О!ШUБКА

Юнги выходит из VIP-комнаты, подчеркнуто-бесшумно закрывает дверь и тут же, пальцы сжимая в кулаки, орет, вопит беззвучно. Отходит на десяток метров в направлении холла по пустому коридору и бьет изо всех сил в стену, стараясь хоть немного выплеснуть захлестнувшие его теперь ярость, обиду, отчаяние, которые пришли на смену безмерному, непередаваемому удивлению. Увы. Поверить в эту встречу все-таки пришлось. И самому альфе. И Чимину, который готов был, кажется, сознание потерять от неожиданности: приличная порция вранья, которой он накануне так лицемерно-искренне кормил Юнги, очень быстро обернулась неприглядной, грязной правдой. Вывела, кажется, на чистую воду омегу. И поставила крест на отношениях двоих. Вывела? Поставила? Точно? В VIP-комнате в порыве отчаяния и ярости Юнги, во всяком случае, однозначно решил – да! И сам поэтому не мог понять, не вполне осознавал, что творит, когда, выкричав безмолвно это гневное, отчаянное «да», целовал спустя мгновения «невинного», сука, – кулак вместе со злым, ироничным смешком снова влетает в стену, – как сладкий плотский грех, омегу. Целовал так, как за полгода их общения ни разу не позволял себе. Но как, глядя на эти притягательные, вызывающе-пухлые губы, хотел позволить. И с каждым разом, с каждой новой встречей – все сильнее. Губы, которые, по словам – ложь! ложь! ложь! – самого Чимина, никогда не знали настоящего поцелуя. Нежного, чувственного, неторопливого. Или пылкого, страстного, требовательного. Но непременно глубокого. Такого, чтобы языком в рот, чтобы коснуться чужого языка, сплестись с ним, дразнить и толкать, и рот вылизать, снимая омежью влагу, свою оставляя, и так заявляя право на этого омегу и признавая себя его альфой. Да случится хоть когда-нибудь праздник на улице имени Его Личного Счастья?! И сколько еще раз до этого момента будет рушиться карточный дом, который Юнги в очередной раз ошибочно принял за надежный фундамент будущего семейного гнезда? А ведь Мин позволил поверить себе, что встретил наконец. Того самого. Другого. Да Чимин и есть другой. И на другой лад. «Лжец! Лицемер!» «Шлюха!» Альфа прижимает ладони к ушам, будто так можно не услышать произнесенное безмолвно мерзкое слово. Внутри оно звучит громким, гулким, отчетливым выстрелом, который убивает веру в пару. Надежду быть с ней: ведь все хорошее, теплое, счастливое, что связало их с Чимином, что так ценил, чему так радовался Юнги, мальчишка осквернил вчерашним обманом и сегодняшней встречей. Скромный гардеробщик. Нескромный стриптизер. Омега, знакомство с которым Юнги после всех любовных неудач считал персональным, самым лучшим подарком судьбы и Неба. И снова все пошло прахом. *** Так-то альфа Мин Юнги под счастливой звездой огромных размеров родился и с золотым черпаком во рту. У него была очень небедная семья или, правильнее сказать, родители. Ибо семья, по представлениям Юнги, означала что-то более глобальное, многочисленное, чем папа, отец и ребенок. А именно таковым и было его семейство. То ли дело лучшие друзья Юнги: Намджун, у которого двое старших братьев-альф, неустанно опекающих младшенького. Или Хосок-первенец, обожаемый братишка трех мелких омежек. В их домах вечный движ, шум, суета, разговоры. То совместные игры, то учеба, то кратковременные ссоры, то примирительные объятья, любовь и поддержка на века. У супругов Мин Донина и Мин Донсу, которые возвели в Южной Корее и за ее пределами немало современных бизнес-центров, офисных зданий и жилых домов, со строительством собственного большого семейного гнезда все не складывалось. Откладывалось. Слишком много времени забирала работа. И оба с удовольствием отдавали ей это время, строительный бизнес возводя вместе, постигая все его нюансы и тонкости. Ошибаясь и извлекая из ошибок полезные уроки, а не взаимные бессмысленные упреки. Вместе радуясь каждой, самой крошечной виктории, неизменно поддерживая друг друга. Словом. Взглядом. Улыбкой. Любовью. И вот из крохотного скромного «домишки» бизнес четы Мин вырос за пару десятилетий до приличного размера симпатичного, с надежной железобетонной репутацией многоэтажного «здания». И Юнги вырос тоже, так и оставшись единственным ребенком в семье. Любимым и любящим. Не обделенным вниманием, теплом, заботой: как бы ни были заняты Донин и Донсу, для сына время старались находить всегда. И совместные будничные ужины, и субботне-воскресные завтраки, и непременный семейный отдых хотя бы раз в году, и поездки, походы, прогулки – все это было незыблемыми семейными традициями. И, конечно, и всенепременно, совместная покупка новогодней елки, которую папа, отец и сын тоже неизменно наряжали вместе до того момента, пока девятнадцатилетний Юнги не поступил на факультет инженерии Сеульского национального университета и не отбыл из Тэгу в столицу Южной Кореи. Уют небольшого семейного особняка. Чудесное новогоднее настроение. Запах свежей хвои. Аромат мандаринов, которые так любит все семейство. Отец. Папа. Сын. Вместе и рядом. И в новогоднюю ночь тоже. Даже повзрослев, Юнги-подросток не изменял этой традиции – встречать Новый год дома, пусть и уходил потом отрываться с друзьями в какой-нибудь клуб. И годы спустя тепло, радость этих семейных праздников помнил и ощущал душой и телом. И, контрастом, особенно остро, болезненно в декабре спустя два года после завершения университета. Он заранее предупредил тогда друзей, что уедет в этот раз к родителям. Он весь ноябрь сидел, почти не поднимая головы, над сложным проектом, чтобы успеть закончить к двадцатым числам декабря. Вернуться и впервые за шесть лет провести Новый год в Тэгу. Отдохнуть от рабочей суеты, от казавшегося перспективным, но неудавшегося – «извини, Юнги, я встретил другого» – романа, возобновить семейную традицию совместной покупки и украшения елки. И пофиг, что ему двадцать пять. Он архитектор. Достаточно уверенно стоит на ногах в профессиональном и финансовом плане. Варится, хоть и без особой охоты, в семейном бизнесе. Является совладельцем небольшого, но раскрученного им же и его друзьями архитектурного бюро. И этим детищем гордится, и здесь предпочитает реализовывать все свои знания и таланты. Но до сих пор советуется с отцом и папой там, где ему важно услышать их мнение. Потому что оно никогда не бывает навязчивым и, что особенно приятно, нередко совпадает с его собственным. Или не совпадает. Но окончательное решение Юнги всегда принимает сам. И шишки в случае чего принимает тоже. И да, он очень любит своих родителей. И скучает по ним порой не как взрослый мужчина, но как мальчик маленький. И любит, приехав домой, положить иногда голову на ноги папы, и чтобы тот гладил его мягко по густым черным волосам, по лбу белоснежному. И Юнги рано или поздно непременно начинает густо-тягуче рокотать, жмуриться от удовольствия. А папа смеется, щелкает свое