг будто бросает тело вперёд, балансируя между беспечностью и решимостью. Узнал потому, что знал каждую линию этого тела. Знал, как оно напрягается, когда сдерживает себя. Как дышит в моменты молчания. Как дрожат пальцы — от злости или от того чувства, которое давно не находит выхода. На мгновение ему показалось, что это иллюзия. Плод усталости, надежды или сна наяву. Такого не может быть. Но фигура продолжала идти, не исчезая, такая живая, как если бы её позвала сама память. Сону рванул за ручку окна — заперто. Дёрнул ещё раз, потом снова, сильнее, до скрежета. Бесполезно. Паника вспыхнула мгновенно, обжигая грудную клетку изнутри. Взгляд метнулся к столу, где лежал планшет. Тот самый, что подарил ему Рики. Схватил его, и не раздумывая, с силой ударил по стеклу. Стекло дрогнуло, но не подалось. Ни трещины, ни скола. Только его отражение. — Сонхун! — голос сорвался с губ, как крик, прорвавший плотину. — Сонхун! Омега начал колотить по стеклу. Кулаками. Ладонями. По раме, по холодной поверхности, по всему, что разделяло его снаружи и внутри. Всхлипнул, не в силах вдохнуть. Крик срывался с горла, резал голосовые связки. — Обернись… пожалуйста… Бросился к стулу, сшибил его с ног, схватил, поднял над головой и швырнул в окно. Грохот, но стекло выстояло. Треск раздался не в нём, а где-то внутри. В нервах, в сердце, в том месте, которое он ещё не успел защитить. Рывком бросился к двери, толкнул её так резко, что она ударилась о стену с оглушительным звуком, и казалось, штукатурка осыплется прямо на пол. Сону рванулся в коридор, босыми ногами по холодному мрамору. Только бы успеть. Только бы не снова. Он мчался вниз по лестнице, не разбирая ступеней, скользя ладонью по перилам, которые размывались в боковом зрении. Пространство сужалось до одной цели — двери наружу. Он летел к ним, как к последнему шансу, к спасению, к брату. Пальцы сорвались на гладком металле, он перехватил ручку и дёрнул изо всех сил. Дверь даже не шелохнулась. — Откройте… — он резко обернулся, услышав шорох. У стены, откуда только что вылетел, стоял дворецкий. — Я не могу. Через пару минут приедет госпожа. Ты должен быть в комнате, — ровно сказал он и жестом подозвал охрану. Сону отшатнулся, снова вцепившись в ручку, как в спасательный круг. Если просто не отпускать, если стоять — может, дверь поддастся, может, всё исчезнет, и брат его увидит. Но шаги за спиной уже приближались. Рука охраны лёгла на локоть Сону. — Нет! — крик вырвался резко. Он должен сейчас выйти. Там Сонхун. Так отчаянно, болезненно, проклято близко. — Пустите меня! — Он бил, извивался, вырывался, забился в чужих руках, как пойманный зверёныш. Но охранник не дрогнул. Безэмоционально, без слов, потащил его вверх. Сону упал на колени, отказывался вставать. Вцепился в перила, царапал их ногтями, как если бы мог выцарапать путь наружу. Его оторвали. Поволокли по полу. Как куклу, как ненужную вещь. Он бил мужчину кулаками, в грудь, в плечо, в лицо, с яростью, до хруста в запястьях.  — Я его почти… Я был рядом… — выдох за выдохом, обрывки слов, будто голос ломался, не выдерживал тяжести. — Сонхун! — Имя разнеслось по коридору, как выстрел. Но никто не откликнулся. Никто не вернулся. Никто не спас. Слёзы хлынули сами. И в какой-то момент что-то в нём треснуло. Он затих. — Я вас ненавижу… всех вас…