О!ШUБКА

Омеги соприкасаются хрустальными бокалами – высокий чистый звук растворяется в воздухе вместе с первыми секундами новолетия. – С Новым годом, папа. – С Новым годом, сынок. Пусть он будет… Дэгон вдыхает глубоко, чуть рвано. Замирает. Очень хочет, очень старается справиться. Не может – соленые капельки из глаз выступают, катятся по бледным щекам. – Пап, ну что ты? – Чимин встает из-за стола, подходит, обнимает, смотрит мягко, понимающе, но слез нет, хотя еще полгода назад не сдержался бы. Чимин. Свое. Отплакал. Чимин свое отплакал? Иногда ему кажется, что еще и одолжил у кого-то слез, и за него отревел тоже. На всю жизнь вперед. Омеге по-прежнему больно, хотя не так, как было в предыдущие годы. Тогда боль по нарастающей шла, мешаясь то со страхом, то с отчаянием, то со злостью, то с яростным безрассудством. Страх пропал первым. Остальные эмоции сплетались иногда в единый клубок. И все-таки эмоциональная боль владычествовала. И болело не только и не столько за себя, сколько за папу. Боль же физическая не была столь мучительной. С ней можно было совладать: лекарства убирали острую. Время, рано или поздно, ту, которую омега мог перетерпеть без препаратов. В какой-то момент показалось: хуже быть уже не может. Именно. Показалось. Потому что пик еще не был пройден. А после него омеги по плато шагали медленно. И вот, наконец, боль пошла на спад. Медленно. Нехотя. Но все-таки. – Все хорошо, Чимин, – папа собирается с силами. – Пусть этот год будет очень счастливым для тебя. И твое главное желание непременно исполнится. Но если даже и нет, – Дэгон улыбается, ласково проводит пальцами по щеке сына, – то уж в следующем – обязательно. Омеги вновь соприкасаются бокалами, отпивают по небольшому глотку ледяного яблочного сока: в их съемной квартирке нет никакого алкоголя. Они с папой вообще почти никогда не пили спиртное. Но хлебнули от него так, что, кажется, хватило на всю жизнь. И оно отобрало напоследок две. А третью чудом удалось спасти. Чимин вздыхает: – Пап, мое главное желание, чтобы ты улыбался больше. И в будущее смотрел с верой, – усмехается. – Но я, в самом деле, не против был бы поступить в университет в этом году. Вот только оставлять тебя одного в Омса-Ри не хочу. – Я и не останусь здесь, в Тэджон вернусь. В родном городе будет проще. Эмоционально – особенно. А это самое важное сейчас. Ту… нашу… квартиру… – эти три слова папа выдавливает из себя через силу, – продам. А в Тэджоне родительская пустует. Мы вообще могли бы сразу переехать, после того, как отец... Но у тебя выпускной класс. Менять школу в середине учебного года... А ведь мы… ты… тебе и так хватило… Прости, сынок… – вздыхает. – Это все из-за меня. Почему ты не послушал меня? Почему не уехал в Тэджон еще год назад? Мог бы учиться спокойно и жить. – Пап, да как бы я оставил тебя одного?! А если бы, в самом деле, уехал? Мне думать об этом страшно. И почему мы вообще вспоминаем об этом в новогоднюю ночь. – Прости, Чимини. Не будем больше о грустном. Давай праздновать, – папа говорит торопливо-извиняюще, обнимает, улыбается. Двое садятся за небольшой, заботливо приготовленный Дэгоном стол, телевизор включают для настроения, общаются. Строят планы на наступивший год. Стараются о настоящем и будущем говорить так, чтобы не задевать прошлое. Но получается не очень. Не будем больше о грустном равно не будем больше о прошлом. О нем можно не говорить. О нем не стоит даже молчать. А они молчат. Каждый день и не один час. Невозможно забыть то, что столько лет продолжалось. Что начиналось с искорок, а последние годы полыхало пламенем. Но между тем и другим, случалось, почти вовсе затухало, давая надежду: все получилось, все хорошо будет. И всегда это была пустая надежда. Передышка уставшим, измученным омегам. Но теперь все хорошо, живи и радуйся. И они живут, и радуются по мере сил. Чимин выключает верхний свет. Подходит к папе, голову кладет на плечо, обнимает, тихонько урча. И оба любуются маленькой, в нарядных игрушках и разноцветных задорных огоньках елочкой: омеги не в единственной крохотной комнате ее поставили, но в более просторной кухне. Игрушки, гирлянду и ель Чимин купил сам, а украсили они ее вместе с папой. Младший омега не помнил уже, когда они втроем последний раз наряжал на Новый год деревце – символ чудесного семейного праздника. А вдвоем с Дэгоном? Два года прошло с тех пор. Семейство Пак жило тогда уже в Омса-Ри. Чимин иронично усмехается: чем больше пил отец, тем меньше становились города, в которые семья Пак переселялась после очередных выходок альфы. За восемь лет их сменилось четыре. Сыниль должен был дежурить в больнице на протяжении суток, начиная с восьми вечера последнего декабрьского дня, но вернулся уже в первые минуты Нового года. Чимин и Дэгон, которые рассчитывали спокойно провести новогоднюю ночь за скромным столом у маленькой, наряженной