чадо взрослое по носу легонько и говорит, что ласкать подобным и не только образом Юнги давно уже совсем другой омега должен. Его омега. А Юнги папу обнимает, пожимает плечами, и то со смешком, то с грустинкой: – Да я не против, па-а-а-а... Только не складывается пока. А что, внуков уже хочется? – Хо-о-о-о-чется, – дразнит в ответ, а потом сам с неизменной грустью, с укором каким-то себе. – Гештальтик-то не закрыт. Ты у нас один. Но у тебя детишек, надеюсь, будет много. А я обещаю быть самым заботливым и терпеливым дедушкой. Отец подходит. Целует мужа. Обнимает сына. Смеется. – А я торжественно клянусь заслужить звание лучшего деда. И тоже очень жду внучат. Но у нас с твоим папой, – смотрит на Донсу лукаво, говорит чуть вкрадчиво, – еще одна причина есть мелких альфочек и омежек дождаться. Юнги брови уводит вверх на мгновения, смотрит выжидающе-заинтересованно. – Ты от семейного бизнеса все норовишь оторваться. Бюро на первом месте. А ведь вся наша семья пока – ты, я и папа. Давай уже, сынок, обрадуй нас молодой кровью – будущими управленцами семейного дела. Или, – вздыхает, – просто обрадуй. – Торжественно клянусь, – кивает, руку к груди прикладывает, говорит нарочито торжественно. Смеются все, на уютную светлую кухню отправляются, и там за фирменным, со сладкой красной фасолью, пирогом Донсу общаются еще очень долго. В родительском доме молодому альфе хорошо и спокойно. Рядом с отцом и папой он уходит ненадолго из внешнего мира с его каждодневной суетой и проблемами, требованиями и обязательствами. Нет, Юнги не превращается в маленького мальчика, но, оставаясь взрослым, острее чувствует родительские тепло, любовь, заботу. И волнение. И ценит теперь все осознанно, и принимает с благодарностью. Если кто-то думает, что подобные чувства и эмоции выдают в нем инфантила и папенькиного сынка, это не проблемы Юнги, но тех идиотов, которые считают любовь признаком слабости. И не могут почувствовать, сколько уверенности она придает, со сколькими проблемами помогает справляться. Юнги в сентябре последний раз был в Тэгу. И на Новый год обещал приехать. И с родителями встретить праздник. Отец и папа так радовались тогда. А потом, в первый зимний день, прохладный, прекрасно-солнечный, ясный – звонок. Отец слишком спокойным голосом приехать просит. Срочно. На вопросы не отвечает поначалу, только дыхание в трубке слышно. Дрожащее, рваное. А потом голос срывается: – Папа заболел… И Юнги срывается тоже. Домой. Не зная еще ничего, но понимая, что все серьезно очень. И уже дома от Донина узнает, что папа почувствовал себя плохо почти сразу после последнего отъезда Юнги в Сеул ранней осенью. Что диагноз поставили быстро. Что родители не хотели расстраивать сына, надеялись – папа справится, болезнь отступит. Но лечение не дало результата. И не даст. Донсу перевели под наблюдение врачей паллиативной помощи и отправили домой. Умирать. Дальше тянуть было некуда. Дальше нечестно было перед сыном. Донсу стоял на пороге вечности и уйти в нее хотел на руках любимых альф. Тех, кто всегда был смыслом его жизни, для кого он был лучшим мужем и папой. Что переживал Юнги в эти дни? Умирал тоже. От эмоциональной боли, от безвозвратности происходящего, от собственного бессилия. Он почти все время проводил с Донсу. И на улицу, в их маленький, по-зимнему голый садик, выводил ненадолго, и готовил ему теперь легкие простые блюда. У папы же и научился в свое время. Да и вообще любил готовить. Аппетита у Донсу почти не было, как и сил кушать. Но он старался, съедал хоть немного, чтобы так порадовать Юнги. И благодарил тихонечко, слабо улыбаясь. Говорить громко, как и говорить вообще, все меньше сил оставалось. А потом Юнги укладывал папу на диванчик в гостиной, голову его клал себе на колени и гладил мягко, нежно по отросшим немного после «химии» волосам. Как гладил совсем недавно его папа. И Донсу ловил сильные длинные пальцы сына своими иссохшими. И целовал, и глазами целовал тоже. А Юнги руку перехватывал, и гладил папиной ладонью свои волосы, щеки. И горячие слезы, которые не мог удержать, снимал ею тоже. Донин приходил, устраивался рядом. Он на работе проводил теперь всего по несколько часов. Муж засыпал, а сын и отец сидели молча рядом, пряча друг от друга взгляды, наполненные отчаянием и болью от того, что приближалось неумолимо. А потом, казалось, случилось маленькое чудо. За четыре дня до Нового года папе стало лучше. Утром он сам умылся и даже принарядился. Медленно дошел до кухни, где хлопотал, готовя завтрак, Юнги, а Донин чай заваривал. – Папа, почему не позвал нас? Юнги заволновался, но и обрадовался, и улыбнулся робко. Подошел, подхватил Донсу под руку, вместе с отцом довел до небольшого удобного кресла. Папа позавтракал с большим, чем обычно, аппетитом. Улыбнулся мужу и сыну ярко, искренне. – Помните, какой день сегодня? Юнги задумался и не сразу смог ответить: у него сейчас все дни слились, кажется, в один бесконечный, тревожный, тяжелый. – Двадцать шестое декабря, любимый, – Донин среагировал сразу. – Четыре дня до Нового года, мальчики. А значит?.. – замолчал, глядя внимательно-выжидающе на мужа и сына. Юнги вздрогнул, брови на мгновения ушли вверх, а потом промолвил-спросил неуверенно: – Время покупать елку? – Донсу кивнул. – Я съезжу на базарчик, пап. Прямо сейчас. А потом украсим ее вместе? Папа улыбнулся, перевел взгляд с мужа на сына: – Непременно. Вместе. Как всегда почти было. Как никогда не будет больше. Все трое понимали это. Но убегали сейчас от неизбежного, тщетно стараясь забыть. Молодой альфа вернулся домой как никогда быстро. Хотя елку они с родителями всегда выбирали долго. Шутливо спорили, советовались, оценивали, чтобы потом красивое, густое, свеже-ароматное деревце с елочного базарчика в их гостиной заняло место. Но сейчас Мин Юнги на базарчик пришел один. И не с кем было смеяться, шутить, спорить. Он купил первую предложенную елочку. Не слишком большую, источавщую восхитительный хвойно-смолистый аромат. Продавец, глядя на грустного молодого альфу, искренне пожелал ему чудесной новогодней ночи и самого счастливого Нового года. Юнги лишь кивнул в ответ: болезненный спазм сдавил горло, слезы ручьем полились из глаз. Молодой мужчина опустил голову, кивнул и поторопился к машине. По пути заскочил еще на небольшой рыночек, купил ароматных мандаринок. Таких, как любил папа: не очень больших, с тонкой нежной кожицей. И заторопился домой. Отец уже приготовил и установил в гостиной на традиционном месте кадку с водой и теперь сидел на диванчике рядом с мужем, который снимал крышку с кофра, где хранились новогодние украшения. Юнги примостился рядом, прижался к папе. Тот доставал из короба наугад игрушки, клал на небольшой столик перед диваном. И маленькое семейство каждой радовалось, как встрече с добрым старым другом, с которым не виделось