Heart: The Last Chance

«Если это просто мальчик с улицы, то я — святая мать. Такая ярость по наследству не скачет, она передаётся.» В глубокой зеркальной поверхности чёрного стекла лифта вырисовывается силуэт высокого альфы в тёмно-зелёном пиджаке, сидящем на нём с безупречной точностью. Из расстёгнутого ворота ослепительно белой рубашки выглядывает фрагмент татуировки, змеящейся вверх по шее — часть истории, которую Нарин никогда не позволял прочитать до конца. Лифт останавливается на первом этаже. Он выходит в коридор, проводит пальцами по густым каштановым волосам, откидывая их назад привычным жестом. Подходит к нужной двери, толкает её вперёд — и сразу замечает в помещении две фигуры, стоящие опасно близко друг к другу. Запястье, сжатое в ладони бойца, тут же выскальзывает, и омега отступает на полшага. — Рики. Вот это встреча, — тянет Нарин, подходя вплотную. Не просто обнимает, а вдавливает его в себя. — Что, сбежал из своего стеклянного замка? Или всё-таки соскучился по запаху крови? — Он помнит, как когда-то, ещё мальчишкой, Рики сидел рядом с ним в вип-залах, ловил редкие, отрывистые комментарии и пытался читать бой так же тонко, как он сам. Тогда это казалось забавным. Нарин, управляющий всей спортивной сферой Эвариона от роскошных арен под куполом до подпольных боёв, о которых не пишут в сводках, всегда замечал тех, кто стремился понять суть, а не только смотреть. Омега чуть отстраняется, поправляя капюшон худи. — Если бы знал, что встречу тебя, оделся бы посолиднее, — бормочет он, надувая губы с нарочитым видом. — А то ты же не выносишь неряшливость. — Я не выношу, когда подростки выглядят как искушение, — усмехается Нарин, изучая его взглядом. Потом кивает в сторону Сонхуна: тот уже натягивает футболку, затягивает шнурки на кроссовках и выглядит так, будто ему плевать на всё… но плевать слишком напряжённо. — Ни один новый боец не ускользает от твоего внимания. — Ты же знаешь, у меня слабость к тем, кто дерётся красиво, — подмигивает Рики. — Не смог пройти мимо. Захотелось познакомиться лично. — Познакомиться? Или произвести впечатление? — Вдохновиться, — парирует он с полуулыбкой. — Только не отвлекай его. Он здесь не ради эффектных поклонников. Сонхун встаёт, неспешно делает глоток воды и бросает пустую бутылку в мусорку у стены. Та глухо ударяется о край и скатывается внутрь. Звук заставляет обоих обернуться, но боец не обращает внимания, уже идёт к выходу. — Сон, — окликает Нарин. — Тебя ждёт машина. Я ведь ещё в прошлый раз говорил насчёт апартаментов. Тебе нужно отдохнуть. Сонхун останавливается у двери, не поворачиваясь. — Я ещё не закончил. Пробегусь. — Он не умеет расслабляться, — вставляет Рики, с лёгким поддразниванием. — На его месте я бы уже лежал в ванне по горло в пене и строил философские теории из пузырей. Нарин взъерошивает его волосы, оставляя на затылке хаос. — В таком случае… составишь мне компанию за чашкой чая? Уж больно интригующе звучит твоя философия на тему пузырей. Рики едва заметно приподнимает брови — не столько в удивлении, сколько с ленивым интересом, которого, пожалуй, и сам от себя не ожидал. Уже собирается что-то ответить с флиртом на кончике языка, но не успевает. Резкое движение сбоку, и пальцы Сонхуна смыкаются на его запястье, именно там, где ещё остались розоватые следы от недавних прикосновений. Рики вздрагивает не от испуга, а от плотной, хищной энергии, вырывающейся из глубины альфы и очерчивающей ту территорию, куда другим вход запрещён. — Я собираюсь отдохнуть. И он пойдёт со мной, — сухо бросает Сонхун, глядя прямо в лицо альфы. Нарин смотрит пристальнее. Что-то болезненно знакомое на секунду проступает в чертах Сонхуна. Та же тёмная решимость в глазах, тот же упрямый изгиб подбородка. Только в них нет тепла. Лишь сухая, жгучая твёрдость, как выжженная земля, по которой уже не пройти босиком. Сонхун разворачивается и ведёт Рики за собой. Всё его тело звенит от перенапряжения, от запаха омеги, от того, как тот надувает щёки и покусывает губу, словно не понимает, что творит. Словно не чувствует, что может вызвать. Это уже второй раз. Сначала Юн, теперь Нарин. Оба взрослые, оба опасные, и омега не смущается ни взгляда, ни слова, будто и правда не ощущает границ. Сонхун не знает, где заканчивается кокетство и начинается инстинкт, но зверь внутри уже не верит в наивность. Что-то в нём бурлит, поднимается жаром к горлу, шепчет, чтобы он закрыл его, защитил, спрятал.  