О!ШUБКА

В раздевалке для стаффа, к счастью, нет никого. Чимин будто в полусне снимает медленно так и не пригодившийся откровенный наряд. И слезы снимает с глаз. И улыбается: забавно – слезы сами по себе, омега сам по себе. Он ведь не плачет, нет! А они, надоедливые, ненужные, текут непрерывно! Мешают, щекочут. Солью своей раздражают нежную кожу. И душу заодно. Потому что, своевольные, без спроса и по ней текут тоже. Чимин берет в руки маленький потертый футлярчик, содержимое которого мечтал надеть, едва закончится этот ужасный вечер. Но теперь омега даже открыть его не может, не имеет права касаться дорогого подарка, который несколько месяцев носил не снимая, даже когда спать ложился. Футляр с семейной драгоценностью надо вернуть Юнги. Теперь ни она, ни альфа не принадлежат Чимину. И другой омега, новый возлюбленный Мина, наденет когда-то на пальчик это украшение. Чимин натягивает джинсы, футболку и теплый, под горло, изумрудно-зеленый кашемировый свитер. Такой же уютный, мягкий, как и тот, что Юнги издевательски-заботливо недавно накинул Чимину на плечи, сопроводив свое действие ледяным, надменным: – Прикройтесь, господин фармацевт. Эти свитера, между прочим, альфа и омега покупали вместе. Точнее, Юнги захотел подарить Чимину обновку к зиме. Знал уже, что его парень холода боится, вот и решил порадовать. И они выбирали свитер долго: омеге не нравились то цвет, то модель, то вязка. А потом Юнги в витрине одного дорогого бутика нашел два одинаковых, лишь по размеру и цвету отличавшихся. Изумрудно-зеленый омежий и белоснежный альфий. Рядом со свитерами имелась табличка с надписью «Семейная коллекция», которую Чимин не сразу заметил. А заметив, заалел щеками, улыбнулся смущенно и посмотрел на альфу так доверчиво-счастливо, что тот по-особому, бархатно-призывно, зарокотал прямо в присутствии продавца. И они переоделись в свитера сразу, и в кафе отправились тотчас. И Юнги весь лучился теплом и нежностью. И под нос себе бубнил, что Небо не зря им такие свитера подсуетило. Что пора бы уже... Тут бубнеж принял вовсе неразборчивые формы, но полные обожания взгляды, что Юнги бросал на Чимина, были яснее невнятного «бу-бу-бу». А сегодня более чем внятно Юнги добил Чимина холодным коротким: – Был. Что же, справедливо. И несправедливо тоже. У омеги имелся шанс самостоятельно, не беспокоя пару, решить возникшую проблему. Да что там: Чимин был абсолютно убежден, что вообще не имеет никакого права втягивать в нее Юнги! Особенно после того, как с маниакальной какой-то искренностью стремился всегда продемонстрировать альфе свою финансовую самостоятельность. И вот, Пак не только не справился с проблемой, но создал новую – потерял Юнги. И даже если бы Мин согласился выслушать Чимина, и тот рассказал, что залетел на двести тысяч долларов, что несколько таких вот танцев этим вечером были единственным способом отработать долг, альфа разве понял бы? Да что вообще помешает Юнги думать, что вечер мог как угодно закончиться. Это Чимина господин Ли уверял: никакого секса. А для Мина другое, кажется, было очевидно: соглашаясь развлекать альф, Чимин и на любой формат вечеринки заранее соглашался. Кроме одного. Совершенно нереального, невозможного, непредсказуемого. Такого, на котором среди посетителей мальчишника оказался Юнги. И вечеринка закончилась, не начавшись. И отношения альфы и омеги тоже закончились. Так есть ли хоть какой-то смысл дергать Юнги, пытаться объяснить что-то? Чимин в такой ситуации вообще не имеет никакого права грузить Мина рассказом о своем огромном долге. Но вдруг альфы пожалеют его, скажут тому омеге, заказчику мальчишника, что их все устроило? И Юнги скажет? А точнее, промолчит о том, какой холодной ярости был исполнен, покидая VIP-комнату? И ему еще, скорее всего, с друзьями объясниться придется. Опозориться перед ними, рассказав о том, кто таков стриптизер Тэмин на самом деле. А ведь Юнги не раз говорил, что его друзья знают о его омеге. И только самое лучшее. О том, какой Чимин красивый и умный, и самостоятельный – тут Юнги дул губы и с напускной обидой гудел о том, что слишком самостоятельный, – и трудолюбивый. Работает и подрабатывает, и сам себя обеспечивает. И вот, все увидели, «как». И никто из них не понял, как на самом деле. А ведь друзья Юнги неплохие, кажется, парни. Незлые. Не надменные. И могли когда-то, со временем, стать и друзьями омеги тоже. Чимин усмехается горько: он еще полгода назад и подумать не мог в таком ключе об альфах. Эти трое совершенно не были похожи на тех, кто начал бы приставать к омеге всерьез, издеваться, использовать силу, требовать чего-то более значимого, чем танцы. Чимин понял это с того самого момента, как его подхватили бережно за предплечья, поставили осторожно на пол. И высокий светловолосый альфа искренне переживал из-за того, какие холодные у танцора руки и что тот замерз совсем. А Чимин ведь не знал еще, кем были эти альфы, потому что Юнги не заметил. Отключаясь ненадолго, он видел еще сквозь головокружение и дымку, как бросился к нему, очевидно испугавшись, самый молодой альфа. А потом Пак очнулся на руках светловолосого мужчины, и он успокаивал, и спрашивал, как омега себя чувствует, и хотел помочь, провести... И второй альфа искренне интересовался, все ли в порядке у юноши. Чимин до сего дня ни разу не видел друзей Юнги, но вот слышал о них от хена неоднократно. Светловолосый мужчина с очаровательными ямочками, наверное, Намджун. Эстет, постоянный посетитель музеев, театров и концертов классической музыки. С его подачи Юнги и Чимин не на одну сеульскую выставку уже наведались. Худенький и подвижный альфа, наверняка, Чон Хосок, полицейский. У него счастливый роман завязался совсем недавно, накануне Дня всех влюбленных. И тоже на выставке. И тоже в каком-то смысле благодаря Намджуну-щи. И, наконец, самый молодой, с глазами огромными, малыш Гуки. Жених. Хен говорил, у него свадьба совсем скоро. Хен говорил, что на эту свадьбу они с Чимином приглашены вместе. И омега был готов, наконец, предстать перед друзьями альфы. И был счастлив. И тоже думал, что скоро будет женихом. Он, который когда-то и помыслить не мог об этом. Представлял со страхом, с