давно. И вспоминало, когда и как появилось на очередной семейной новогодней елочке то или иное украшение. Но вот Донсу извлек из кофра маленький, сильно потускневший от времени темно-синего стекла паровозик. Юнги помнил эту игрушку столько, сколько себя самого, но ни разу до нынешнего вечера не полюбопытствовал почему-то, когда и как родители купили это украшение. И вот, наконец, спросил. А Донсу с мужем переглянулся. Столько любви и нежности во взгляде. И столько боли и с трудом сдерживаемых слез. Папа вздохнул, собрался с силами и рассказал сыну, что эту игрушку много лет назад ему, шестилетнему, вместе с признанием в любви подарил в новогоднюю ночь маленький альфочка, его сосед. А Донин потянулся к исхудавшей бледной щеке мужа, провел по ней ласково, улыбнулся дрожащими губами: – Мой прекрасный омега. Ты с самого детства был покорителем альфьих сердец, а достался мне. – Тебе, любимый. И никогда не пожалел об этом. И не пожалею, – Донсу поцеловал мужа в ответ, обнял. И оба замерли ненадолго, думая безмолвно в унисон, что любой их поцелуй может быть последним. Но не сейчас еще. Все-таки не сейчас. – Папа, отец, люблю вас очень, вы самые лучшие у меня, самые любимые, – Юнги встал, наклонился, обнял обоих, а потом трое руки переплели, замолчали. И никто не спешил разрывать этот семейный круг, наполненный хрупким теплом и крепкой любовью. И слезами, и ожиданием. Донсу первым отстранился, опуская голову, а за ним и муж, и сын. И глаза всех троих блестели влажно. – Давайте наряжать елочку, – омега поднялся сам, но с видимым трудом, и его паровозик занял свое место на одной из густых лапок. А потом и Донин, и Юнги подключились. И время ненадолго будто повернулось вспять. И улыбки, пусть неяркие, и смех, пусть негромкий, и споры-разговоры, где лучше повесить ту или иную игрушку, и как расположить гирлянду с множеством крохотных огоньков, чтобы они не затерялись между лапок. Только омега почти все время сидит на диванчике, а альфы хлопочут у елочки. А потом Юнги приносит из кухни огромную вазу с мандаринами, ставит на небольшой столик. И в прекрасный остро-хвойный запах вплетается яркий задиристый цитрусовый. Два неизменных аромата любимого семейного праздника. Верхний свет в гостиной теперь выключается, гирлянда работает. Разноцветные задорные огоньки сияют-переливаются на елочке. И трое снова молчат. В реальность возвращаются. И снова Донсу говорит негромко: – Прекрасная у нас традиция. Эти чудесные минуты вместе. С самыми любимыми. – Подарков вот только не купили, – Юнги хлопает себя по лбу, смотрит смущенно на родителей. – Пап, чего бы ты хотел? Донсу вздыхает, закусывает губы: – Я бы хотел… Я хотел украсить елку вместе с вами. Так что свой подарок получил. И ты, сынок, свой получишь от меня прямо сейчас. – Нет, пап, ты сам знаешь, я терпеть не могу, когда мне что-то заранее дарят. До Нового года еще есть время. – Я не знаю, есть ли оно у меня, – папа говорит спокойно, ровно, но слезы, которые стоят в глазах, дают отцу и сыну понять, что подлинно стоит за этим спокойствием. Донсу ни разу, намеками ли, в открытую, не говорил о том, как немного ему осталось. Не сетовал, не проклинал судьбу, не жаловался. И лишь оставаясь ненадолго в одиночестве давал волю слезам, ропоту на судьбу, тяжелым мыслям. А сейчас заговорил о том, что было важно для него: – Сынок. Так уж сложилось, что мне не удастся увидеть твоего будущего мужа, и с внучатами я не смогу повозиться. С Небес буду смотреть на всех вас и радоваться, – запрокинул голову, сглотнул, утер кончиками пальцев слезы, что струились по иссохшей, тоньше пергамента ставшей коже. – И все-таки я очень счастливый омега. Я всю жизнь был любим. И сам любил… люблю очень. Тебя, твоего отца. Конечно, у нас с Донином без ссор не обходилось, и непростые моменты были в жизни. И ошибались мы тоже. Не бывает без этого ни в любви, ни в семье, ни в бизнесе. Но вместе мы со всем справлялись рано или поздно. А еще умели признавать свои ошибки и исправлять их, если было возможно. И прощать. Другу другу. Себе. Папа замолчал, откинулся на спинку кресла, вздохнул, набираясь сил: – Я верю... Я очень надеюсь, что вы со своим омегой проживете долгую счастливую жизнь. Но и в самой счастливой не обходится без ссор, обид, ошибок. Пусть у вас их будет как можно меньше. Но если и будут – а ты у меня мальчик прямолинейный, часто рубишь с плеча и можешь иногда, пусть и невольно, ранить словом, – учись просить прощения. Учись прощать. Не торопись в словах и решениях. Это и избранника, возлюбленного твоего пусть касается, и работы, и дружбы. А вот это, – папа протянул сыну небольшой сильно потертый сафьяновый футлярчик, – подари, пожалуйста, своему любимому омеге. Тому, с кем точно решишь судьбу связать. Просто на счастье подари. Носить не обязательно. Юнги взял протянутый футляр, отщелкнул старинную, сильно потускневшую от времени желтую застежку. На ветхом сиреневом бархате лежало простое, но изящное колечко белого золота. Тоненький круг венчал небольшой светло-серый бриллиант прекрасной огранки. Даже в неярком сейчас свете гостиной он мерцал-переливался серебристо-серым, серо-голубым и сияющим жемчужно-серым оттенками. – Твое колечко, папа? То самое? Семейная реликвия? Подарок дедушки, твоего папы? Донсу кивнул. – Все так. Согласно многовековой семейной традиции накануне нашего с Донином бракосочетания мой папа передал его мне. Оно именно старшим ребенком-омегой наследуется. И на свадьбе, чего тоже требует традиция, кольцо украшало средний палец моей правой руки. Так что обручальному оно не помеха. Надетое в день свадьбы хотя бы ненадолго, кольцо делает брак счастливым и крепким. Единственным. И все поколения моих предков, о которых я знаю, тому подтверждение. Но сейчас традиция в каком-то смысле нарушается. Потому что у меня нет ребенка-омеги. Но будет... У тебя будет муж... Передай ему колечко вместе с моим благословением. Береги, люби и уважай своего омегу, как твой отец берег и любил меня... Тогда сынок, – папа улыбнулся лукаво, а потом засмеялся так искренне, звонко, – никакое колечко не надо будет. Но, – брови ушли вверх, Донсу перешел на заговорщицкий шепот, – сам понимаешь, традиция. Трое в тот вечер долго еще сидели рядышком, любовались елочкой, вспоминали прошедшие новогодние ночи и просто смешные события прошлого. И Юнги рассказывал о новом крутом проекте, за который планировал взяться в январе, и обещал отцу и папе больше внимания уделять небольшому сеульскому офису их строительной компании, которую курировал сейчас переехавший пару лет назад в столицу коллега и близкий друг отца Ким Минхо, отец Намджуна. А потом папа с удовольствием съел несколько мандаринок, купленных Юнги. И сам дошел до спальни, и обнял сына так крепко, как мог. А Юнги заключил его, худенького, иссохшего, в осторожные