Вечер полностью оседает на город, укутывая улицы мягкой, тягучей тенью. Они выходят на улицу, и прохлада бьёт в лицо резким, почти отрезвляющим глотком. Сонхун тянет Рики, сжимая запястье так сильно, что чувствует, как пульс бьётся под кожей, и не замечает, как тот сбивается с шага. У тротуара стоит синий аэромобиль с распахнутой дверью, в тени которой затаился водитель, напряжённо следящий за их приближением. Сонхун распахивает заднюю дверь, пропуская омегу внутрь. Краем глаза замечает, как тот на секунду мешкается, будто собираясь с силами, а затем всё же садится. Захлопнув дверь, он обходит машину и занимает место с другой стороны. Водитель ловит его взгляд в зеркале, получает короткий кивок и тут же заводит мотор. Машина трогается с места, мягко скользя по воздуху. В салоне воцаряется глухая тишина, нарушаемая только ровным гулом двигателя да еле слышным покачиванием амортизаторов. Сонхун смотрит вперёд, в лобовое стекло, но краем глаза всё равно замечает, как Рики снова и снова бережно трёт запястье. Там уже проступает фиолетово-красный синяк. Когда эмоции вспыхивали, Сонхун терял контроль. Так было всегда. Зверь под кожей легко брал верх, стирая логику, меру, даже чувство вины. В такие моменты он не чувствовал, насколько может быть резким. Насколько способен ранить. Но больше всего сейчас злит даже не это. А то, что Рики молчит. Не обвиняет. Не говорит ни слова упрёка. Будто действительно верит, что заслуживает такое безмолвное принятие. А он — не заслуживает. Сонхун тянется к покрасневшему запястью омеги и едва касается кожи, мягко скользя по следам, что сам же и оставил. Рики отворачивается к окну, прикрывая глаза и молча принимая эту близость.

***

Традиции соблюдаются в высших кругах с поразительным усердием. Даже в мегаполисе, где всё подчинено технологиям, где решения принимаются быстрее, чем проходит импульс по нейросети, именно ритуалы служат якорем. Каждый год, в один и тот же день, начинается подготовка к празднику, который в обиходе называют просто Сезон. Это не просто вечер с оркестром и шампанским, не просто бал, где блистают платья и камни. Это глубокая, закодированная система знаков и смыслов, понятная только тем, кто вырос внутри этих стен. Старшие советники, главы династий, политики, владельцы корпораций — все они считают своим долгом участвовать. И не потому, что любят традиции, а потому что в них скрыт порядок. Тот самый порядок, благодаря которому их власть остаётся легитимной. Даже здоровье, поведение и одежда каждого присутствующего отслеживаются с пугающей точностью. Любая мелочь способна повлиять на репутацию семьи, а значит на её статус в иерархии. Сезон даёт понять, что мир может меняться, но структура остаётся. Элитам не нужно произносить это вслух. Само их присутствие заявляет, что они по-прежнему держат страну. Праздник меняется, отражая дух времени и политический контекст. В один год он превращается в бал в стиле ретрофутуризма, в другой — в благотворительный вечер на борту летающей платформы. А затем в череду закрытых приёмов, где каждый зал воплощает определённую эпоху или идею. Но суть остаётся неизменной. Сезон — это акт демонстрации силы, момент, когда подтверждаются союзы, рушатся договорённости, рождается доверие и вспыхивает предательство. Здесь альф выводят как будущих наследников, а омег представляют как выгодных женихов. Для молодёжи