старыми семейными игрушками елочки, сжались, заслышав, как ключ стучит и царапается о металлический замок. Сыниль. Потому что больше некому. Пьяный. Потому и не может попасть ключом в узкую замочную скважину. Секунды папа и сын смотрели друг на друга со страхом и отчаянием. А потом юный омега едва ли не взмолился: – Папа, давай не будем открывать, пожалуйста! Чимин просил о невозможном, и сам понимал это. Если не открыть, отец начнет ругаться на всю лестничную клетку и ногами, и кулаком здоровой руки бить в дверь. Все соседи знают о беде семейства Пак, сочувствуют омегам. Но тринадцатилетнему Чимину не нужна жалость. Он от стыда сгорает из-за того, что творит, выпив, Сыниль. И десятикратно – когда ловит сочувствующе-понимающие взгляды соседей. Сотрудников отца. Немногочисленных знакомых и коллег папы. Небо! Уж лучше бы игнор и равнодушие. Не напускные – искренние. Чтобы всем плевать было на его семью. На то, как скандалит, напившись, глава семейства. Как орет, лезет в драку. С окружающими, с Чимином, с Дэгоном. На улице, у всех на виду. И в квартире, когда не видно, но слышно, кажется, всем дому, всему району. Отцу, когда трезвый, все еще неудобно. Когда пьяный – по барабану. А папе и Чимину – не все равно в любом случае. Хотя омега понимает, что им с Дэгоном стыдиться нечего. В их семье – беда. Поэтому сочувствие, сострадание абсолютно уместны. Но только униженная гордость побитой собакой воет. А Чимин научится не выть, даже когда побит. И отвечать научится тоже. Как может. *** Чимину восемь. Сыниль пьет теперь чуть реже, чем не пьет. И поводов не ищет. – Просто хочется, отстань! – на очередные уговоры, просьбы мужа отвечает честной грубостью. На робкие просьбы сына не пить рычит одно и то же: – Маленький еще отца учить. – Я не учу. Я просто боюсь за тебя, за папу. За нашу семью, – страх Чимина перед нетрезвым, раздраженным, озлобленным Сынилем несравнимо слабее тревоги из-за того, что отец все больше пьет, а папа – плачет и переживает, хоть и скрывать старается от Чимина то и другое. Поэтому омега продолжает говорить своим голосом нежным, чистым, грустным. – Я просто очень люблю вас. Ты же раньше… Не было так. Ты помогал мне с уроками. И читал. И на футбол мы вместе ходили! И просто гуляли с тобой часто. Отец, пожалуйста, давай в бассейн сходим завтра вечером. – Это папа тебя подговаривает? – смотрит сердито из-под насупленных бровей.  – Нет. – У меня завтра операция сложная. После нее отдохнуть надо. – У тебя и раньше были сложные, Сыниль, но вечерами мы часто выбирались куда-то. Давай, и правда, сходим в бассейн, – мягко просит Дэгон. – Нет! Уйдите оба. Достали… Мне подумать надо, как завтра в операционной действовать лучше. Папа и сын переглядываются, уходят, расстроенные, в детскую. Сыниль же очередной шот коньяка в рот заливает. «Черт! Ну вкусно же! Вкусно! И как сладка, приятна, необходима для тела и разума эта терпковатая обжигающая горечь». А горечь в глазах мужа и сына почти не задевает, все меньше трогает. Нет, трогает, но по-иному: выводит из себя, бесит! Какого хрена? Сыниль пашет до седьмого пота. Обеспечивает семью. Его омеги не нуждаются ни в чем. Чимин учится в одной из лучших гимназий Пусана. Ходит в крутую частную «Школу естествознания» для маленьких умников: заявил еще пару лет назад, что хочет быть хирургом, как отец, вот и приобщается потихоньку. Несколько альфочек и омежек, сыновей коллег Сыниля, туда тоже ходят. И у Чимина все должно быть самое лучшее. Есть! Так чего ему еще надо? Есть. Страх за отца, за папу, за их семью. – Выдумал тоже! Боится он. Противно слышать! Вот что значит омега! Сцыкло мелкое. «Вот что значит ребенок! – кричит внутренний альфа. – И сущность тут не при чем. Просто обычный ребенок, который любит родителей, для которого нет ничего важнее семьи, потому что в ней, нормальной, неизменно и непременно – любовь, защита, тепло, поддержка. И пример того, какой должна быть собственная будущая счастливая семья. В которой родители уважают, поддерживают, любят друг друга. Уступают и умеют прощать ошибки пары. Где дети не боятся за родителей, потому что те пьют. Где дети не боятся родителей. Где дети просто не боятся! Альфа слышит все. И даже затуманенным разумом понимает истинность этих слов, от себя себе же адресованных. Но принять такое сложно. Принять – признаться в собственной слабости, бессилии. Нет! Это же совсем другое. Он сможет бросить, прекратить в любой момент. Просто нет пока необходимости. Бросать? Пить! И усталость, стресс снимать можно иначе. Он ведь – муж и сын правы – раньше не в кресле с шотом расслаблялся, а вне дома на каких-нибудь активностях. И когда лучше было, тогда или сейчас, альфа не помнит. Но помнит, что его омеги, счастливые, веселые, довольные были, когда все трое просто гуляли вместе и вместе ездили по Корее, и в выходные в Busan Citizens Park на пикники отправлялись, и