объятья, поцеловал. – Люблю тебя, пап. – И я тебя, сынок. Сегодня был чудесный вечер. – Точно, чудесный. А на завтрак что приготовить? – Я бы съел блинчик с мандариновым джемом. – Без проблем. И спокойной ночи. Юнги проснулся ранним утром, отправился на кухню, напек целую горку ароматных блинчиков. Все они остались нетронутыми: папы не стало ночью. Он ушел тихо, во сне. Новый год отец и сын провели вдвоем. В пустой полутемной гостиной. Где не было веселых разноцветных огоньков и старых хрупких елочных украшений. И елки не было тоже. Альфы вынесли ее в тот день, когда лишились мужа и папы. Только синий тусклый паровозик стоял на маленьком столике и бутылка виски, и два снифтера. И Донин оплакивал свою потерю. И сын успокаивал. И Юнги не сдерживал слез. И отец обнимал, и гладил по голове, бормоча слова утешения, кажущиеся бессмысленными и совершенно бесполезными сейчас. Их семья никогда уже не будет прежней. Не будет встреч втроем и уюта этих моментов, устроить которые только омеге, их папе и мужу, было под силу. И особым теплом, и светом наполнить уже одним только своим присутствием. И ласковым голосом, и чудесным смехом, и мягкой улыбкой. И Юнги не поноет, не пожалуется папе, как делал когда-то. Не услышит слов поддержки или совета осторожного, или чего-нибудь юморного в тему, что заставляло посмотреть на проблему под другим углом, уменьшало ее значимость и сложность. И вот, елку они тоже не купят и не нарядят больше вместе... Так много отвратительно-несправедливых "никогда" пришло в их жизнь со смертью папы. И как принять их и новую жизнь, в которой не будет Донсу? Время. Только оно, оба понимали это, могло сгладить боль потери. И работа, в которую отец и сын ушли с головой после Нового года. И частые созвоны. И более частые встречи. Юнги помогали справляться еще и лучшие, самые лучшие в мире, друзья – Намджун и Хосок. И младшенький, сокурсник, а потом и коллега, «крошка» Гук, который, еще будучи студентом, перерос своего хена на голову, а плечи благодаря усердным занятиям в тренажерном зале накачал в полтора раза больше, чем были, тоже тренажеркой выдрессированные, умеренно-мускулистые миновы. Юнги, само собой, держится. Переживает горе молча. Но нет-нет, да и прорвет его на тихий скулеж да на скупые слезы. И мелкий уже тут как тут. У них кабинеты отделены перегородкой из прочного непрозрачного стекла, но та не под самый потолок уходит. А у Гука слух, как у зайца, наверное. Взрослый альфа всхлипнул пару раз – младший тут как тут. А потом и Намджун появляется. И, вроде как, парни заглянули просто рабочие моменты перетереть, а на самом деле выяснить аккуратно степень душевного мрака, в котором пребывает сегодня хен, и, по-возможности, его развеять. Словами, объятьями. Чайно-кофейной паузой. Чонгук, добрая душа, когда Юнги находился еще в очень тяжелом эмоциональном состоянии, услышав очередные, плохо сдерживаемые хеновы всхлипы, вошел в кабинет. И, движимый сугубо дружескими чувствами, подхватил обалдевшего Юнги на руки, потащил к дивану и уселся с ним, прижав к себе крепко и баюкая, точно маленького. А потом еще и по волосам начал гладить. Как Донсу. И сам, глядя на покрасневшие, опухшие глаза хена, тихонько завыл. – Гук, ты что творишь? – Юнги отмер, глянул на мелкого с непередаваемым удивлением. – Забочусь, хен. Утешаю, как могу. Потому что тяжело тебя таким видеть, потому что мне плохо, когда плохо тебе, ты же мой друг, – всхлипнул младший, и на кончике его носа повисла внушительных размеров слеза, а много маленьких покатилось из огромных темных глаз. И Юнги, который вознамерился было немедленно освободиться из крепких объятий, по сути, дружеских, но еще и альфьих, в которых крайне неловко себя в связи с этим чувствовал, после таких искренних слов и переживаний вжался головой в мощный гуков торс и тоже заревел. Теперь уже в голос. И появившийся в дверях Намджун столбом замер поначалу, застав такую горькую картину. А потом машинально кажется достал из нагрудного кармана легкой рубашки свой носовой платочек, растряс его основательно и двинул с густым утешительно-ободряющим рокотом к обоим альфам. Юнги и Гук перестали реветь и обниматься, подняли на Джуна глаза, а потом Мин пальцем указал на ткань в руках Кима: – Нами, признавайся, ты у кого простыню спер? И, главное, зачем? Трое замерли, потом переглянулись, улыбаясь, и рассмеялись, наконец. Юнги покинул гуковы объятья, Намджун устроился на диване около Мина. – Эх, хен, неблагодарная ты личность. Я же забочусь. Утешаю, как могу. Потому что тяжело тебя таким видеть, потому что мне плохо, когда плохо тебе, ты же мой друг, – проворчал Джун, и глаза его увлажнились, и прозрачная капля зависла на носу. – Нами, вы с мелким слова утешения заранее репетировали? – вздохнул, улыбнулся неярко, пока Намджун глазами хлопал. Потом притянул к себе крепко обоих альф. – Спасибо, Гук. Спасибо, Джун. За поддержку, за слова. С вами, с Хоупом я непременно справлюсь быстрее. – Уф-ф-ф-ф... – громкий, с явным облегчением выдох, раздался у двери юнгиева кабинета. – Я ждал и дождался. Думал, вдруг не вспомнишь про меня. – Хос? – Юнги глянул с удивлением. – Ты-то что здесь делаешь? Как это, не вспомню? – Просто, – глянул на Намджуна, – мимо проезжал. Дай, думаю, загляну. А заодно приглашу господ архитекторов в кинокомнату сегодня вечером. «Начало» Нолана, «Паразиты» Джунхо, «Джанго освобожденный» Тарантино. Ну и немного твоего любимого односолодового Ardbeg, Юнги. И не спорь. Тебе надо хоть ненадолго отвлечься. И от мыслей тяжелых, и от работы. – Хосок... – Юнги напрягся и приготовился возражать, но друг перебил. Сказал серьезно, уверенно: – Ты не оскорбишь этим память своего папы, Юнги. Не думаю, что твое затворничество, слезы и боль – то, чего хотел бы для тебя Донсу-ним. И уж если на то пошло... Я... Мы... Намджун позвонили Донину-щи, спросили, можем ли мы устроить тебе такой вот спокойный, уютный вечер для эмоциональной разгрузки. Он очень обрадовался. И благодарил. Не веришь – можешь сам набрать господина Мина. Юнги смотрит с благодарностью на друзей, но слезы на глазах опять закипают. Парни подходят и в круг берут, и обнимают поочередно. И легче становится. И не так болит, не так ноет внутри. – Я верю, конечно, верю... И пойду с удовольствием. Спасибо... За помощь, за терпение... За просмотром любимых фильмов, сдобренным толикой хорошего алкоголя, общей дружеской болтовней, обсуждением очередных удачных романтических похождений Чонгука и не менее удачных геройских рабочих подвигов Хосока, вечер пролетает незаметно, и настроение Юнги ощутимо улучшается. Альфа, конечно, все больше слушает, но и улыбается тоже несравнимо больше обычного. И обещает в следующие выходные отправиться с друзьями в Seoul Land, на лыжах покататься. А Намджун сообщает, что взял четыре билета в Национальный театр Кореи на балет "Спящий красавец", втолковывая взгрустнувшим от такой новости альфам, что главный художник-декоратор этого спектакля победил недавно в крутом международном конкурсе. Так не вдохновятся ли друзья на новые интересные идеи, насладившись не только балетом, но и его атмосферными декорациями. Хосок, на которого классическая музыка и танцы навевают всегда одну лишь скуку смертную, напоминает весьма прямолинейно, что он не архитектор, а офицер полиции, и ему в театре вдохновляться нечем. И его последний туда визит ничем хорошим не закончился. Так зачем же искушать судьбу. Уж лучше он в какой-нибудь клуб отправится и сам оторвется на танцполе. Чонгук, которого балетно-эстетические перспективы тоже совершенно не устраивают, считает вопиюще несправедливым тот факт, что Хоби-хен сейчас может от театра отмазаться и укатить без хубэ на всю ночь в NB2. Посему гаечки в умной гуковой голове крутятся с бешеной скоростью, а прочная цепочка, на которую он посадит сейчас старшенького и притащит на балет, начинается в прошлом и тянется в настоящее: – Хоби-хен, – Чонгук смотрит на Хосока невинным взглядом, в котором невидимые черти крутят фуэтэ на бешеной скорости, и голосом таким же выдает, – а помнишь, год назад мы ходили на «Тоску» Пуччини? Ты тогда заснул и захрапел на весь зрительный зал уже в первом действии. И мы разбудить тебя никак не могли, и извинялись перед зрителями за твои рулады офигенные. Намджуну капельдинер в антракте еще выговаривал, что тебя, красавца такого, альфача брутального, который перехрапел весь оркестр, не на «Тоску» надо было вести, а на «Спящего красавца». И ты тогда всем нам слово альфы дал, что на этот балет сходишь. И не заснешь. Если бы взгляд в буквальном смысле мог заставить молчать, Гук заткнулся бы на ближайший год. А так – без вариантов. Хосок-то про обещание, которое он спросонья пробубнел друзьям невнятно, помнил, но очень надеялся, что они за столько времени о нем забыли. Все, что ему остается, вздохнуть тяжело, кивнуть в знак согласия и хотя бы мысленно надрать жопу мелкому остропамятливому засранцу, надеясь, что такой случай предоставится ему в реальной жизни. Впрочем, поход в театр не так уж плохо проходит. И музыка изумительная, и балетная труппа восхитительная, и декорации выше всяких похвал. И сосед справа от Хосока оказывается очень приятным омегой, который не прочь продолжить общение с альфой и вне театральных стен. Но, главное, Юнги, неожиданно для друзей и для себя, как мальчишка, с удовольствием погружается в волшебную романтическую атмосферу сказки на пуантах. И улыбается то ярко, то мечтательно, и аплодирует, и даже губы складывает трубочкой и чуть вперед подается, когда молодой король целует юного прекрасного принца, пробуждая его от сна для любви и счастья. И после спектакля он как никогда оживлен, разговорчив, улыбчив. И друзья, что привыкли видеть хена таким поникшим, молчаливым, грустным, радуются за него. И даже Хосок говорит, что легко готов пойти на балет и оперу, и вообще куда угодно, если Юнги снова будет улыбаться. А Гук просто обнимает молча, крепко, но бережно. И не отпускает, словно в объятьях хочет уберечь от боли и тяжелых воспоминаний. А Намджун улыбается мягко, ободряюще одними губами, но ямочки свои непременные все равно обнаруживая. Глаза дракона – взгляд ангела, и в нем мягкость, сострадание, понимание. Он довозит Юнги до дома, но старший альфа не спешит теперь покидать машину. Не спешит домой. В пустую темную квартиру, где после чудесного вечера одиночество и тоска будут чувствоваться еще острее и болезненнее. Вместе с тем Юнги думает, что не хочет вновь казаться слабым. Друзья и так слишком часто видят его таким в последнее время. Не хочет напрягать, заставлять волноваться. Мало они с ним возятся, как с ребенком малым? Он мнется, вздыхает, тянет улыбку из себя. Такую неискреннюю, не сравнимую с той, что еще час назад на губах сияла. Дверь приоткрывает, напуская в теплый салон машины прохладного зимнего воздуха: – Спасибо за чудесный вечер, Нами. – Он был таким еще час назад, Юнги, а сейчас ты опять грустишь, – в полутемном салоне машины Намджуну не надо видеть потухший взгляд друга, достаточно голос услышать, чтобы понять, что хен снова хандрит. – Прости, Намджун. Я, наверное, надоел вам. Но я сам не думал, что будет так тяжело. Так тоскливо... Намджун делает упреждающий жест рукой, говорит торопливо, без капли раздражения: – Юнги, ну, ты скажешь тоже, надоел. Мы же друзья и готовы поддерживать тебя столько, сколько это понадобится. Пока ты не выплачешь свое горе. Пока тоска вот эта тяжелая по Донсу-ниму не превратится в светлую печаль. – До того, как ушел папа, я никогда не страдал от того, что один живу. Тишина не то что не раздражала, радовала, расслабляла, давала возможность отдохнуть полноценно. А сейчас она лишь угнетает, давит, мучает. – Хен, – Намджун вздыхает тихонько, говорит осторожно, уверенный, что Юнги полыхнет. – Я, парни, мы всегда рядом и поддержим. Но, только не сердись , пожалуйста. Мы все считаем: хорошо бы тебе сейчас попытаться новые отношения завести. А Юнги, к удивлению Намджуна, не сопротивляется нисколько и даже смеяться начинает: – Знаешь, я сегодня королю из балета даже позавидовал. И тоже не возражал бы найти своего красавца. – Юнги, – Намджун смотрит с мягкой понимающей улыбкой, – найдешь ты рано или поздно своего принца, поверь. И семья будет, и детишки. – Где, Джун, как? Пара ведь по щелчку не появляется, ее всю жизнь можно прождать. – Можно прождать, но ведь и искать никто не запрещает. Король, кстати, искал. Вот пройдут положенные сто дней траура, и ты можешь снова попробовать. Тем более, у Чонгука и Хосока есть тысячи способов и мест для знакомства. И они обещали найти еще столько же, только бы ты нашел себе омегу. Юнги кивает и снова смеется: – Способы и места есть, вот только отношений стабильных ни у Хоби, ни у Гука нет. – По крайней мере, парней точно не упрекнешь в бездействии, – Нами сияет, замечая улыбку Юнги, и по плечам хена ободряюще-мягко хлопает. А Юнги подается к Намджуну, обнимает: – Спасибо, Джун. Спасибо, друзья... *** Друзья. С Хоби и Джуном они с детства вместе. Росли, взрослели, учились. Всегда делили на троих радости и проблемы, победы и поражения. Доверяли и хранили сокровенные мысли, чувства, переживания. И в Сеул уехали вместе. Только Хосок поступил на юрфак Университета Ёнсе, а Намджун и Юнги на инженерный Сеульского национального университета. Там познакомились с Гуком, который учился на два курса младше. Чон Чонгук, сын заместителя декана, на престижное отделение дизайна и архитектуры факультета инженерии дорогу себе, вопреки популярному среди однокурсников мнению, проложил отнюдь не протекцией и заботами отца, но талантом и усердием. И долгоиграющим, лишь набирающим с годами силу интересом к своей