это становится одновременно и посвящением, и весельем. Здесь они учатся держаться с достоинством, говорить нужные слова и кивать с отточенной долей высокомерия. Пока соблюдаются Традиции, сохраняется власть. Пока есть Сезон, существует Эварион. В этом году почёт организации Сезона выпадает на дом Нишимура. Решение Совета не становится неожиданностью. Слишком много символов, слишком подходящий момент. Но для Шизуки это не просто знак доверия, а вызов, который она принимает с ледяным спокойствием. Не проходит и часа с того момента, как выбор официально подтверждают, как она уже стоит перед большим экраном в кабинете мужа и внимательно вглядывается в голограмму зала Семи Зеркал — легендарного пространства под сводами восточного крыла комплекса «Аркс Инфинитум». Именно там должен развернуться главный приём. — Пропускные рамки ставим до парковочной зоны, — чётко отдаёт распоряжение Шизука. — Машины проходят проверку на подлёте. Гости не должны почувствовать ни намёка на досмотр. Пусть охрана будет на виду, но незаметна.  Секретарь, стоящий чуть в стороне, тут же кивает, не отрывая взгляда от планшета, куда уже стекаются голосовые заметки. — Оформление должно быть выверенным. Никакого белого, он смотрится дёшево. Золото исключаем, оно слишком громкое. Подойдёт пепельный нефрит, полупрозрачный, с лёгким серым подтоном. Используем только натуральные материалы. Цветы из японской секции, без пыльцы. Я хочу, чтобы пахло воздухом после дождя. Она чуть приподнимает подбородок. Взгляд вырезает пространство, прорисовывая архитектуру настроения. — Тему выбрала? — спрашивает Кайдзу, откинувшись в кресле и выпуская струю дыма. — «Лотос и Жало», — говорит она, не оборачиваясь. — На первый взгляд всё будто про гармонию и начало нового цикла. Символ, конечно же распустившийся лотос. Но у любого цветка есть корень. А у корня почти всегда что-то горькое. Яд, например. Это будет не просто праздник, а ритуал. Всё выстроим как игру в двойное дно. Кайдзу коротко смеётся, глядя на жену с почти горьким восхищением. — Ты устраиваешь не праздник, а военную операцию. — А иначе зачем нам Сезон? — спокойно парирует Шизука. — Пересмотрим рассадку, — произносит альфа и поднимается, не спеша поправляя запонки. Он подходит к проекции зала, и взгляд становится сосредоточенным, как у шахматиста, просчитывающего ходы. — Я не хочу видеть наследников, болтающихся с прессой. — Это уже решено. В ближние ряды посадим только тех, кто старше восемнадцати. Список я проверю лично, — Шизука на секунду задумывается, глядя на секретаря. — Внесите туда и Рики. — Рики? — Кайдзу резко поворачивается и вскидывает брови. — Неужели речь зашла о женихах? — Ты же сам настаивал на Хисыне. Что-то изменилось? — Нет. Связь с домом третьего лидера — это ход, к которому я иду не один год. Такая партия не начинается спонтанно. — Но я не уверена, что Рики будет послушен, если почувствует давление, — улыбается Шизука, вспоминая, как он в детстве, крохотный, но упрямый, скрещивал руки на груди и стоял до последнего, если что-то шло не по его плану. В нём уже тогда была внутренняя ось, неподвластная чужой воле. — Он ещё слишком юн, чтобы по-настоящему сопротивляться. К тому же они с детства близки. Никто не подумает, что здесь есть расчёт. И тянуть с этим не стоит. Чем быстрее всё узаконится, тем меньше шансов на самодеятельность. — Просто надеюсь, ты не ошибаешься, — она поправляет галстук мужа и проводит пальцами по лацкану его пиджака, будто стряхивает невидимую пыль. — Пока не забыла, подготовьте отдельный зал для первого лидера. Если у Нари начнётся истерика или, не дай бог, приступ, я не хочу, чтобы в один вечер у нас оказалось и торжество, и демонстрация семейной трагедии. — Развлечения на случай, если фуршет окажется скучным? — усмехается Кайдзу. — Не издевайся. Не все раны ты вправе трогать, даже если они тебе кажутся затянутыми. На секунду повисает напряжённое