там же рассекали на великах. Сыниль хмурится, руки в кулаки сжимает. Какого хрена! Он не об этом подумать хотел, но о том, как завтра на операции действовать лучше. Есть там один момент спорный. Но тело и мозг все больше расслабляются. Еще теплее становится в груди и животе. Все это непременно пройдет к утру. Потому что не алкоголь контролирует альфу. Но Сыниль, высокий, крепкий, сильный, прочно держит собственную жизнь под контролем. Утром доктор Пак убьет запах перегара, тщательно почистив зубы, сполоснув специальным средством рот. Две-три жвачки мятные в него закинув. Сознание его будет ясным. Движения рук – точными и уверенными. И он не может понять, почему Дэгон достает его с просьбами перестать. Плачет, просит. А пока Чимина нет дома, еще и кричит. Уже кричит. Что его муж, умничка, трудяга, талант, свои таланты на ровном месте, безо всяких причин, закапывает в землю, а точнее, топит в шотах. Буквально пару дней назад вернувшегося с работы абсолютно трезвого Сыниля просил-умолял показаться наркологу или психотерапевту. Альфа в какой-то момент не выдержал, взорвался, сказал, что мужу и самому не мешало бы посетить психиатра с его фобиями дурацкими. А потом выпил немного, чтобы стресс снять. Но если бы Дэгон не начал эти разговоры ненужные, ничего бы и не было. Впрочем, коньяк примиряет с глупыми страхами мужа. И Сыниль, допив до конца небольшую бутылочку Courvoisier, хохотнув, думает, что в следующий раз и Дэгону предложит шотик. Глядишь, тот добрее станет. *** Чимину девять. Сыниль пьет теперь чуть чаще, чем не пьет. Потому что хочется. Потому что не может остановиться. Потому что плохое настроение. Потому что хорошее. Потому что корпоратив! Потому что у коллеги День рождения. За удачно проведенную операцию. Из-за неудачно проведенной операции. Дэгон поражается: как до сих пор его супруг умудряется оперировать? Правда, сейчас, если верить Сынилю, он меньше времени проводит в операционной. Больше бумажной работой занимается и административными вопросами. И лучше так. Ошибки в бумагах можно еще исправить. Ошибки на операционном поле – далеко не всегда. Дэгон руки заламывает. Воет от боли и безысходности, когда никого нет рядом. Его муж просто так, безо всяких причин пропивает жизнь и талант. А однажды переходит, кажется, все возможные границы. Хотя сколько их потом еще будет… В тот вечер Сыниль пришел домой относительно трезвым, на безмолвный укор в глазах мужа отреагировал не грубыми словами, но улыбкой, пусть и несколько натянутой. Ушел на кухню. Спустя время позвал Дэгона, который в детской помогал Чимину готовить презентацию по истории. На столе стоял приготовленный омегой ужин, откупоренная, наполовину пустая бутылочка Courvoisier и два снифтера. Один – наполненный на треть, второй – почти доверху. Похоже было, что Сыниль уже выпил немного. – Любимый, мне премию увеличили вдвое. Оказывается, бумажная волокита тоже оплачивается достойно, хотя я по-прежнему предпочитаю «мышке» скальпель. Как бы то ни было, – альфа взял наполненный снифтер, протянул мужу, – выпей немного. Новость достойна того, чтобы и ты отпраздновал со мной. Омега глянул на мужа изумленно, отпрянул, рукой взмахнув, и выбил ненамеренно бокал из рук. Тот упал на покрытый плиткой пол – брызги, коньячные и стеклянные, разлетелись по кухне. Дэгон сжался, вновь посмотрел на супруга, чей взгляд наполнялся животной яростью. Омега замер от ужаса, его будто парализовало. Несколько шагов – Сыниль стоит рядом. Несколько секунд – бьет в лицо полусжатым кулаком и словами: – Ты, с-с-сука, что творишь! Да как ты смеешь, дрянь! Ты знаешь, сколько это стоит?! – Прости, я не хотел, я случайно. Омега вскрикивает коротко, пронзительно, но тут же прикрывает разбитую губу рукой, отступает, наклоняется, чувствует ладони мужа на плечах. Резкий рывок – Дэгон на колени падает, в его густые волосы впиваются тут же пальцы альфы. И лицо омеги – в пол, в желтые островки коньячные, в мелкую колючую стеклянную пыль. – Лижи, тварь! Так пей, раз не захотел по-хорошему! То к полу прижимает голову, то одергивает зло, сильно, сжимая в руках темные пряди. Дэгон понимает что должен молчать, терпеть, чтобы Чимин не услышал, не прибежал, не увидел. Но боль и обида стонут, кричат, а потом и плачут его голосом. Против воли: – Нет… пожалуйста… Лицо снова в пол. Омега вывернуться пытается, руками травмированными оттолкнуть и оттолкнуться. Бесполезно. – Заткнись, Дэгон! Лижи, сука! Стон, сдавленные рыдания. Альфа голову мужа – резко назад. На лбу, на носу омеги – крохотные бледно-желтые капельки. И слезы розовые на щеках: капли влаги из глаз смешиваются с капельками крови, что из порезов выступили. – По-жа-лу… Хватка ослабевает вместе с отчаянным визгом, воплем детским: – Не смей, не смей трогать папу! Папочка! Папа! А потом снова чиминов крик пронзительный. И удар, и звук падения. И тишина. *** Чимин