гадливостью, что альфа может касаться, целовать. Брать. А потом издеваться, бить, унижать. И тут же в реальность возвращался, где был один. Где был совершенно свободен. И вздыхал с облегчением. И вот он снова свободен. От Юнги. И хен будет стыдиться Чимина и знакомства с ним. Перед собой. Перед друзьями. Сколько презрения было в его взгляде, сколько холода в единственном, брошенном Чимину предложении. Сколько сладкой и горькой страсти, сколько нежности и отчаянной, вынужденной, против воли, кажется, жесткости, было в их первом и единственном настоящем поцелуе. А правильнее – поцелуе Юнги. Потому что Чимин не отвечал, не мог: его будто парализовало от горя, от неожиданности этой встречи, от осознания того, что она последняя, скорее всего. В статусе парня Юнги для Чимина уж точно последняя. И омега давал себя целовать напоследок. Хотел, наконец, понять, почувствовать, каково это: быть по-настоящему поцелованным. Тем, кто нравится, с кем хотелось быть. Даже осознавая, что поцелуй, возможно, был бы другим, если бы другими были обстоятельства, если бы Юнги целовал, любя, а не ненавидя. И все равно понимая: этот поцелуй альфы прекрасен был. И за ним могло последовать еще множество таких. И потом, спустя время, что-то намного большее. И Юнги вел бы Чимина к этому большему терпеливо, осторожно, мягко. А омега шел, доверяясь все больше и больше. До конца шел. Но не судьба, очевидно. И с личной жизнью все на этом. *** Омега Пак Чимин без альфы – пары, парня, партнера – вообще не страдал нисколько. И течка чиминова, на взгляд самого омеги, была идеальна. Случалась не чаще двух раз в год. Не приносила никакой боли. С течными же, неяркими очень хотелками, прекрасно справлялись подавители, еще эффективнее – воспоминания. И это было замечательно. Омеголог Чимина, правда, считал иначе. И редкие циклы, и полное отсутствие желания быть с альфой, как и нежелание удовлетворять себя самостоятельно, говорили о патологии. В случае с господином Паком – о психотравме, которая и на соматику повлияла существенно, и погрузила в сон внутреннюю чиминову омегу, а заодно и естественное сексуальное влечение к альфам. Чимин не сразу рассказал омегологу, что тот совершенно прав относительно ментальной травмы. При этом никогда не рассказывал, до какой степени прав. А так-то все УЗИ показывали, что Пак Чимин здоров, что его репродуктивная система развита идеально. И ничего не мешает молодому мужчине хотеть, отдаваться, брать и наслаждаться. И ни одно УЗИ не показывало прошлого омеги, укоренившегося надежно в каждой клетке его души и тела. Прошлое считало иначе. И не только незримая, неосязаемая память берегла его. Само тело хранило воспоминания тоже. А потом, спустя пять лет, Чимин встретил Юнги. И что-то поменялось. Неярко, не резко, робко. Но совершенно точно. Чимин почти доверился. Безграничному терпению, попыткам понять, а потом принятию без понимания, почему Чимин такой. Почему так ведет себя. И Пак готов был рассказать альфе все о своем прошлом. Но совершил ошUбку. О! Долбаная эта шубка! И этот странный омега. Чимину только сейчас приходит в голову мысль, что очень красивый молодой мужчина, возможно, не просто так хотел, чтобы именно Пак танцевал в таком месте и в таком виде перед этой компанией. Чего он добивался? Кто же знает? Как бы ни было, результат для Чимина оказался убийственным. Юнги ушел. Долг, скорее всего, остался. И как, интересно, Ли предложит Паку отрабатывать эти деньги? Если так, как грозился пару дней назад, омега, пожалуй, сиганет с Мапо-дэгё и все проблемы решит разом. Чимин выходит из раздевалки, плетется к кабинету господина Ли. За что ему это все? Для чего? Разве мало он хлебнул в детстве, да и будучи подростком? Хватило дерьма и ужасов. Ему и папе. А уж финал, тот момент, когда семья разрушилась окончательно. Она давно уже лишь формально была таковой. Но последние мгновения... «Нет! Нет! Не хочу!» – безмолвно вопит омега. «Да! Смотри! Тебе никуда не деться от этого!» – голосом отца кричит память. А ведь Чимин так давно не возвращался в тот день. В ту жизнь не погружался глубоко. Так, заглядывал сквозь щелочку. С отвращением, с неизменным страхом. А потом Юнги появился, и Чимин не то чтобы забыл, просто страх поблек. И к щелочке не толкала память. А вот сейчас распахнула дверь настежь, в прошлое грубым пинком отправила. Папа. Отец. А потом и Чимин рядом. Он сам не видел, конечно. Врачи рассказали. «Не хочу!» Но картинка такая яркая. Стоит перед глазами. И тихо пока. Но Чимин знает, что сейчас будет. К стене прислоняется, ему нужна опора. Живой, теплой нет больше. Так хоть бетон. Все по накатанной. Кислорода не хватает. Легкие сдавило. Омега как всегда ртом рвано хватает воздух. И вот уже водопад шумит в ушах, и перед глазами круги разноцветные, и стонет от боли папа. Это недолго все длится, это пережить, передышать можно. Чимин более-менее научился справляться сам. Но с момента последней такой атаки времени прошло прилично. И пока Юнги был рядом, ничего не повторялось. А сейчас Пак просто уплывет ненадолго из этого мира. И будет надеяться, что придет в себя до того момента, пока кто-то обнаружит его. Омеге не нужны лишние вопросы. И жалость не нужна. Только от одного человека он готов был принять ее. Но теперь Чимин снова сам по себе. И значит, должен сам справиться. Вновь научиться справляться. Стена уходит вверх, омега сползает вниз, дыша рвано, а потом цветные круги привычно становятся черными, и сознание погружается во мрак. ***

Flashback