молчание. В этих словах слышится не просто защита женщины, которую уже не один год называют безумной. В них знание и горечь. Шизука помнит, как Нари переставала разговаривать месяцами. Как садилась в одной и той же одежде на край постели и просто смотрела в стену, пока город жил дальше, пожирая её имя. Она помнит, как в прессе расползались грязные слухи — будто за её сломанной психикой не стояло ничего, кроме каприза. Люди любят чужое горе, если его приправить щепоткой скандала. А правду, как водится, никто не ищет. — Её боль не отменяет того, что мой брат мёртв. Мы оба кое-что помним, Шизука. — Она жива. А ты всё ещё думаешь, что мёртвые важнее живых. Кайдзу моргает, словно не сразу понимает, что услышал. — Что ты сейчас сказала? — голос дрожит, срываясь на опасный тон. — Не смей мне читать лекции о жизни. Не ты хоронила брата, и не тебе решать, чья боль важнее. — Он делает шаг ближе только тогда, когда за спиной щёлкает дверь. Секретарь уходит, поняв, что сейчас лучше быть где угодно, только не здесь. — Пока ты вытаскивала подругу из петли в третий раз, я отвечал за семью, когда Седжин пытался нас уничтожить. Мне не надо объяснять, что такое потеря. — А я помню, каким ты был, Кайдзу. До того, как начал жить, оглядываясь на прах, — тихо говорит Шизука и, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит. А Кайдзу остаётся в кабинете, где всё почти готово к празднику. Кроме них.

***

Всё выглядит так, будто к приезду Сонхуна готовились с тем тщанием, какое полагалось бы не уличному бойцу, а кому-то гораздо выше по рангу. Апартаменты, выделенные ему, оказались полноценным пентхаусом. Рики медленно проходит по просторным комнатам, едва касаясь пальцами гладких стен и мебельных панелей, и всё внутри сжимается от несостыковки. Он знает, как Нарин относится к бойцам: функционально, сдержанно, с долей презрения. Максимум, на что они могут рассчитывать, это койка в общем блоке. Но теперь всё это рушится под натиском очевидного. Сонхуну отдают лучшее. Почему — Рики не понимает. Сколько бы ни перебирает в голове возможные причины, от политических до личных, всё сводится к одному нерациональному чувству облегчения. Здесь, в тишине, Сонхун наконец сможет выспаться, прийти в себя, быть в безопасности. И сюда можно будет приходить. Мысль вспыхивает мимолётно, как искра, но тут же разгорается жаром под кожей, обнажая неожиданную картину. Они проводят вечера вместе, а потом он остаётся у него на ночь. Собственные фантазии заставляют поморщиться. Рики стыдливо стукает себя по лбу и, не позволяя мыслям укорениться, спешит к кухонной зоне. Из душа доносится ровный шум воды, и омега, бросив взгляд на часы, понимает, что вечер подходит к концу, а Сонхун не ужинал. Сам он никогда не готовил, с детства этим занимались повара, но организовывать что-то всегда умел. Заглянув в холодильник и обнаружив его пустым, Рики достаёт телефон, подключается к внутренней сети Сироса и отправляет запрос на срочную доставку ужина прямо из своего дома, установив время ожидания в тридцать минут. Ответ приходит почти сразу, в сообщении указано, что заказ уже готовится. Он облегчённо выдыхает, садится на высокий стул у барной стойки и на мгновение прикрывает глаза. Шум воды стихает, оставляя после себя тишину, в которой особенно отчётливо звучит щелчок стеклянной двери и шаги по влажной плитке. Светловолосый поднимает голову на звук, едва успевает вдохнуть и замирает. Из-за стены, окутанный лёгким паром, появляется Сонхун. Он вытирает мокрые волосы полотенцем, и при каждом движении капли скатываются с ключиц к груди, стекают по рельефу живота и теряются на краю тёмного полотенца, обёрнутого вокруг бёдер. Ткань держится так небрежно, что кажется, ещё одно движение, и она соскользнёт. От альфы тянется едва уловимый аромат шампуня, смешанный с тёплым, насыщенным запахом тела, глубокий мускус с неожиданной медовой нотой инжира. Рики