с того момента, как отец позвал в кухню папу, прислушивается к голосам родителей, прижимая к себе Сахарка, подрагивая от волнения. Дэгон, уходя, глянул на него ласково, ободряюще, попросил домашнее задание повторить и сидеть в комнате, пока он с отцом поговорит. Но Чимин видел, как побледнело лицо омеги, как, уходя, он закусил губы и голову опустил, и, красивые тонкие пальцы переплетя, хрустнул костяшками. Спустя минуты омежка услышал громкий раздраженный голос отца и его слова, обращенные к папе. Отвратительные, чудовищные по содержанию. Сказанные с такой злобой и яростью, что Чимина заколотило. И он еще крепче прижал к себе любимую игрушку, будто ища у нее утешения и поддержки. А потом маленький омега расслышал глухой стон папы и спустя секунды его крик, полный такой боли, отчаяния, страха, что мальчик забыл о своем за секунды, отбросил Сахарка на пол, сломя голову понесся в кухню. Огромный альфа держал за волосы стоящего на коленях омегу и вдавливал его лицо в вонючую лужу, источавшую самый ненавистный Чимину аромат. Тот, что все чаще забирал у них с папой отца, вместо него возвращая жестокое безжалостное чудовище, которое Чимин ненавидел и боялся, но с которым прежде почти никогда не общался: папа берег сына, защищал, принимая все удары на себя. Молчал, терпел. Но сегодня маленький Пак столкнулся с монстром, потому что пересилил страх. Это случайно произошло, неосознанно, когда омежка услышал крик и понял, что папа в опасности, и никто ему не поможет. Только сам Чимин. И осознание этого, и жуткая картина перед глазами, и папины стоны тоскливые по-прежнему держат страх под контролем. И включают на максимум отчаянную злость, ярость, ненависть. Чимин должен защитить самого родного и любимого во Вселенной человека. Помочь любой ценой, вырвать из лап монстра, который поставил папу на колени и издевается над ним. И омежка видит любимое лицо в мелких ранках, и розовые слезы. Секунды – с отчаянным, полным ненависти и ярости воплем он бросается на спину альфы, что есть сил сжимает мгновения пальцами крепкие плечи, сползает тут же на пол, но молотит отчаянно, неустанно кулачками по спине альфы. – Маленькая дрянь, ты что творишь?! – чудовище с лицом отца отпускает папу, и это уже победа. Но оно Чимина хватает за ворот футболки, яростно от себя отпихивает, однако не отпускает. А потом спиной разворачивает и толкает что есть сил. Мальчик по инерции делает несколько шагов и влетает в стену, сползая по ней, ничком на полу замирая. И папа снова кричит, бежит к сыну. На руки подхватывает, переворачивает. И отец над двумя склоняется молча. И пересекается взглядом со своим ребенком. И трезвеет, кажется, мгновенно. Он ожидал увидеть страх, но в глазах Чимина гнев и презрение. Омежка, возможно, и слова такого не знает еще, но отец читает взгляд сына. И слышит хриплый, глухой голос. И слова, что, задыхаясь, разбитыми губами выплевывает Чимин: – Ненавижу тебя! Ненавижу! Как ты мог так с папой! На лбу у маленького омеги ссадины, и нос распух и отек, и щека расцарапана. И по правой бегут прозрачные, а по левой, травмированной, бледно-розовые капли. И папа кровавыми слезами плачет тоже, шипит: – Как ты мог так с Чимином?! Уходи немедленно! Из кухни, из дома. Убирайся. Иначе я вызову полицию. – Прости, Дэгон. Сынок, прости, – будто неведомый тумблер переключается в голове Сыниля. Он на колени рядом с омегами падает, голову руками обхватывает, качается, скулит. И столько муки, тоски, безнадежности в этих однообразных монотонных движениях, в этом непрерывном жутком звуке. Но он другими прерывается быстро. Чимин начинает задыхаться, ртом хватает и хватает воздух, дышит рвано, хрипло. И в глазах, устремленных на папу, отчаяние и страх. – Телефон, подай мне телефон, Сыниль! Позвони один-один-девять! – Дэгон кричит истошно. Но муж, что из ступора выходит быстро, не слушает супруга. В несколько шагов подбегает к холодильнику. Из морозилки достает кубики льда, лежащие в плотном целлофановом пакете. Какая насмешка судьбы! Альфа лед приготовил специально, добавлял в алкоголь время от времени. А сейчас прозрачные холодные кубики прикладывает к носу сына, чтобы отек снять, облегчить дыхание. Лед был для удовольствия. Альфа хлебнул удовольствия. Сын хлебнул от альфы. Но Сыниль в самом деле не хотел так жестко. Он просто не рассчитал силу и траекторию. И Чимин лицом влетел в стену. И нос ушиб. Идеально ровный, прямой, как у отца. Альфа бежит в комнату, из ящика стола достает шприц, ищет ампулы с нужными лекарствами, что снимут быстрее боль и отек. Обратно торопится. В кухне тишина стоит. Чимин с закрытыми глазами лежит на бедрах папы. Сыниль бросается к омегам. – Не трогай его, не прикасайся к моему сыну, – шипит глухо, яростно Дэгон, вперед подаваясь сколько можно. Лицо, руки, голос – все это рана. И раненый маленький мальчик лежит на полу. – Укол. Чимину