Чимин смотрит на экран старенького мобильника – до полуночи еще час. Он все-таки успеет домой вовремя. С небольшим запасом даже. В половине одиннадцатого в магазинчике, где омега продавцом подрабатывает, стало наконец столь малолюдно, что администратор отпустил Чимина, рабочая смена которого, на минуточку, и так больше часа назад закончилась. Но парень не уходил, а начальство и не настаивало: в последний день года посетителей в магазине было немало, а продавцов не хватало. Чимин выходит, наконец, на улицу, и предновогодний вечер, тихий, безветренный, снежный, заключает его в прохладно-приветливые объятья. Парень втягивает носом воздух, и тот в легкие легко врывается, и будто прохладный горчичник изнутри на грудь ставит. Но Чимин, чувствительный к холоду, не вздрагивает даже. Радуется тому, что неприятное ощущение нехватки кислорода все реже дает о себе знать. Растворяется, уходит. Как ушел тот, по чьей вине… Стоп! Прочь из головы дурные мысли! Скоро Новый год. Любимый когда-то праздник. Хотя нет, не так: всегда любимый. Просто много лет подряд семейство Пак… Омеги Пак, папа и сын, не могли отметить его так, как хотели. Как праздновали счастливые, нормальные семьи. Как они сами когда-то. Чимин вздыхает, пальцами с нажимом проводит по лбу, а потом кисть отряхивает. Будто так можно очистить память от тяжелых воспоминаний. Нет, конечно. Она хранит бережно плохое и хорошее. И не спрашивает омегу о его предпочтениях. По одному, только ей ведомому принципу, подкидывает те или иные странички-воспоминания. Реже – бесценные, немногочисленные добрые и светлые. Чаще – ненужные, но написанные на полотне памяти неубиваемыми чернилами, замешанными на слезах, страхах, отчаянии и ненависти. У Чимина, к сожалению, нет денег на психотерапевта, который подсказал бы, как растворить чернила. Или хотя бы научиться читать запечатленное с их помощью максимально безболезненно. Не реагировать так остро. Не реагировать вообще. Осознать, что прошлое никуда не денется. Но возврата к нему нет. И настоящее, и особенно будущее Чимина не зависит от былого. Да если бы. Омега, например, почти наверняка уверен, что не выйдет замуж. Но эта перспектива его, восемнадцатилетнего, не расстраивает нисколько. Во всяком случае, сейчас. И кажется нормальной платой за независимость, спокойствие, тишину. Тишина. Она, говорят, напрягает кого-то. Звенит. Давит. Мучает. А Чимин наслаждается ею теперь. И никогда не устанет. Хотя, если по чесноку, она и его ведь мучила тоже. И папу. Хоть они и бодрились друг перед другом. Неумело, неискренне. А поначалу, когда Чимин помладше был, лишь Дэгон «держал лицо». Сын же не вполне понимал, не осознавал еще, что стало не так. Только сердцем своим детским, чистым, любящим, чувствовал, что стало. Но и понять пришлось довольно быстро. Папа улыбался, прижимал сына к себе, только голос и пальцы дрожали. И улыбка, как раньше, не освещала лицо, но кривила губы. И дыхание сбивалось. Будто Дэгону не хватало воздуха. Чимину потом не хватало тоже. – Засыпай, мой родной, скорее, – папа старался говорить мягко, спокойно, – и пусть вам с Сахарком снятся самые счастливые сны. Омежка обнимал свою любимую игрушку, друга лучшего – белоснежного кота с черным пятнышком-сердечком на боку. Подарок отца. Отец, когда дарил, тоже был любимым. А потом только кот. А потом… Суп с котом… Засыпать скорее не всегда получалось. Ночная тишина, будто актриса, играла каждую ночь разные роли. Хорошие и плохие. Иногда была надежной, успокаивающей, теплой. И Чимин засыпал быстро. Иногда звенела напряженным ожиданием, волнением, тревогой. И маленький омега, прижимая к себе большого Сахарка, все прислушивался к ней. А потом, немного позже, и принюхивался. Но, к счастью, так и засыпал, не дождавшись. А еще, и это было самым страшным, тишина могла взорваться. На осколки разлететься под тяжелыми, неровными, шаркающими шагами. И наполниться ароматом. Тошнотворно-кислым, омерзительным. И раздраженным злым ворчанием, становившимся громче, переходящим рано или поздно в крик. Отца. И голос папы, едва-едва слышный, мягкий, кажущийся спокойным, тоже доносился до Чимина. И омежка замирал: дальше все могло быть по-разному. Иногда отец успокаивался быстро, хотя что-то по-прежнему бубнил недовольно, но негромко, недолго. И вскоре все затихало. И Чимин вздыхал с облегчением. И засыпал. Чаще было иначе. Пак Сыниль ругался, проклинал, не выбирая выражений и на все лады, жизнь, судьбу, безруких уродов-коллег, которые покалечили ему настоящее и будущее. Ненавистную теперь, унизительную для его профессионального статуса работу. И – мужа. Его никчемного, забитого, ни на что не способного мужа. А потом, выдав очередную порцию проклятий, замолкал ненадолго. И тогда снова раздавался папин голос. Такой тихий, что Чимин, как ни прислушивался, не мог разобрать, о чем говорил старший омега. А однажды смелости набрался. Поднялся с кровати, к двери подошел и, хоть страшно было очень, приоткрыл самую малость. Его высокий крепкий отец нависал над маленьким тонким папой, яростно выплескивая тому в лицо вместе с неярким сейчас запахом алкоголя привычные претензии и жалобы. И на ногах стоял при этом достаточно уверенно. Значит, выпил, но не напился. Чимину десять, Чимин понимает уже все прекрасно. И не один год. А папа несмело касался предплечья, кивал, успокаивал, соглашался со всем. Что уроды, что не по статусу, что он, Дэгон, никчемный. Только бы успокоить немного захмелевших, ненависти, ярости, раздражения исполненных, монстров любимого мужа. Альфы, который и сам был недалеко от того, чтобы, загрузившись однажды алкоголем под завязку, перейти черту. Стать монстром. И Дэгон понимал, что рано или поздно, это, скорее всего, случится. А Чимин не понимал, почему так несправедлив сейчас к его чудесному папе его замечательный любимый отец. И одного хотел: выбежать в коридор, сказать отцу, что тот неправ. Что папа самый лучший. И трудолюбивый, и добрый, и нежный, и ласковый. И умный! И отец умный тоже. И сильный, и красивый. И почему у них не может быть все так, как было раньше? Но не смог, замер у едва приоткрытой двери. Потому что пока побеждал страх. А отец снова кричал зло и наступал на папу. Распалялся еще больше от его спокойного, тихого голоса, от покорных кивков, от робких прикосновений и поглаживаний. И руку отбросил раздраженно, а потом и самого Дэгона оттолкнул так сильно, что тот к стене отлетел. Но удержался, только охнул, тут же прикрывая рот рукой. Одного боясь сейчас: чтобы сын не проснулся, не выбежал в коридор. Не попал под горячую руку тоже. Не зная, что омежка так и не успел заснуть, что ясно слышит только слова отца, но видит сквозь узкую щель обоих родителей. И Чимин готов был уже все-таки распахнуть дверь, папе броситься на помощь. Но отец смолк вдруг. Подошел к мужу. Ноздрями задвигал, сузил глаза. А