профессии, появившимся задолго до того, как маленький Чон услышал впервые слово "дизайн" и познакомился с его значением. А началось все, пожалуй, в тот момент, когда пятилетний Чонгук с помощью гуаши перекрасил свою, желтого цвета кроватку, в белую. И дело было даже не в том, что юному альфе проснувшаяся вдруг сущностная гордость в цыплячье-омежьего цвета кровати спать не позволяла. Просто в комнате, где все было выдержано в голубых и синих тонах, она смотрелась, по мнению Чонгука, совершенно неуместно и несимпатично. Отец альфочки, профессиональный дизайнер, архитектор, тогда еще аспирант, начинающий преподаватель факультета инженерии, первым обнаружил перепачканного гуашью, очень довольного сына, который объяснил ему причину активных покрасочных работ. Лиён был приятно удивлен и полностью согласен с доводами любимого чада. Сам он тоже купил бы белую, очень подходящую по колористике кроватку. Но его любимый супруг уперся рогом: мол, только нежно-желтый создает уют и тепло в детской. Лиён, скрепя сердце, согласился. А вот Гук, едва подрос и смог оценить – категорически отверг. И ошарашенному папе обстоятельно разъяснил все свои доводы. В результате ему была куплена небольшая белая кровать и белое же покрывало в придачу. И чуткая гукова душа временно успокоилась. Лиен же впервые высказал шутливо мнение, что сын смог бы когда-то пойти по его стопам. На деле все к тому и шло. Ибо юный альфа в школе по большей части предпочтение отдавал творческим предметам. На остальные забивал болт или учился вполсилы. У Чонгука, например, с английским не очень складывалось, и с учителем английского поэтому не очень. Зато преподаватель рисования и изобразительного искусства господин Бан в восторге был от успехов юного альфы. Да, Гук не мог, как некоторые его одноклассники, свободно, бегло, легко рассказать, например, о Лондоне. Зато из воскового пластилина лепил отменно фигурки британских гвардейцев в смешных медвежьих шапках. Используя белый картон, построил небольшой макет Букингемского дворца. И копии десятка витражей Вестминстерского аббатства с помощью кальки, плотной бумаги и красок создал настолько превосходные, что Бан-ним около кабинета рисования устроил персональную выставку работ талантливого ученика. Преподаватель английского, Цхай-ним, который и в Лондоне, и в самом аббатстве бывал не раз и не два, не мог не оценить мастерство своего ученика. Но промолчал, не желая признаваться себе, что в нем одна лишь зависть говорит сейчас. Ибо собственный ребенок господина Цхая в учебе, увы, вообще не блистал. А Чон Чонгук, определенно, с такими задатками мог со временем стать отменным дизайнером, архитектором, строителем, тогда как будущее собственного отпрыска учителю английского представлялось далеко не столь радужным. Поэтому и недостающие Чонгуку двадцать баллов для того, чтобы альфа мог войти в число хорошистов класса, Цхай не добавил, лишь сухо предложил активнее налегать на английский. Оптимист Гук тихонько послал препода в пешее любовное: сдавать иностранный на профильные факультеты Чону все равно не требовалось. И принялся из бумаги и картона создавать очередную копию, теперь уже Тауэрского моста. Параллельно Гук пристрастился к урокам труда, где можно было строгать, пилить, вырезать. И в старших классах школы до эстетического оргазма и скупых слез довел не склонного к сантиментам, крайне сдержанного на эмоции трудовика, когда за несколько месяцев, пусть и не без его помощи, вырезал из куска дерева подарок папе на юбилей: симпатичнейшую шкатулку на резных изящных лапках. Украсил ее замысловатыми узорами, покрыл лаком. И имя свое покрыл – славой: взял первое место на городской олимпиаде среди школьников в секции "Трудовое обучение". В пятнадцать шилопопый обаяшка Чонгук отправился на первое свидание и заодно на курсы дизайна интерьеров для начинающих. И свою комнату сделал отныне объектом собственных экспериментов. Реже – скромно-любовных. В основном же – творческих. И по большей части глобальных. В разное время она напоминала вычурный зал дворца в стиле барокко, примеряла роскошный минимализм стиля лофт и скромность, и простоту жилища самурая. После того, как восемнадцатилетний Чонгук влюбился до потери сознания в омегу Кихо, поклонника популярной корейской k-pop группы "Purple" и фиолетового всех оттенков, а потом и провел с ним свою первую, феерично-прекрасную, не одним оргазмом завершившуюся ночь любви, стены в комнате приобрели оттенки от нежно-сиреневого до насыщенно-фиолетового. Кто вообще сказал, что цвет любви сияет алым? Романтичный и изобретательный Гук нашел иную колористику. И так признался в любви парню, с которым лишился, наконец, крайне обременительного для себя, долгоиграющего статуса "девственник". В качестве памятного подарка альфа преподнес своей пассии букет из семи разноцветных микрофонов, соответствующих тем цветам, что были у мемберов"Purple". И обеспечил себе, кажется, во всех смыслах любовь до гроба. Но мало ли что кому кажется. Феерично-фиолетовый роман Чонгука закончился, по обоюдному согласию обоих, вместе с окончанием школы. А отец и папа, подуставшие за три года не столько от бесконечного ремонта, который сын вел у себя в комнате, сколько от перманентных грязно-пыльных последствий оного для всего дома, поинтересовались, не захочет ли мальчик свои таланты применить со временем в домах и квартирах других корейских семей? Чонгук, очень довольный, сказал, что совсем не против. И именно поэтому уже подал документы на факультет инженерии Национального сеульского университета. Отец удивился такой подпольной инициативе. И, признаться, не слишком обрадовался ей: Лиён знал прекрасно, что Гук талантливый, умный и очень работоспособный мальчик. И все равно боялся зависти и недружелюбия не только со стороны потенциальных однокурсников сына, но и некоторых своих коллег-преподавателей. Не хотел кривотолков и слухов о том, что на факультете, где он занимает вторую должность, будет с комфортом и, конечно, без напряга учиться под теплым отцовским крылышком Чонгук. Лиён приподнял бровь и поинтересовался с едва слышным раздражением в голосе, почему именно SNU? Ведь можно было другой вуз выбрать, где, опуская все прочее, у Чонгука нет родственников среди руководителей факультета. Гук, в целом, покладистый, неконфликтный, доброжелательный и добросердечный ребенок, взглянул на отца холодно. А потом рукой провел плавно вдоль одной из стен своей комнаты – нежно-фиолетовой, с рассыпанными по ней семью многоконечными звездами, которые парень сам нарисовал на тонкой фанере, выпилил и окрасил сиренево-серебристой акриловой эмалью. Резюмировал льдисто-спокойно: – Мне, отец, до сиреневой звезды, кто и что обо мне подумает и скажет в связи с твоим должностным статусом. Мне одно важно: это самый престижный из подобных факультетов в Корее. И