укол надо сделать. Снять отек, снять боль. – Ты не подойдешь к Чимину. Ты уколол уже. Изрезал. Покалечил. Себя. Меня. А теперь добрался до сына. Заставил выбирать его между мной и тобой. Оттолкнул, поранил. Довел до приступа панического. Нашему ребенку всего девять лет. Он не заслуживает боли. Ни один ребенок не заслуживает. Он не должен защищать папу от отца. Не должен стоять перед таким выбором. И бояться не должен. Будь ты… Будь проклят тот день, когда я встретил тебя, Сыниль. Мы уйдем с Чимином. Я только подыщу квартиру. И мы уй… Альфа тяжело, обреченно опускается на колени в метре от мужа и сына. – Я погибну без тебя и Чимина, Дэгон... – У тебя есть прекрасный вариант. – Умереть? – Да! Упиться до смерти. Альфа кивает, кривится и... тихо плачет сам. Дэгон впервые видит слезы мужа. И слышит глухое, рваное: – Можно и так… После того, как вы уйдете, мне будет все равно, как. Но, Дэгон, я прошу, умоляю. Дай мне последний шанс. Дайте мне шанс. Клянусь, я не хотел причинить Чимину боль, хотел лишь остановить его. – Потому что он пытался остановить тебя. Неужели и я заслужил такого унижения от собственного мужа? За что? Почему? – Я… Прости меня. Простите… Я виноват. Я надеялся, что могу контролировать себя, но это алкоголь меня все больше держит под контролем. А без вас я погибну точно. Да тогда и не жаль будет. На что мне эта жизнь без вас. Чимин в этот момент в себя приходит. – Сынок, ты как? Поедем в больницу, тебе снимок надо сделать. – Я… Нет, пап. Не поедем. Я нормально, – Чимин прикладывает осторожно руку к носу, одергивает тут же. Усаживается с помощью Дэгона и рядом с ним. А в метре отец на коленях. Плачет, опустив голову, не смея глаза поднять. – Поедем, сынок. Скорую вызовем или я отвезу тебя сам? – Пап, – Чимин вытирает нос кончиками пальцев, болезненно стонет. – Я не поеду. Потому что там спросят, как это получилось. И что я скажу? – обнимает папу холодными руками, касается его щеки, покрытой мелкими царапинами. – Что ты скажешь, папочка? Как мы расскажем, что это отец сделал. Стыдно. Мне очень стыдно. Слезы текут из глаз непрерывно, на кончике распухшего носа зависает капля. И Чимин вытирает ее, и снова ойкает. – Стыдно. Мне очень стыдно, – альфа вторит глухо, сдавленно, хрипло. – Простите. Прости меня, сынок. Прости, Дэгон... Любимый. В голосе столько искреннего раскаяния, неподдельной боли. Кажется, альфа в момент протрезвел. Он поднимает залитое слезами лицо. Поднимается сам. Выходит из кухни. Папа и сын сидят молча на полу в обнимку. Потом Дэгон говорит устало: – Врачу все равно надо… – Папа, ты простишь его? Ты думаешь, отца надо простить? – Чимин перебивает, губы закусывает, смотрит на Дэгона. У омежки возле носа и глаз уже наливаются небольшие синяки, и отек все более заметен, и на лбу кровит несколько царапин. В этот момент, на сына глядя, омега ненавидит его отца. И вспоминает полный раскаяния и боли голос мужа. И его слезы. Сыниль никогда не плакал. И, кажется, ни разу за годы замужества не извинялся так искренне. Просто формально, на отвали, бурчал что-то. Но то, что он натворил сейчас... Как простить такое? – Сыночек, – омега встает и помогает Чимину подняться с пола. – Давай-ка я сам сделаю тебе укол. В холодильнике берет нужные ампулы, ищет суетливо одноразовый шприц в коробе с лекарствами, а потом вздыхает, спрашивает дрогнувшим голосом: – Сынок, а ты бы простил отца? Чимин вздыхает: – Пап, я бы за себя простил. Отец ведь не бил меня специально, оттолкнул только. Не знал, что так получится. А вот за тебя простить мне очень сложно. За что он с тобой так? За что?! Голос дрожит, слезы текут. Дэгон подходит, обнимает. – Сынок, это он. И это… не он. – Это все его коньяк… Соджу… – с обреченным вздохом, с недетским пониманием. – Отец болеет. И не может вылечиться. Отказаться от спиртного ему очень-очень тяжело. Это, как тебе отказаться… – От шоколада. – Да, моя умница, только Сынилю еще сложнее. Посиди минуточку, не могу найти шприц, пойду в ванную. Там он есть точно. Папа выходит из кухни, но Чимин спустя короткое время следует за ним: не хочет оставлять омегу одного и один оставаться не хочет тоже. Он подходит к родительской спальне, когда слышит короткий крик папы: – Нет, Сыниль! Нет! Чимин влетает, задыхаясь, в спальню родителей, к распахнутой двери ванной бежит. Дэгон рыдает, обнимая сидящего на кафельном полу отца, шея которого в крови, и рядом на светлой плитке валяется, выпачканный в алое, скальпель. – Простите меня, простите, – хрипло повторяет без конца альфа. У Чимина голос пропадает от ужаса. Отец! Он что же? Он решил… Омежка скулит тоненько, жалобно. Торопится к родителям, обнимает. Он готов простить. Он простит, конечно. Он очень-очень любит родителя. Любит, несмотря ни на что. Он виноват. Это из-за него отец… Его сильный, мужественный отец… «Из-за меня, из-за меня, из-за меня. Я не простил, когда