потом задышал громко, носом втягивая шумно воздух. Притянул к себе, к ароматической железе прижался. Откинул голову на мощной шее. В голосе злости и наслаждения пополам: – У тебя течка, Дэгон... – Омега сжимается, отрицательно качает головой, но так робко, неуверенно. – Не смей врать! Я слышу, пусть аромат и не такой яркий. Значит, ты опять пьешь подавители запаха и блокаторы? Не хочешь меня, тварь? – Сыниль, любимый, пожалуйста, – папа чуть отводит в сторону голову, по-прежнему говорит негромко, только быстро, просительно. – Мы разбудим Чимина, он недавно совсем уснул. И тебе надо отдохнуть тоже. Ты выспишься, мы поговорим обо всем завтра. – Мы сейчас с тобой поговорим, – едко, насмешливо. – Люби-и-и-мый. И губы складывает в трубочку, умышленно выдыхает мужу в лицо напитанный перегаром воздух. Чимин не любит это, ставшее уже знакомым, амбре. Мерзкое само по себе. Мерзкое потому, что вместе с ним почти всегда нарушаются и без того хрупкие сейчас спокойствие и мир. И только надежда омежки на то, что отец исправится и все хорошо будет, живет по-прежнему. И папа, наверное, тоже надеется. Но, совершенно точно, ненавидит этот запах. Чимин спрашивал. Дэгон ответил не словами, но вздохом тяжелым, тоскливым, извиняющим взглядом, который и спрятал тотчас, опустив голову, прижав к себе сына. Но сейчас Дэгон не отводит глаза, встречается с тяжелым мутным взором мужа. Сыниль усмехается едко, языком бьет и бьет изнутри щеку. – Ты на деле докажешь мне, что любишь. И покажешь, как… Раздраженно, зло, изо всех сил сжимает теперь крепкие пальцы правой руки на тонком дэгоновом запястье. – Сыниль, пожалуйста. Я все объясню. Только не так громко. Чимин… – Чимин спит… Плевать на Чимина… – Зачем ты так?! – Дэгон не выдерживает, вспыхивает, кричит отчаянным шепотом. Но альфа притягивает мужа к себе, целует его, несопротивляющегося, долго, смачно-грубо, потом разворачивает, толкает в сторону спальни. Дэгон молчит, надеясь, что и Сыниль тогда замолчит хотя бы ненадолго. До того момента, когда закроется дверь в их комнату. И пространство, что отделяет большого и маленького омегу, станет максимальным. И Чимин не услышит, что и как говорит отец. И как он может поступить с папой. И не будет волноваться и переживать. Он и так замечает, в каком состоянии все чаще возвращается домой отец. И в глазах омежки – неуверенность и тревога. И, без того миниатюрный, невысокий, Чимин сжимается еще больше, едва услышит, как поворачивается ключ в двери. И смотрит напряженно, и фигурные ноздри аккуратного, с идеально-ровной хребтиной носа, сразу подрагивают, втягивая воздух. Читая его. Анализируя. Пытаясь понять, чего ждать от отца. Но сейчас Чимин спит. И Дэгон сделает и стерпит все, чтобы сберечь сон маленького омеги. Едва дверь за двоими закрывается, альфа правой рукой неожиданно хватает мужа за темные, чуть удлиненные волосы и тянет на себя так резко, зло, сильно, что шейные позвонки Дэгона сейчас, кажется, треснут. – Сыниль, пожалуйста... – болезненным шепотом срывается с сухих пухлых губ, – не надо. Я ни в чем не виноват. Я все объясню. Блокаторы... Нам нельзя сейчас заводить... – Заткнись, Дэгон. Пусть рот отдохнет пока, – шрамированная левая ладонь со скрюченными, плохо подвижными пальцами ложится на искусанные губы, давит намеренно сильно, задевает, царапает щеки, нос. – Меня другая твоя дырка сейчас интересует… Раздень меня и сам разденься, люб-и-имый... Омега кивает, снимая медленно одежду с мужа. Еще неспешнее начинает разоблачаться сам. В полумраке небольшой спальни учащенное, рвано-напряженное дыхание альфы подобно выстрелам, и звучит запредельно громко. А природный кедровый аромат Сыниля не терпкой свежестью отдает, но пахнет жженым деревом, злой страстью наливается. И подавляет полностью запах мужа – нежно-сладкий, с легкой горчинкой гиацинт, который сейчас отдает одной лишь горечью. И тревогой, и страхом. И Сыниль чувствует эти нотки в аромате супруга. И они возбуждают его невероятно. Как возбуждает мысль о покорности пары, о полном контроле над Дэгоном. Он будет подчиняться, сделает и стерпит что угодно. Только бы угодить мужу? Только бы Чимину хорошо и спокойно было! О, эти сумасшедшие омеги-идиоты, которые неизменно предпочитают мужьям детей. Дуют в задницу. Потакают, трясутся. Портят любовью. Из таких потом вырастают никчемные, изнеженные альфы и еще более никчемные омеги. Чрезмерная любовь лишь портит детей. Но идиот Дэгон на все готов ради сына. На все пойдет. Все стерпит. Пусть терпит! – Ты любишь меня, Дэгон? – вкрадчивым шепотом, руку мужа здоровой рукой сжимая осторожно, щекоча пальцами ладонь мягко, чувствуя, как сильно она напряжена сейчас. Омега не отвечает ничего, лишь кивает. – Но не так, как прежде, – это не вопрос, утверждение. И в голосе сейчас, кажется, проскакивает понимание и сочувствие. И раскаяние? Омега сжимается, опускает голову: – Я, Сыниль... Я, да... Люблю тебя, конечно, люблю... – Но детей от меня не хочешь, как и спать со мной... – сочувствия, понимания нет и в помине больше, да и не было. Одна игра, одна злая ирония. И в негромком голосе еще более отчетливо слышна нарастающая с каждым произнесенным словом ярость. – Блокаторы, подавители – это разве о любви, мой сладкий? – Но мы не можем сейчас позволить себе еще одного ребенка, Сыниль. Финансово не можем. И Чимину... – При чем тут Чимин? – ярость звенит, рвется наружу. – Разве он нуждается в чем-то? А ты как смеешь упрекать меня? – шипит, здоровую руку у кулак сжимая. – Сыниль, я и не думал... Пожалуйста, давай утром поговорим, когда ты выспишься. Альфа подходит, обдавая мужа волной ярости: – Привык как сыр в масле кататься. Привык сорить деньгами. Привык жить в богатстве. А сейчас, когда все изменилось... из-за коллег-рукожопов... Неблагодарная тварь... Ты смеешь еще открывать рот! Дэгон не в силах сдержаться, даже осознавая, чем ему сейчас это может грозить. Он и так молчит все время, соглашается без конца, терпит оскорбления и несправедливые упреки. А ведь он работал и зарабатывал всегда, даже когда можно было, в самом деле, дома сидеть, жить в свое удовольствие. Но приличный достаток, появившийся в семье прежде всего благодаря таланту