втягивает этот аромат почти жадно, и от его насыщенности низ живота сжимается в томительном спазме. Сонхун словно не замечает ни своего обнажённого вида, ни того, как омега застывшим взглядом следит за каждым его шагом, и уже собирается пройти мимо, но внезапно останавливается. Взгляд снова цепляется за браслет. Каждая бусина отзывается в памяти. Одна с крошечной трещиной, другая с жёлтым отблеском, таким же, как в глазах брата, когда в них попадал солнечный свет. — Ты так и не ответил, — Сонхун садится напротив, не отводя взгляда от тонкого запястья. — Откуда у тебя браслет? Рики сглатывает, чувствуя, как внутри всё сжимается просто от того, что он рядом. Знает, что должен говорить, но язык будто прилип к нёбу. — Я… хотел тогда объяснить. Но нас перебили, — выдыхает он, кусая губу и опуская взгляд. — Тогда объясни сейчас, — голос альфы звенит от нетерпения. — Ты сказал, он принадлежал твоему брату… — Рики чуть заметно кивает, словно подтверждая это самому себе. — Поэтому ты здесь. Искал Сону? Имя звучит, как щелчок по нерву. — Ты знаешь Сону? — Сонхун подаётся вперёд, глаза вспыхивают остро, почти режуще. — Говори, Рики. Омега встречает этот взгляд, и вздрагивает внутренне. Сердце бухает в груди глухо. Он не хочет, чтобы Сонхун смотрел на него так. Словно на врага. Словно на предателя. — Пожалуйста, не смотри на меня так. Я сам в шоке. Если бы ты с самого начала сказал, кого ищешь, всё было бы иначе. Я столько раз спрашивал. Столько… и ни разу не подумал, что речь о Сону. Он живёт у нас… — У вас? — перебивает Сонхун, с холодной недоверчивостью. — Его… усыновили мои родители, — отвечает Рики с запинкой. Этот факт всегда казался ему странным и неправдоподобным. — Мне сказали, что он из трущоб, и что у него нет семьи. Я не знаю всех деталей. Просто… мама решила, что он будет с нами. — Усыновили, — повторяет брюнет. — Просто так взяли и усыновили мальчишку из трущоб. Ты серьезно ? Рики хмурится и опускает взгляд, сам толком не понимая, почему. Тогда это казалось благородным жестом со стороны компании. Но теперь всё ощущалось иначе. Будто все вокруг знали больше, чем он. — Отведи меня к нему, — резко говорит альфа. Не просьба, а требование. — Я должен увидеть его сам. Убедиться, что с ним всё в порядке. Рики прячет руки под стол. Ногти впиваются в ладони, оставляя в коже тугие полумесяцы. Он не может сказать правду, не сейчас. Если Сонхун узнает, что Сону уже больше недели не приходит в сознание, всё рухнет. А если поймёт, что брату стало плохо после того, как он, потащил его в клуб, исчезнет и тот хрупкий мост, который только начал складываться между ними. Рики не выдержит, если в глазах Сонхуна вспыхнет разочарование. — Ты его увидишь, — говорит он, пытаясь звучать уверенно. — Конечно, увидишь. Просто… сейчас ночь. Родители дома. Мы не пройдём незаметно. Я тоже хочу, чтобы вы встретились. Правда. Но, пожалуйста… не сейчас. Если ты не обдумаешь свои действия, всё может стать только хуже.  Рики пугается от силы собственных слов. И в ту же секунду тишину разрезает звонок в дверь. Звук рассекает напряжение в воздухе, давая передышку — от себя, от слов, от взгляда брюнета. Он поднимается со стула с заметным облегчением. Сонхун закрывает глаза, ладонь тяжело опускается на лицо, пытаясь сдержать пульсирующую злость. Он понимает, что Рики прав: брат совсем рядом, ближе некуда. Если он сорвётся сейчас и поддастся гневу, всё рухнет. Он медленно опускает руку, разжимает пальцы и уходит в гардеробную — ту самую просторную, которую они с Рики заметили ещё при первом входе в пентхаус. Тогда омега вполголоса пробормотал, что Нарин, похоже, слишком старается. Вещи развешаны по цветам и размерам, всё идеально подходит ему. Сонхун переодевается в чёрную футболку и свободные шорты, мельком смотрит в зеркало и сразу возвращается в зал. Рики сидит на полу у низкого стеклянного столика, вскрывая упаковки с едой, полностью