он просил прощения. И вот!» Чудовищное заблуждение, которое на годы обернется непроходящим чувством вины, постоянным страхом за отца, за то, что попробовав однажды лишить себя жизни, он повторит это снова. Страх заставит Чимина терпеть почти до последнего. До последнего прощать. И Дэгона заставит тоже. Короткий поводок, на который альфа невольно, но так удачно для себя посадит омег. Протрезвевший в момент, терзаемый доселе не испытываемым чудовищным чувством вины и муками совести такой силы, что жить расхотелось в момент, Сыниль отправился в спальню. Там, в ящике, лежит скальпель. Достаточно острый, чтобы мгновенно решить свою главную проблему. Впрочем, минутный порыв проходит, едва альфа берет остро заточенный инструмент в руки и подносит к шее. Да, Сыниля не отпускает чувство вины, но он понимает прекрасно – совсем не так надо решать проблему. А еще ему жить хочется очень и страшно умирать. Вот только появившийся внезапно на пороге ванной супруг мысли мужа прочесть не может, зато видит поднесенный Сынилем к шее скальпель. Дэгон кричит, и альфа от неожиданности дрогнувшей рукой ведет острым лезвием по шее, оставляя на коже неглубокий и не слишком длинный порез, который, впрочем, тут же начинает кровоточить. А потом Чимин прибегает следом. И вот уже муж и сын обнимают его. И говорят, плача, что простили. И Дэгон рану осматривает, обрабатывает, понимая: супруг не успел причинить себе никакого серьезного вреда. И забывая о том, как болят собственные, израненные альфой руки. «Сыниль ведь мог… был готов, кажется. В каком же состоянии он находился?! До какой степени отчаяния дошел так быстро?!» А альфа? Радость мешается со стыдом: глава семейства Пак понимает, что не заслуживает прощения. Что перешел сегодня очередную грань. Безобразно повел себя с мужем. Ужасно обошелся с сыном. И это прощение должно стать очередной, но подлинной отправной точкой в новом периоде его жизни. Точкой невозврата. Самой последней. Точно. Абсолютно точно. Небо плачет. Бездна смеется. Сколько их будет еще, таких точек. Пока смерть не поставит свою в финале. А пока Сынилю другое приходит в голову: его простили, потому что по-прежнему любят? Или потому что испугались за его жизнь? И если бы Дэгон не зашел? И если бы Сыниль не сидел со скальпелем в руках?.. Альфе хочется спросить. И услышать о любви. «Слишком много хочешь», – едко осекает себя. – Радуйся тому, что есть». И он радуется, потому что получил прощение, на которое не рассчитывал. И Чимин получил. Небольшую, но заметную горбинку на идеально ровном, как у отца, носу. Вечное напоминание о Сыниле. Первое из напоминаний. *** Чимину десять. Звонок с незнакомого номера раздается, когда Дэгон ставит аптеку, которой заведует, на сигнализацию. – Господин Пак? – спокойным, ровным, вежливым голосом. – Да, Пак Дэгон, – дрогнувшим. Омегу накрывает в момент непонятным, безотчетным страхом. Хотя почему же непонятным. Так спокойно-незаинтересованно говорят обычно полицейские. Значит, опять Сыниль. Альфа после того ужасного случая держался почти четыре месяца. Потому что дал слово. Потому что понимал, что перешел все границы. А потом, как и сейчас, раздался звонок с незнакомого номера. За последние два месяца их было три. И трижды омега забирал нетрезвого мужа у правохранителей. Слава Небу, это было нерабочее время! Слава Небу, Сыниль не за рулем был! Слава Небу, пьян настолько, что орать, доказывать и сопротивляться у него сил не было! Просто заснул разок на лавке, не дойдя сотню метров до дома. И полицейские забрали его в участок, а Дэгон, умоляя не давать делу ход, – из участка. И плакал, и руки заламывал, и врал безбожно, говоря, что у мужа отец умер недавно. И тот переживает сильно, и так вот снимает стресс. И полицейские поверили. Потому что этому тонкому, хрупкому и такому усталому, измученному внешне омеге нельзя было не верить. Пожалели. Отпустили. Второй раз Сыниль напился и уснул прямо в баре, где был постоянным платежеспособным посетителем. Охранник его едва растолкал, из заведения вывел и тоже на лавку посадил. А подъехавший полицейский, чья рабочая смена вот-вот заканчивалась, не захотел возиться с пьяным альфой, который на клошара совсем похож не был. Одет более чем прилично и крутые часы на запястье, и парфюм дорогой, правда, здорово приглушенный запахом дорогого же алкоголя. Полицейский проверил документы, увидел, что перед ним хирург, и решил не трогать, но передать с рук на руки. Нашел телефон супруга, набрал. И через полчаса передал пьяного господина Пака его супругу, очень красивому, очень грустному миниатюрному омеге. Тот без конца благодарил и извинялся. И всхлипывал. И говорил, как ему стыдно. И уверял, что эта случайность не повторится больше. Что альфа перебрал на корпоративе, а так-то вовсе не пьет, потому что врач, хирург. Полицейский устроил доктора на пассажирском сиденье и отбыл тотчас