и трудолюбию Сыниля, едва ли что-то поменял в образе жизни и предпочтениях Дэгона. Ни бриллиантов, ни люксовых вещей омеге никогда не требовалось. Просторная уютная квартира, новый автомобиль Nissan Note, доступный всем вообще работающим людям. Ежегодный, на море или океане, отдых. Возможность покупать любые продукты, качественную одежду мировых и отечественнных массовых брендов. Отличный частный детский сад для Чимина, где и развивалки, и бассейн, и английский. Вот и все, пожалуй. Учитывая, к тому же, что Дэгон – фармацевт, и его заработная плата тоже весьма и весьма приличная. Хотя у Сыниля несравнимо выше. И он – этого не отнять у альфы – всегда был очень щедр, но сам при этом, как и супруг, не требователен. Только одна небольшая и не слишком поначалу очевидная слабость была у Сыниля – качественный дорогой алкоголь. Доктор Пак, ведущий торакальный хирург Пусанской центральной клиники после многочасовых сложных операций дома позволяет себе таким образом расслабиться. Говорит, так и коллеги его поступают. А так-то банковская карточка главы семейства Пак нередко живет в кошельке супруга, и альфа нечасто спрашивает, куда и на что уходят деньги. Время бесконечной экономии прошло, и Сынилю приятно теперь, что он может тратить без страха остаться на мели. И даже на крупные покупки вроде автомобиля или новой квартиры безболезненно берет кредит. И что-то непременно откладывает на черный день. И Пак Дэгон откладывает тоже. Из своей и мужниной зарплаты. Но об этом только работники ведущего корейского Woori Bank знают. Финансовая подушка даже при достойной заработной плате и отличных карьерных перспективах никогда не будет лишней. А Дэгон еще и предчувствовал будто, что однажды все их благополучие, и эмоциональное, и материальное, может рухнуть. Гнал, конечно, от себя подобные мысли, но именно Сыниль, который на алкоголь поглядывал с возрастающим аппетитом, и заставлял возвращаться к ним. А потом краеугольный камень раскрошился, и семейное гнездо начало рушиться. Но Дэгон не ушел и не уйдет. Потому что в радости и в горе. Потому что по-прежнему надеется на чудо. На любовь. На милость Небес. Потому что Сынилю есть еще, куда падать. Но есть и надежда, что он выкарабкается все же. Попробует в очередной раз. Дэгон совсем другим помнит своего Сыниля. Парня. Любимого альфу. Пару. Жениха. Мужа. Но как же тяжело сейчас. Как невыносимо видеть его таким. Как трудно терпеть. Как горько слышать несправедливые упреки. И вот, уже и руки пошли в ход. И покалеченная, и здоровая. И Дэгон не выдерживает: – Да причем же здесь коллеги, Сыниль? Сколько можно обманывать себя, других обвиняя? А я? Я не упрекаю тебя ни в чем. Когда мы начали встречаться, ты... мы... были обычными студентами. И замуж я выходил не за креза, но за любимого альфу, начинающего, пусть и очень талантливого врача. И я столько лет любил тебя. И уважал. И поддерживал. И когда ты поднимался, и когда падал. И я шел к своей цели тоже. И ты был рядом. Мы радовались успехам друг друга. И помогали один другому в трудные времена. И разве в деньгах только дело? Ты же все понимаешь сам. После той трагедии... Ты сам... Ты ведь сам... – голос, дыхание дрожат, а потом глубокий вдох, – виноват в том, что случилось. Альфа смотрит на мужа раздраженно, желаваки на лице ходят, но омега продолжает. Он и так сказал много. Хуже не будет. – Да, твоя жизнь изменилась тогда в момент, потому что однажды начал меняться ты. И наша с Чимином поменялась тоже. Но ладно я... А вот Чимини разве заслужил жить в постоянном страхе? Видеть тебя таким и слышать? Я все выдержу, но только не потухший взгляд нашего сына, не его страхи и слезы. Он стал бояться тебя, Сыниль. Он дрожит, прислушивается и принюхивается, когда ты поворачиваешь ключ в замке. Разве это нормально? Разве в счастливых семьях сыновья боятся отцо... Дэгон не успевает договорить – в живот прилетает удар ногой. Омега вскрикивает резко, пополам сгибаясь, падает на колени, хватаясь за живот. А за дверью, приложив ко рту ладошку, давит крик мальчик. И, заливаясь слезами, обнимая Сахарка, бежит к себе. Чимин, когда в коридоре погас свет и стало тихо, долго не решался выйти из своей комнаты. Но все же сделал это. И замер под дверями родительской, и слышал слова папы, и звук удара, и болезненный крик Дэгона, и понимал отчетливо-остро, что должен был помочь папе. Но страх побеждал. Пока еще было страшно. – Ты ответишь за свои слова, Дэгон. На блокаторы тебе хватило. Натуральной смазки от тебя поэтому хрен дождешься, а на аптечную у нас денег нет. Значит, отымею тебя на сухую, любимый... – Нет, Сыниль, пожалуйста... – Дэгон не плачет, не кричит, отчаянно, умоляюще шепчет, с трудом с пола поднимаясь. Но обуреваемому яростью альфе плевать на слова и просьбы, на правду мужа, на страхи сына. Демоны пробудились. И пока они бодрствуют, все хорошее, что осталось еще в Сыниле, спит. И у Дэгона нет шансов даже на каплю понимания, уважения, сострадания. А у Чимина – на защиту и безопасность, которые нормальный отец всегда будет стремиться обеспечить своему ребенку. Чимин в детской ныряет в кровать, с головой накрывается одеялом. Дрожит мелко, сквозь слезы повторяет едва слышно: – Плевать на Чимина… Как же так? А папа… Папу разве можно бить? Папа разве никчемный? Это ты никчемный, отец… И соджу твой… Ненавижу тебя. Мы уйдем когда-нибудь с папой. Если не исправишься, уйдем… Или не уйдем. Я же люблю тебя, отец. Ты не виноват. Это все соджу твой дурацкий. Небо, спаси моего папочку. И отца спаси. Вылечи его, пожалуйста. Чимин не может понять, почему так происходит?! Почему его когда-то крепкая, дружная, счастливая семья рушится. Почему отец, возвращаясь домой, теперь едва ли не изо дня в день волочет за собой шлейф из ужасного аромата, в который вплетены еще и злоба, раздражение, ярость. Почему, как он мог ударить папу? Чимин не видел этого, но слышал звук удара и крик старшего омеги. Это страшно. Больно. Несправедливо. И ничего нельзя сделать? Кому рассказать, что один любимый человек бьет другого, самого родного и любимого. Омега заходится от слез. От эмоциональной боли. Он не знает еще, что это так называется. Просто в груди все