сосредоточившись на этом почти медитативном процессе. Сонхун подходит и садится рядом. Омега не смотрит на него, лишь закидывает прядь волос за ухо и молча протягивает ложку, словно между ними не было ни напряжения, ни сказанных на эмоциях слов. Сонхун принимает ложку, но взгляд всё равно соскальзывает к его запястью. Браслет всё ещё на месте. Он не может отпустить тему про брата. — Сону сам снял его? — спрашивает альфа, теперь уже спокойнее. Рики медленно стягивает браслет и аккуратно вкладывает его в раскрытую ладонь Сонхуна. На мгновение замирает, прежде чем накрыть её своей рукой. — Прости, если это выглядело как присвоение. От тёплого прикосновения по руке альфы разливается едва уловимый ток, проникающий под кожу, в самое нутро. Взгляд сам опускается на их сцепленные пальцы. Две реальности, дотянувшиеся друг до друга. Сонхун поднимает глаза. Серые, как утренний туман над гладью воды, встречаются с его тёмными, глубокими как омут, затягивающими в себя всё, что не поддаётся словам. В этом взгляде нет агрессии, только жажда. И в этот застывший миг Сонхун срывается. Дрогнув под тяжестью собственных чувств, он тянется к Рики и накрывает его затылок ладонью, втягивая ближе, не оставляя ни секунды на раздумья. Омега едва заметно вздрагивает, и в следующее мгновение ощущает его губы. Поцелуй не мягкий. Он первый, полный всего, что копилось и рвалось наружу. Рики обвивает его шею и растворяется в поцелуе, словно всё это время ждал только этого. Браслет с глухим стуком падает на пол, но Сонхун даже не смотрит вниз. Он обхватывает омегу за талию, прижимает к себе и, легко подняв, усаживает на свои колени. Каждая линия тела Рики, что раньше была лишь искушением для взгляда, теперь без остатка принадлежала ему. Сонхун жадно проникает в рот, скользит языком глубоко, то нежно, то резко. Воздуха не хватает, в груди жжёт, и только это заставляет их разомкнуться. Они отрываются друг от друга, тяжело ловят дыхание, словно после спринта, и снова встречаются взглядами. Как в те случайные моменты пересечений, когда всё уже было ясно, и всё к этому шло. Рики прижимается к нему, пряча покрасневшие щёки, смущённый тем, как быстро его накрыла волна возбуждения. Один поцелуй — и внутри уже пульсирует неведомая, дикая жажда, которую прежде никто не пробуждал. Сонхун зарывается носом в его шею, вдыхает терпкий запах сливы с голодной, почти звериной яростью, облизывает кожу под ухом. Рики срывается на короткий, дрожащий выдох. Альфа впитывает его аромат, как нечто жизненно необходимое, будто умирал от жажды и наконец добрался до живого источника. Руки скользят под ткань худи, охватывают талию, пальцы проходят вдоль рёбер, чувствуя, как тело Рики отзывается каждой мышцей. Он приподнимает ткань, и омега поднимает руки. Худи с лёгким шорохом сходит с кожи и падает рядом. Грудь подрагивает от сбившегося дыхания, соски мгновенно реагируют на прикосновение прохладного воздуха. Сонхун наклоняется и впивается в один из чувствительных сосков, оставляя болезненный укус. Рики вскидывает голову, пальцами цепляется за плечи альфы и, ерзая у него на коленях, ощущает под собой горячую твёрдость. Но Сонхун не торопится. Языком утешает укус, мягко облизывает, а затем перескакивает на ключицу, оставляя влажные поцелуи. Зубы снова вонзаются в кожу, будто метит. Каждую косточку, каждый дюйм. Белая, тонкая кожа Рики моментально принимает следы, и вид этих отметин только сильнее распаляет. Сонхун медленно наклоняется вперёд, позволяя омеге лечь на спину, и сам опускается сверху, не прижимая, но полностью захватывая внимание. Холод пола касается распалённой кожи Рики, пробегаясь по телу мурашками. Альфа упирается ладонями по обе стороны от его головы, дыхание касается губ, щёк, ресниц, и уже в следующую секунду он вновь накрывает его поцелуем, поглощая до остатка. Рики захлёбывается в этом поцелуе, пальцы вцепляются в запястья альфы, а всё тело