в участок. Он и так смену себе из-за этого прецедента продлил минимум на час. А Дэгон долго плакал в машине под храп мужа, прежде чем успокоился и отправился домой. И меньше всего хотел, чтобы Чимин увидел отца в таком состоянии. И не представлял, как дотащит до квартиры пьяного альфу. А делал это... вместе с сыном, который с курсов английского шел и папину машину, что к дому подъезжала, заметил сразу. И поспешил, улыбаясь, чтобы поздороваться. А потом увидел спящего отца в салоне и понял все сразу. И улыбка потухла тотчас. Чимин, «спасибо» Сынилю, разбирается в том, о чем ему, в идеале, вообще бы никогда не знать и не слышать. Например, понимает прекрасно, что значит «быть в завязке» и что такое «вхлам». Раньше думал, это про вещи старые, оказалось – про отца. И мудреное слово «детоксикация» ему отлично известно – знакомый врач-нарколог папы дважды дома помогал привести в чувство упившегося Сыниля. И больничный альфе выписывал, чтобы тот отлежался, в себя пришел. Чимин знает уже и о «Клубе анонимных алкоголиков», и о программе «Двенадцать шагов». Но самое ужасное – он видит, как грустит, не находит себе места, плачет от отчаяния папа. И омежка прежде всего поэтому ужасно злится на отца. И по-прежнему жалеет и любит. Потому что знает, что Сыниль болеет. Но старается бороться. Падает. Но пытается встать и идти. И иногда это получается. Потому что, несмотря ни на что, гордится отцом. Ведь тот талантливый хирург и много жизней спас. А еще юный омега помнит, как хорошо им троим жилось до болезни главы семейства Пак. Как много свободного времени они проводили втроем. Как счастливы были. Папа и сын выволакивают кое-как из машины чуть пришедшего в себя Сыниля, тащат к подъезду, молясь, чтобы на пути им не попался никто из соседей. Впрочем, те уже не раз видели господина Пака нетрезвым. Такое разве спрячешь? Рано или поздно правда вылезет наружу. Горькая правда семейства Пак, что выливается из бутылок с горьким притягательным пойлом, которое гордого, сильного, умного альфу подчинило себе. И его мужа, и сына тоже. И вот спокойный голос в трубке говорит Дэгону бесстрастно, что его супруг в состоянии умеренного алкогольного опьянения сел за руль и не справился с управлением. Машину занесло на пригородной трассе, она вылетела в кювет и перевернулась. Глубокий вдох. Только вдох. Дэгон зубами впивается в костяшки пальцев, ожидая услышать худшее: – К счастью, господин Пак был пристегнут. У него много травм, но все они, по уверениям парамедиков, не слишком серьезны… Облегченный выдох. – За исключением одной… Да сколько же будет продолжаться эта пытка! – Левая рука, точнее, кисть пострадала очень сильно. Возможно, ее придется ампутировать. Все остальные подробности – у специалистов. Ваш муж пришел в себя ненадолго, сказал, что он тоже врач, хирург. Его отвезли в приемное отделение больницы Канг Дон. Там лучшее в Пусане отделение ортопедии и травматологии. И вот жизнь снова разделилась на до и после. И вновь по вине самого Сыниля, который всю оставшуюся проклинал «безруких» коллег – лучших, блестящих травматологов-хирургов, специалистов по лечению тяжелых травм кисти. Они невозможное совершили в тот вечер. Спасли руку, пальцы и возможность вернуть им хоть какую-то подвижность. А Сыниль собственными, тогда еще обеими здоровыми руками взявшись за руль, убил свою карьеру оперирующего хирурга. И это была первая мысль, пришедшая в голову Дэгону. И он боялся подумать, что будет, когда муж начнет с этим жить. Не осознает даже, а именно в обычную жизнь вернется, где ему никогда больше не будет места за операционным столом. Для хирурга, который до последнего, даже с зависимостью сильной, оперировал, – это тяжелейший удар. При этом Дэгон осознавал прекрасно, что еще несколько лет – и муж просто не смог бы скальпель взять в руки: алкоголь разрушал профессионала Пак Сыниля медленно, но верно. И не уходила никуда глупая надежда, что альфа возьмет себя в руки, вернется к прежней жизни. Впрочем, теперь почти наверняка все. Невозможность заниматься работой, которой Сыниль горел много лет, превратит его в попавшего в капкан озлобленного зверя. Есть, конечно, маленькая вероятность: супруг осознает, что и почему натворил. И примет случившееся не только как горе, но и как шанс кардинально поменять жизнь. Ведь Небо вообще могло забрать ее в этой аварии, но сохранило. Для того, чтобы альфа исправился, изменил что-то в себе. Он и изменил. Несколько операций, длительная реабилитация. Подвижность кисти восстановлена и пальцы, пусть не быстро, пусть немного, но сгибаются. А Сыниль? Он, едва в себя придя после операции, умоляет, просит, требует сказать ему, что с рукой. И коллеги глаза в стороны отводят, и мычат что-то невнятно-успокаивающее, а потом – что о прогнозах говорить еще рано. И Сыниль понимает все. Он сам пациентам так мычал, когда операция не позволяла кардинально