горит огнем, ломается и крушится, а потом осколки скручиваются намертво в тугой колючий горячий узел. Чимин колотится всем телом, начинает задыхаться. Воздух выходит из легких, но вдохнуть его обратно мальчик не может. В груди все сводит болезненным спазмом. Чимин рывком одеяло срывает, в кроватке садится. Проталкивает короткими рваными вдохами жалкие крупицы воздуха в легкие. Хватает его ртом безуспешно – тот будто утекает, убегает от Чимина. Мало, слишком мало кислорода. В ушах, в голове слышится шум огромного мощного водопада. В глазах темнеет. Разноцветная воронка затягивает глубже. И Чимин дает себя утянуть. Проваливается в многоцветное, бешено вращающееся безумие, которое потом черным становится. И все погружается во мрак и тишину. И только где-то на периферии сознания слышно, как по-прежнему стонет от боли папа. *** Пак Сыниль и Хан Дэгон познакомились в Пусанском университете. Альфа учился на медицинском, омега на фармацевтическом факультете. Молодые люди встречались больше трех лет и, едва завершив обучение, поженились. Сыниль был родом из Пусана, Дэгон из Тэджона. Семейство Пак не бедствовало, но и большим достатком похвастаться не могло. Ханы, папа и сын, жили еще более скромно: глава семейства умер незадолго до того, как Дэгон закончил школу, и единственным добытчиком в семье остался старший омега. Впрочем, господин Хан оставил супругу весьма приличную сумму на банковском счете, которой тот без острой нужды не касался. Но когда его сын и Сыниль сочетались браком, вложил свою вону в покупку крохотной скромной квартиры для молодых супругов. Сыниль и Дэгон, молодые, счастливые, влюбленные, надышаться не могли друг на друга. Вместе, рядом, в своем персональном, пусть и крошечном гнездышке. Супруги отремонтировали квартирку сами, в соответствии со своими вкусами и представлениями о красоте. Она получилась уютной, комфортной, светлой и со светлой же мебелью, маленькими разноцветными ковриками на полах и подушечками на диване, всякими милыми безделушками, статуэтками, картинками, расставленными тут и там по поверхностям стола, комода, книжных полочек. Сыниль проводил дома намного меньше времени, чем хотел. Но работу свою любил, и отдавался ей сполна, и с удовольствием ранним утром отправлялся в пусанский госпиталь, где работал торакальным хирургом. Умный, талантливый, способный, буквально на лету перенимающий опыт коллег и неизменно жадный до этого опыта, он хотел и мог в операционной проводить по много часов. Вдобавок Сыниль был амбициозен, но и цену себе знал. И нисколько не преувеличивал. Ему довольно быстро подчинялись сложные техники и методы, на освоение которых коллеги тратили намного больше времени. А он вникал и осваивал играючи. Через пять лет Сыниль работал заместителем заведующего отделением торакальной хирургии. Нередко по полсуток проводил на работе, и львиную долю времени по-прежнему за операционным столом. Его пальцы, сильные, гибкие, чувствительные, в тандеме с мозгом работали идеально. И все получалось! И самые сложные манипуляции, и самые тонкие движения, когда жизнь пациента из последних сил, как за последнюю надежду, хваталась за скальпель талантливого хирурга, а смерть ухмылялась нагло, глядя Сынилю в глаза. И очень часто проигрывала, растворялась бесследно в воздухе.  Работа была высшей радостью, смыслом жизни, страстью альфы. Наивысшей радостью и любовью была семья. Обожаемый муж и, спустя пять лет брака, любимый сын. Очаровательный омежка, такой крошечный, что – Сыниль смеялся тихонько, укачивая осторожно новорожденного Чимина – мог не на руках, но одних лишь огромных теплых отцовских ладонях поместиться. Самый красивый во вселенной. Темноволосый, сероглазый, с губками – пухлыми бутончиками, с идеально ровным, как у Дэгона, носиком. Папина радость, отцовская гордость. А еще в жизни альфы была страсть. Та, что победила и поглотила однажды и любовь, и радость, и смысл жизни. Поначалу ее и назвать так нельзя было. Она походила на маленькие, едва заметные капельки, потом струйкой тоненькой текла в крови альфы, потом ручейком журчала, приятно дурманя мозг. И дальше, дальше, дальше… Река, море, океан. Омут. Бездонный. Зловещий. Темный. Из которого невозможно было выбраться, но лишь барахтаться какое-то время на поверхности, крутясь по ходу движения мутной вонючей воды. Вода снаружи. Вода внутри. Сама страсть и есть вода. Спиртное. Дэгон видел, что его парень на студенческих вечеринках перебирал со слабоалкогольными коктейлями, пивом и соджу. Но не придавал этому особого значения: Сыниль далеко не один такой был. Да и не так уж часто перебарщивал. Другое было плохо: уж очень раздражительным и агрессивным становился. Его бесило буквально все, начиная от цвета скатертей на столах ночного клуба, заканчивая слишком, по его мнению, откровенным вырезом на пуловере любимого парня. И никакие доводы Дэгона о том, что одежда была ему подарена господином Паком, папой Сыниля, не помогали. Альфа кричал, ругался, грубил. Своему омеге и тем, кто пытался его успокоить. А через день приходил на факультет или в общагу Дэгона с букетом цветов и какими-нибудь приятными презентами. И так мило смущался, так горько сокрушался, так искренне раскаивался. И омега рано или поздно прощал. И альфа всякий раз после таких перепивонов долго вел себя на вечеринках и в компаниях иначе, не позволяя никакого спиртного. А потом, спустя время, все повторялось: перебирал, скандалил, отказывался от алкоголя надолго. Это ли было началом конца? Или все началось позже. Дэгон, который тащил своего пьяного мужа к обшарпанному старому подъезду дома, где они жили сейчас, задавался в который раз этим вопросом. А альфа мычал что-то неразборчиво-раздраженно, то отталкивая омегу грубо, то резко, что есть сил, до синяков, обхватывая его худые плечи по-прежнему сильной правой рукой. Да и все тело Дэгона было теперь синяком, который он тщетно прятал от коллег и Чимина. Душу, такую же избитую, прятать было легче. И омега держался из последних сил, не пуская в нее никого. Туда лишь Чимин заглядывал время от времени вместе со своей, такой же покалеченной. *** Сыниль с работы приходит вечером, довольный, сияющий и, кажется, самую