обучение здесь самое лучшее, и специалисты с дипломами SNU востребованы. И вообще не факт, что я поступлю, но попробую непременно. А студентов с фамилией Чон в Корее тысячи. Я о нашем родстве распространяться не намерен. И ты можешь меня со спокойной совестью игнорить в стенах универа. Гук – поступил. Отец – игнорил. Инфа – распространялись: в персональной карте каждого студента пункт об именах и должностях родителей был обязательным для заполнения. Опасения Лиёна частично оправдались: некоторые студенты, как и несколько его коллег-недоброжелателей, полагали, в самом деле, что мальчик так или иначе благодаря протекции Чона-старшего попал на факультет, а так-то ничего из себя не представляет и вылетит после первой же сессии. Чонгук, до которого подобные слухи доходили регулярно, не представлял, каким это образом отец смог сдать за него вступительные по рисунку, композиции и макетированию, да всем вообще предметам, если каждому абитуриенту выдавалась для входа на экзамен специальная биометрическая карта. Вдобавок он не вылетел никуда ни после первой, ни после пятой сессии. А закончив второй курс, поучаствовал еще и в межвузовском архитектурном конкурсе, где вместе с другими участниками представил свой проект и макет детской больницы для небольшого корейского города Квачхон. Компактное, современное, во всех оттенках фиолетового и сиреневого здание – у Гука прошла любовь к Кихо, но не к цвету, на который невольно подсадил его омега, – по форме напоминавшее расправившую крылья бабочку, выглядело эффектно, воздушно, радостно. И, несмотря на холодный оттенок, вызывало теплые улыбки у маленьких посетителей конкурса. Специальное детское жюри именно проект Гука назвало лучшим. Взрослое же – проигнорило полностью. Потом уже, спустя пару месяцев, Чонгук узнал, что председатель жюри его проект зарубил сразу, потому что тот был уж слишком непростым, при этом эстетичным и выполненным на отлично. Так что без участия Чон Лиёна, по мнению председателя, точно не обошлось. Однокурсник-альфа, который донес до Чонгука эту инфу, не удержался, хлопнул парня по плечу, резюмируя: – Гук, ну, вы, в самом деле, с отцом размахнулись. Скромнее надо было быть, все-таки. И вот тут оказалось, что Чонгуку не так уж было плевать на слухи и сплетни. Он на этот проект полгода потратил. И вкалывал над ним самостоятельно все свободное время. И даже перспективный новый роман у него накрылся, потому что омеге Гука хотелось встреч, общения, нежностей. Чонгук же нежно приклеивал к макету-крылу тонкие хрупкие фиолетовые стеклышки, забывая в очередной раз о назначенном свидании. А однажды пригласил своего нового парня домой, попросив подождать пять минут – ему буквально пара штрихов оставалась, чтобы завершить очередной этап работы. Очнулся же через пару часов, когда, в самом деле, все закончилось. И этап, и роман. Альфа, веселый, умный, щедрый, романтичный, всегда с букетом цветов и сладостями приходивший на свидание, очень нравился омеге. Проблема был в том, что Чонгук то переносил регулярно встречи, то забывал о них. Да, он всегда звонил, извинялся, обещал неповторения пройденного. И повторял. Омега ушел. Альфа остался со своим драгоценным макетом. Довел его до совершенства. Был несказанно рад вниманию детей и обескуражен игнором со стороны взрослого жюри. И вот, наконец, получил спустя время объяснение да еще и реплику подлейшую. *** Чон Чонгук, в самом деле, ни разу за время учебы не упомянул, чьим сыном является, да и с учебой справлялся сам. В чем-то лучше, в чем-то хуже. Но – сам. Одногруппники же не то чтобы сторонились Чонгука, но и не подпускали к себе близко. Он видел, как парни сближались, слышал, как кто-то обговаривал между собой походы в клубы и на вечеринки, в кино и на локальные домашние посиделки. И подгребал к той или иной симпатичной ему компании, намекая осторожно, что не против присоединиться. С ним болтали, шутили, смеялись. Иногда просили дать списать конспект или подготовленную для семинара тему. Иногда списывал он сам. Но этим все и ограничивалось. Он по-прежнему оставался сыном заместителя декана, с которым нельзя было стебаться над преподами, обсуждать способы безопасного прогула лекций, смаковать сальные подробности той или иной вечеринки в общаге. Мало ли – сдаст! Гук, между тем, старался как можно реже появляться в районе деканата. Во время редких встреч с отцом в стенах универа пролетал мимо мотыльком или углублялся в разговор с одногруппниками, Лиёна "не замечая". Не реагировал на подколы или тихое, в спину, шипение иных студентов, что любой дурак мог бы учиться и сессию сдавать достойно, имея в родственниках отца-шишку. Особо занудный и принципиальный староста Ан Джоно, который рассчитывал на этой сессии на высшие оценки и повышенную стипендию, но не смог получить ни то, ни другое, при однокурсниках без стеснения заявил Гуку, что его а+ и b+ баллы – заслуга исключительно Лиён-нима. – И что, Чон, побежишь сейчас на меня отцу жаловаться? – спросил громко, высокомерно-насмешливо, намеренно привлекая внимание одногруппников, рассчитывая на их поддержку. Чонгук изогнул бровь, хмыкнул холодно: – Чё размениваться, к ректору сразу пойду, – помолчал. – Мне по барабану, Ан, кто и что обо мне думает. Я поступил сам. И сессию эту тоже сдал сам. А господин Чон, когда узнал, что я документы сюда подал, не один день убеждал меня в том, что это неправильно. Из-за таких, как ты, наверное, и убеждал. А я все думал, что отец ерунду несет, когда говорил, что все мои успехи кто-то будет приписывать ему. А неуспехам будут радоваться. Надо же, иногда полезно слушать родителей. И не слушать тоже. Потому что я рад, что поступил! Чонгук посмотрел на притихших теперь одногруппников. Произнес со всей твердой искренностью, какую смог вложить в слова: – Я не шестерка и не папочкин сынок. И да, родителей не выбирают, хотя мне Небо отличных послало, я ими горжусь и люблю их. Но вот профессию я выбрал сам. И никакие сплетни, упреки и домыслы не помешают мне закончить универ. Те, кто не понял этого, идут на хер. Если я бешу кого-то, постарайтесь пережить это горе самостоятельно, – руки сжал в кулаки. – Обсуждать подобное больше не вижу смысла. Но никому не пожелаю, – сглотнул, кадык дернулся, – оказаться в такой ситуации. А вообще я по-прежнему открыт и для общения, и для дружбы. Альфа замолчал, наконец, губы сжал в тонкую полоску, забросил свой рюкзак на плечи и ушел. Он ждал, до последнего надеялся, что кто-то пойдет за ним. Поддержит, скажет, что верит, предложит посидеть в кофейне какой-нибудь, поговорить по душам, да просто обсудить прошедшую сессию. И Гук непременно повторил бы тогда снова, что он в стенах универа сам по себе, что всего добился сам. Напрасно. Парни повернули в другую сторону. Третьекурсник Мин Юнги, оказавшийся невольным свидетелем разговора молодых