отзывается пульсирующим напряжением. Рука Сонхуна медленно скользит вниз вдоль бедра, сквозь тонкую влажную ткань, и он замирает, осознавая, насколько сильно Рики уже возбужден. Пальцы на миг сжимаются, впитывая жар, прежде чем ловко стянуть с омеги штаны вместе с бельём, обнажив аккуратный, небольшой член. Узкий, податливый вход блестит от смазки, тонкие дорожки уже стекают по внутренней стороне бедра. Сонхун задерживает взгляд, едва заметно сжимает челюсть — этот вид бьёт в голову сильнее любого запаха. Пальцы скользят по коже, задерживаются у колена и настойчиво разводят ноги шире. Рики вздрагивает, смущённый собственной чувствительностью, и ноги инстинктивно сходятся обратно. — Расслабься, — хрипло шепчет Сонхун, прикусывая мочку уха, а ладонь медленно скользит по внутренней стороне бедра, нарастая в нажиме. Он замирает на мгновение, давая телу Рики шанс догадаться, и затем резко вводит два пальца. — Сонхун… — всхлипывает Рики, ногтями цепляясь за его плечи. Сонхун медленно двигает пальцами, и омега теряет контроль. Тело само подаётся вперёд, бёдра дрожат, сжимаются от смятения, затем вновь расползаются в стороны, обнажая трепещущую, обострённую чувствительность. Альфа выдыхает ему в щёку, ловит губы и целует с жадностью, вытягивая из него всё дыхание. Пальцы внутри скользят всё настойчивее. Когда к первым двум добавляются ещё два, Рики содрогается в сдавленном стоне. Всё его тело сжимается в одну пульсирующую точку — там, где исчезают мысли и остаётся только ощущение пальцев внутри. Когда пальцы резко выходят, оставляя за собой влажный звук, отверстие сжимается, тоскуя по заполненности. Сонхун рывком стаскивает с себя одежду. Ладонями обхватывает Рики за бёдра и тянет ближе, устраиваясь между широко разведённых ног. Их взгляды встречаются — щеки омеги пылают, губы приоткрыты, дрожащие ресницы отбрасывают тень на затуманенные глаза, полные влаги и желания. Альфа склоняется ближе, прижимается лбом к его лбу и в ту же секунду, не разрывая прикосновений, входит в него с глухим, сдержанным стоном. По телу Рики расползаются мурашки, словно тысячи тонких игл. Каждый толчок заставляет его выгибаться, теряться в себе, стонать всё громче. Сонхун проникает глубже, скользит до конца, ударяясь в чувствительную точку внутри. Рики вскрикивает и пытается отстраниться, но Сонхун мгновенно перехватывает его за талию и тянет обратно, не позволяя ускользнуть. — Куда собрался? — рычит Сонхун, наблюдая, как массивный член исчезает и появляется в маленькой дырочке, не перестающей обильно течь. Темп нарастает. Рики зажмуривается и скребёт пальцами по полу. Пульсация охватывает его целиком, от пальцев ног до темени. Грудь судорожно вздымается, бёдра предательски дрожат. — Я не могу… не могу больше… — голос Рики срывается. Глаза предательски слезятся от переполняющих ощущений. Всё в нём растворяется — очертания, счёт времени, остатки мыслей. Остаётся только Сонхун, только лихорадочное тепло, только единое движение, где их тела сливаются в одно. Имя срывается с губ и тонет в воздухе вместе со стоном. Сонхун наклоняется ближе, ловит языком каплю слюны, стекающую по подбородку Рики, и целует его глубоко. Пальцы крепко сжимают запястья омеги по обе стороны головы, прижимая к полу, не давая ускользнуть. Он вбивается всё глубже и сильнее. Между вспотевшими телами трётся возбуждённый член Рики, вызывая у него дрожащие всхлипы. Сонхун срывается на последнем толчке, с трудом сдерживая стон, приникает к его шее, и тёплая влага заполняет омегу изнутри. Он выскальзывает почти сразу, пока тело ещё пульсирует, и остатки спермы горячими каплями стекают по внутренней стороне бедра Рики. Почти сразу вслед за ним, с хриплым стоном и затуманенным взглядом, содрогается и Рики. Сладкая влага попадает на живот, оставляя тёплый след, а часть стекает вниз, касаясь пола. Тело обмякает, и уже через миг он растворяется в медленно затухающей темноте.