малость навеселе. В руках пакет огромный, глаза блестят, улыбка сияет. – Любимый? – Дэгон смотрит с удивлением. – По какому поводу? Омега видит, и это не может его не беспокоить, что муж все чаще расслабляется теперь вечерами дома, пропуская шот-другой-третий-четвертый перед ужином. Но вот из клиники до нынешнего момента всегда возвращался абсолютно трезвым. Да и можно ли иначе? – Операция со стопроцентно летальным исходом прошла так, что пациент теперь до ста лет проживет, любимый. Мы с коллегами по этому поводу заглянули в бар после работы. Немного выпили за здоровье спасенного. Смотрит вглубь их просторной квартиры. – А где мой Чимини? Сынок, бегом сюда! Маленький омега вылетает из своей комнаты, несется к отцу, сияя, хохоча, а тот подхватывает чадо на руки, сжимает так крепко, что Чимин смешно, тоненько пищит, а потом обнимает за шею отца. И… принюхивается, и бровки хмурит на мгновения, морщится. Этот запах, что от альфы сейчас исходит, не нравится ребенку. Но омега все равно очень рад отцу. И его нежный голос звучит звонко-счастливо: – Я соскучился… – И я, сынок. Поэтому, – протягивает пакет. – Маленький подарок от меня. Омежка тут же, глазами сияя, лезет в пакет, смотрит удивленно, вытягивает оттуда небольшую бутылку, наполненную жидкостью желтого цвета. И пока отец, смущаясь, тянется к стеклу, спрашивает: – Это яблочный сок в такой красивой бутылке? А папа хмурится, смотрит на отца расстроенно, получая в ответ теперь уже не смущенный, но раздраженный взгляд. – Сынок, – Дэгон глаза переводит на мальчика, – это для взрослых сок. Но для тебя там, наверняка, есть что-то тоже. И Чимин вытаскивает теперь из пакета большого белого кота с черным сердечком на боку, и сияет, и снова к отцу: – Спасибо, спасибо. – Нравится? – Конечно! Очень! Такой красивый, беленький. Я назову его… – омежка задумывает, трет лоб. – Снежок, – подсказывает папа. – Нет, папочка. Котик такой тепленький, а снег холодный. Лучше назову его Сахарок. – А сахар разве теплый? – улыбается Дэгон. – Хм, – омежка вздергивает свой идеально-ровный носик, – не просто тепленький, горячий даже может быть. Я видел, как ты на сковороде его подогревал. Правда, он пожелтел от этого, ну так ведь я Сахарка не буду жарить. И убегает, довольный. А омега не улыбается больше, смотрит молча на мужа, губы закусывает. – В чем дело, Дэгон?! – альфа вплотную приближается к мужу, обдавая его неярким, но вполне ощутимым ароматом алкоголя и волной сильнейшего раздражения, которое сейчас не только во взгляде, в голосе зашкаливает. – Я провел за операционным столом больше шести часов. Я человека вернул к жизни. Ты, в своей чистенькой аптеке сидя и тупо лекарства перебирая, можешь вообще представить, каково это, когда от каждого движения твоего скальпеля зависит жизнь человека, когда решения надо принимать мгновенно, когда движешься порой наощупь, не зная, по той ли дороге идешь? Ведешь ли ты по ней своего пациента к жизни или к смерти? Мне нужно было расслабиться, и нечего так смотреть! – Сыниль, – голос омеги звучит спокойно, уверенно, – в который раз могу повторить: я очень горжусь тобой, твоими успехами. Тем, какой ты умный и талантливый. И, конечно, безмерно рад тому, что мой муж сегодня снова был на высоте. Ты ведь не только своего пациента спас, но и его родных. От горя, слез. От потери, которая, как я понимаю, почти неизбежна была. Но не обижайся, пойми: раньше ты никогда не приходил с работы в подпитии, и… – Я повторяю, что выпил в баре, а не в клинике! – чуть менее раздраженно, но все еще на взводе. Омега выглядывает в окно, замечает автомобиль мужа – черный КIA Sportage, меняет, казалось бы, тему разговора. Не спрашивает, утверждает: – Сыниль, ты ведь на работу на машине ездил. – Разумеется. – И с работы тоже, автомобиль не на подземной парковке, почти под окнами. – Ну и?.. – альфа не сразу понимает, к чему клонит муж. – Ты только что говорил о жизни, как о величайшей ценности. О том, как непросто порой эту жизнь сохранить. И при этом сел за руль нетрезвым, рискуя своей и чужими… И нашими с Чимином тоже, потому что мы любим тебя и случись что… – Это другое! – альфа супит брови, кулаки сжимает. – Я достаточно опытный водитель, чтобы справиться с управлением. И я не напился вхлам, а от пары шотов мне ничего не сделается. Никому не сделается. – Ты не ребенок и понимаешь прекрасно, что садиться за руль даже в легком подпитии чревато как минимум лишением прав. Обо всем остальном я просто молчу. – Вот и молчи! Хватит! – альфа на крик срывается, а омега не слышит будто. – Ты сказал еще, что в аптеке работать – не за операционным столом стоять. Верно, степень ответственности разнится. Вот только понравилось бы тебе получить от провизора микстуру, мазь, порошок, где составляющие не в тех пропорциях смешаны, не так приготовлены. А если это препараты для младенцев, например? Попробуй хоть на грамм ошибиться… – Ой, все. Ужином покорми меня, а не вот этим бредом высокоморальным! Альфа направляется в сторону кухни, на ходу откупоривая бутылку «сока», которую вытянул из пакета его маленький сын. – Сыниль, – омега идет следом, просит грустно, мягко, – пожалуйста. Ты ведь, кажется, уже снял стресс… Отпраздновал в баре. Не надо больше. – Не надо больше выносить мне мозг! – Сыниль, ведь раньше так не было. Ты расслабляешься теперь слишком часто. Раньше мы после тяжелого дня снимали стресс в бассейне, в кинотеатре, да просто в парке гуляли по вечерам. А сейчас... Мне так тревожно почему-то. В просторной кухне подходит к мужу. Обнимает, прижимается, проводит мягкой ладонью по чуть ощетинившейся щеке. – Я просто очень люблю тебя. А Чимин, он так гордится своим отцом, так скучает, ждет тебя каждый вечер. И тоже очень, очень любит. Ты умница, врач от Неба. У тебя все прекрасно складывается с работой, карьерой. Но если ты продолжишь вот так расслабляться... Даже думать не хочу, чем это все может закончиться. Не губи свой талант. Он ведь так нужен тем, кого ты спасаешь. И сможешь еще спасти. И ты ведь близких, родных, любимых исцеленных тобой пациентов тоже делаешь счастливыми. А твои способности, твой опыт с каждой новой проведенной операцией растут, давая