альф, сути конфликта целиком не понял. Уразумел только, что этот симпатичный крепкий первокурсник – сын заместителя декана. И огреб, кажется, за что-то не по делу. И вот теперь оправдывается, но понимания не находит. Хотя тон, слова, взгляд говорят о том, что не врет. Ну или врет уж очень профессионально. Юнги подумал догнать и хоть словом поддержать очевидно расстроенного парня, но они не были знакомы даже шапочно. И едва ли молодой альфа стал душу изливать совершенно незнакомому студенту. Мин отправился восвояси, надеясь, что у Чонгука все утрясется. Да если бы. Месяца не прошло – вся чонова группа прогуляла контрольную по сопромату. Вообще, ее отменили за сутки, потому что преподаватель заболел. Но в последний момент прислали замену, о чем деканат уведомил парней в чате буквально за полчаса до начала пары. Чонгук не то чтобы совсем не был готов к контрольной, на b написал бы ее точно. Однако подавляющее большинство одногруппников убедило незначительное, более-менее подготовленное меньшинство прогулять пару и не подставлять группу. И Гук прогулял. А кто-то подставил всех. Рассказал преподавателям об умышленном игноре контрольной. Всем и прилетело. По низшему баллу, дополнительному объемному реферату и сниженной заранее на два балла экзаменационной оценке. Большинство перетерло ситуацию. Кандидатура Чонгука на роль предателя не всем казалась правильной. Но те, кто решил именно так, подкараулили его вечером недалеко от дома и отметелили с душой. Гук не сдал никого из обидчиков, молча отлеживался несколько дней дома. За это время парни, которые не верили, что Чон виновен, выяснили имя истинного иуды. Им оказался студент, у которого с сопроматом совсем не складывалось. Парень рассчитывал задобрить преподавателя ценной информацией и заработать себе на экзамене максимально возможную оценку. Репутация Чонгука была восстановлена. Но сама мысль о том, что кто-то мог усомниться в нем настолько, подкосила изрядно. Он пошел в ночной клуб, наклюкался там в зюзю и вообще не помнил, как очутился дома. С повторно рассеченной губой и свежим фингалом под глазом. Отец, который, разумеется, с самого начала был в курсе всей ситуации, ни одного вопроса ни разу не задал сыну. Хотя чего ему это стоило и как душа болела за ребенка, одно Небо Омегаверсное ведало. Но мальчик свой выбор сделал сам и был предупрежден обо всех возможных последствиях. И вот теперь огребал. Но молчал. И отец не только переживал. Восхищался. Сдержанностью, силой духа! Отсутствием всяких жалоб! Его сын не ребенок уже, молодой мужчина, настоящий альфа. А потом старшекурсники факультета инженерии Мин Юнги и Ким Намджун ночью привезли в особняк Чонов свежеизбитого, вхлам пьяного Гука. Лиён, несмотря на слезные просьбы мужа, и в это раз не стал ни о чем выспрашивать сына. Лишь скупо уточнил утром, что двое студентов, в тот вечер находившихся в одном с Чонгуком клубе, узнали его и отбили у нетрезвых альф, которые требовали почему-то от Чона-младшего угостить их алкоголем, а до того сами угостили парой болезненных ударов. Студенты же выбили каким-то чудом из полубессознательного Гука адрес и довезли до дома. На этом эпизоде приключения Чонгука наконец прекратились. Он сосредоточился на учебе и свел общение с однокурсниками к минимуму, сделав небольшое исключение для тех, кто не считал его предателем. Впрочем, друзей в стенах университета так и не нашел. Да и не искал больше. А потом был тот самый конкурс с детской больницей. И Юнги, и Намджун, которые недавно получили дипломы выпускников и благодаря финансовой помощи родителей открыли собственное архитектурного бюро, увидели на конкурсе чонов великолепный макет. Работа смело могла претендовать на звание дипломной. А уж в том, что взрослое жюри конкурса отдаст молодому альфе одно из призовых мест, не сомневались ни Юнги, ни Намджун, ни сам Чонгук. Напрасно. И вот спустя пару месяцев снова был тот самый клуб. И Чон-младший, который, за неимением возможности высказать членам жюри, какие они ублюдки несправедливые, высказывал, будучи в изрядном подпитии, все то же подсевшему за его столик симпатичному, со смутно знакомым лицом альфе, чья кожа в ярком неоновом свете ламп ночного клуба отливала запредельной, вызывающей белизной. Рассказывал подробно о перекрашенной когда-то кроватке, о витражах и шкатулке, о фиолетовой любви, черной зависти и, заливаясь пьяными слезами, о том, что он не иуда, а просто одинокий студент, мечтавший о дружбе и карьере, но родившийся не в той семье и, прав был отец, не на тот факультет поступивший. И вот, его опять пробросили, а он так старался сделать прекрасный проект. Он в энтомологическом музее все коллекции засушенных бабочек изучил. И на рапсовые поля острова Чеджудо ездил в апреле, потому что рапс цветет именно в этом месяце и там на полях бабочек разных немерено. А ему надо было понаблюдать за ними непременно. Потому что здание детской больницы, макет и проект которого он задумал для конкурса, напоминало по форме крылья летящей бабочки. Он всю душу вложил в эту работу, и дети оценили, и это прекрасно. А члены жюри, архитекторы и дизайнеры, задержались у его проекта ненадолго, пошушукались тихонечко и ушли. И не вспомнили об этой работе ни разу. Сидящий напротив альфа слушал молча, кивал понимающе и вместо соджу подливал теперь Гуку минеральную воду. Тот не возражал: сейчас ему важнее было высказаться, а не напиться. Тем более, что с последней задачей альфа и так справился блестяще. Чон завершил, наконец, свою скорбную речь. Зашмыгал носом, собеседника поблагодарил неоднократно за внимание и, положив руки на стол, совсем было приготовился заснуть. Светлокожего альфу такой расклад, по-видимому, не устроил: он тряхнул Гука как следует за плечи, положил его сильно-мускулистую руку на свое умеренно-крепкое плечо и дотянул кое как студента до машины. А спустя полчаса передал расстроенному папе и грустному отцу, попросив Лиёна уделить ему пару минут прямо сейчас. Чон Лиён поблагодарил Мин Юнги за повторную бережную доставку "мелкого засранца", который, на самом деле, очень хороший мальчик, просто у него период непростой в жизни. А потом выслушал внимательно альфу, пока Чонгук, спящий на диване в гостиной, во сне начал всхлипывать и бормотать что-то про одиночество молодых и маразм старых. Предложение господина Мина Лиёну очень понравилось. Осталось обсудить его с Гуком и надеяться, что тот примет правильное решение. В новом учебном году Чон Чонгук на учебу не явился. Спустя три года с отличием закончил университет заочно. А через две недели после того, как белокожий альфа привез его домой, уже работал стажером-дизайнером в небольшом архитектурном бюро недавних выпускников факультета инженерии Мин Юнги и Ким Намджуна. Своих лучших, спустя год совместной работы, друзей и любимых хенов Юнги и Намджуна...