новым твоим подопечным больше шансов на выздоровление. Любимый мой, ну разве спиртное стоит того, чтобы из-за него губить семью, карьеру, талант? У Дэгона голос срывается, слезы бегут по щекам. – Талант не пропьешь, Дэгон, радость моя, – альфа смягчается, улыбается, мужа к себе привлекает теперь мягко, утирает осторожно ему слезинки, кивает. – Хорошо, если тебя настолько это расстраивает… Но ты зря переживаешь. Поверь, пару шотов хорошего дорогого алкоголя для меня вообще ни о чем. Чимин в этот момент забегает на кухню с подарком отца. Видит стоящих сейчас в обнимку родителей. Подходит, прижимается к ним доверчиво, стараясь маленькими ручками обнять в обоих. – Иди сюда, – отец подхватывает на руки. Обнимает мужа и сына. – Люблю вас, мои омеги. Прости, Дэгон, что так сказал о твоей работе. Просто сорвался, столько сложных пациентов в этом месяце. И в прошлом тоже. Зато, – смотрит на мужа, – и зарплата какая! Давай купим тебе новый автомобиль. Или, может, подвеску и серьги бриллиантовые? Чего ты вообще хочешь, любимый? – Хочу, чтобы мы жили долго, чтобы другу друга уважали и не ссорились. И чтобы Чимини рос счастливым в счастливой семье. Вот это и есть мои бриллианты. – Я обещаю, – растроганно говорит альфа. А Дэгон понять пытается: эта искренность из души идет или является побочным действием алкоголя. И растворится вместе с ним спустя несколько часов. Омеге так хочется верить в первое. Но внутри тревожно, тонко ноет что-то, не давая расслабиться. – Что же, любимый, такие бриллианты ни за какие деньги не купишь, но ведь все они у нас есть. Просто давай сохраним их. И машину новую тебе все-таки купим, – улыбается Сыниль. – Ну, а ты, Чимини, чего хочешь? Отец сына к себе прижимает, но говорит теперь в сторону, чтобы не дышать на мальчика ароматом алкоголя. – Я хочу, как папа, – бойко отвечает омежка, а потом смущается, глазки прячет. – И еще братика хочу. Давайте купим. Родители переглядываются, смеются. Отец осторожно ставит сына на пол. – Ну, если папа не против, то постараемся купить в ближайшее время. – Папа не против, – кивает Дэгон. – А теперь целуй отца и давай в постель. – А сказка, папочка, – мордочку кошачью к своему ушку подставляет. – Сахарок сказал, что очень хочет про «Спящего красавца». – Чимини, ты ведь читать умеешь, да и сказку эту наизусть знаешь. Вот и расскажи ее своему новому другу, – улыбается Дэгон, а омежка утыкается папе в живот. – Можно ты все-таки. Я просто хочу, чтобы ты посидел со мной, пока я засыпаю. И погладил, и обнял. И почитал или рассказал. У тебя самый прекрасный голос на свете, папочка. И самые нежные ручки. Дэгон улыбается сейчас широко, счастливо, садится перед сыном на корточки, обнимает. Его маленький Чимини. Веселый, ласковый, любящий, заботливый. И удивительно, невероятно чуткий: отлично чувствует любое настроение папы. Хорошее скрывать от омежки нечего, а плохое – бесполезно. Если Дэгон грустит и беспокоится, сын рядышком. Просто обнимает, целует, говорит, как сильно любит. И улыбается. У Чимина совершенно обворожительная улыбка, которая его милые серые глаза превращает в маленькие радуги. И голос, как у Дэгона, чудесный: только еще выше, мягче, нежнее. А когда папа гладит сына перед сном по волнистым густым волосам или по ладошке расслабленной, Чимин от удовольствия тоненько, высоко, нежно-бархатисто урчит. И от этого у папы на душе всегда солнышко светит, теплое, ласковое. Да Чимин и есть его маленькое любимое солнышко. – Укладывай сына, любимый, – альфа смотрит на своих омег, видит, чувствует любовь, привязанность, доверие между папой и сыном. Радуется, любуется и даже, кажется, немного ревнует к этой ментальной близости омег. А они будто ощущают эту ревность. Подходят. – Люблю тебя, отец. Ты самый лучший. – Люблю тебя, Сыниль. Направляются в детскую. – И я люблю вас, мои хорошие. Никого дороже у меня нет, – говорит тихонько, посматривая на стоящую на столе откупоренную бутылку. – Семья, построенная на заработанные собственным трудом и талантом деньги новая, просторная, уютная квартира. Любимая, с прекрасными перспективами работа – вот подлинное счастье, радость, лучший антистресс. Так было и так будет. Сыниль берет бутылку, направляется с ней к раковине, поворачивает горлышком вниз. Благородный коньяк, побулькивая, словно жалуясь на альфу, упрекая в таком недостойном к себе отношении, вытекает в сливное отверстие. И аромат, дурманящий, притягательный, немедленно парадоксально-отрезвляюще бьет Сыниля по ноздрям. И незнакомым каким-то голосом, в котором и укор, и сочувствие, и понимание, звучит внутри: – Ну что ты такое творишь, альфа? Лишаешь себя волшебного, невероятного вкуса. Терпкой притягательной горечи, которая дарит отдых разуму и телу, помогает забыть обо всех проблемах, напряжении, физической и эмоциональной усталости. О волнении, которое пришлось пережить во время того, как ты спасал тяжелого пациента. А завтра тебе вновь предстоит непростая операция, и ты уже волнуешься. Но сделай лишь один глоток – уйдут усталость и тревога. И в завтрашний день ты посмотришь смело. Все станет проще, легче, яснее, понятнее. Один глоток. Всего один глоток. Он не сделает тебя более зависимым, но – уверенным. В бутылке немного жидкости осталось. Альфа резко переворачивает емкость горлышком вверх, спасая остатки. Делает несколько небольших жадных глотков. Голову назад запрокидывает, ощущая, как разливается мгновенно в груди, животе знакомое приятное, так нужное, желанное ему тепло. – Завтра. Я завтра начну совершенно новую жизнь. А сегодня напоследок. Просто чтобы попрощаться со старой. Прикладывается к пустой бутылке, с горлышка слизывая жалкие капельки удовольствия. Тепло семьи и вот это чудесное жидкое тепло. Почему Сыниль должен выбирать? Почему нельзя совмещать одно с другим? Какой несправедливый выбор! Но альфа дал слово мужу. И да, он, в самом деле, в последнее время выпивает даже тогда, когда вполне можно обойтись без алкоголя. Нужно обойтись. Последний раз. Сегодня был последний раз. Бутылка летит в мусорное ведро. Альфа отправляется в ванную, повторяя себе, но не желая слышать себя, не веря, что это в самом деле так: – Последний раз, последний…