от проблемы избавиться. Наконец альфа слышит убийственную правду: подвижность пальцев будет восстановлена максимум наполовину. И даже это будет чудом. – Чудом? Чудом, черт возьми, Дэгон! Они так это называют?! – альфа раненым зверем воет, орет, плачет, когда муж приходит к нему в палату. – Бездари! Уроды! Они жизнь мне сломали! О каком чуде вообще может идти речь?! Дэгон на эту, первую после аварии встречу с мужем, шел, содрогаясь от волнения. Он до того, как в палату отправился, поговорил с лечащим врачом супруга, и тот сказал, что господин Пак знает уже о предварительных прогнозах. И, мягко говоря, оказался не готов к ним. И как хирург хирурга он Пак-нима понимает отлично. Но и Сыниль-щи, их коллега, поймет очень скоро: врачи сделали для него все возможное. Больше возможного. Дэгон благодарит горячо, истово. И искренне извиняется за супруга, потому что уверен: есть за что. И корректная ремарка «оказался не готов» – тому подтверждение. И оба молча думают о том, что, не сядь альфа за рулем в подпитии, все не закончилось бы столь плачевно. И вот Дэгон гладит мягко по руке беснующегося мужа и молчит, пока тот проклинает судьбу, Небо, погоду, коллег-хирургов, дорожных рабочих. Всех, кроме себя. А потом достанется и Дэгону, потому что сидит молча. Когда же омега мужа утешить постарается, ему прилетит поток брани за то, что несет всякую херню. А через несколько дней, попрощавшись с Чимином, который вместе с папой придет навестить отца, альфа попросит Дэгона задержаться и потребует принести ему завтра же маленькую бутылочку коньяка. И омега, который откажется выполнить просьбу, уйдет из палаты, осыпаемый потоком брани. Но кто-то другой, и не раз, выполнит просьбу Сыниля. И тогда До-ним, лечащий врач альфы, пригрозит выставить того из клиники еще до начала реабилитации, если пациент не прекратит снимать стресс таким вот губительным и неэффективным способом. – Господин Пак, никто из моих коллег не говорит вам об этом, потому что все понимают ваше тяжелое эмоциональное состояние. И я бы молчал тоже, – доктор До бросил на альфу взгляд, в котором холода и сочувствия пополам было. И голос звучал ровно, холодно. – Но как бы ни было, коллега, вы не можете не понимать, что являетесь единственным виновником случившегося. Небо оставило вас в живых. Так не гневите же его. Просто начинайте жизнь заново. У вас есть возможность остаться в профессии. Более того, по-прежнему работать по специальности, пусть и в другом ключе. Вы отличный врач с обширнейшим багажом теоретических и практических знаний. Я разговаривал с вашим начальником, господином Муном. Он… – До смутился. – Вы… Ваша э-м-м-м… слабость – не секрет для него, хоть на работе вы никогда не позволяли себе ничего подобного. Но такое все равно не спрятать. Коллега сказал, что сам собирался поговорить с вами очень серьезно. Но вы попали в аварию. И теперь все зависит только от вас. Вы молодой еще мужчина, у вас прекрасный муж, который очень переживает за вас. У вас чудесный мальчик. Чимин, если не ошибаюсь? Он говорил мне несколько дней назад, что тоже хочет стать врачом, таким же прекрасным хирургом, как его отец… Семья, где вас так любят, где вы нужны. Ваши пациенты, которым вы по-прежнему сможете помогать, пусть иначе. Но разве это менее ценно и значимо? Заслуживает меньшего уважения? В конце концов, глава семьи – еще и добытчик. И вам ничего и никто не помешает оставаться в этом статусе. Разве только вы сами. У вас скоро начинается реабилитация. Психотерапевтическая помощь в нее включается непременно. Вам же она вообще показана как мало кому. Если психотерапевт решит, что вам нужна консультация другого узкого специалиста… нарколога, например, мы пригласим и его тоже. А вы крепко подумайте: стоит ли алкоголь того, чтобы окончательно потерять из-за него семью, работу, репутацию. Потерять себя, господин Пак. Чтобы признаться в собственной слабости, надо быть очень сильным человеком. Еще больше сил требуется для того, чтобы преодолеть ее. Вам есть ради кого признаться и преодолеть. И, несмотря ни на что, вы кажетесь мне сильным человеком. До-ним замолчал, взглянул на альфу пристально и неспешно, будто ожидая вопросов или замечаний, вышел из палаты, в которой долго еще в абсолютном молчании обдумывал каждое услышанное слово Пак Сыниль. *** Пять месяцев спустя Сыниль завершил реабилитацию. За это время он ни разу не позволил себе выпить, однако стал еще более вспыльчивым и эмоциональным, раздражительным и несдержанным. Но Дэгон готов был терпеть грубость и вспышки гнева мужа, потому что понимал прекрасно, насколько непросто ему сейчас. Параллельно занятиям с реабилитологами, физиотерапевтами, массажистами, Сыниль посещал психотерапевта. С его помощью и самостоятельно пытался принять новые обстоятельства жизни и примириться с ним. А еще его врачом стал нарколог. Об этой консультации альфа однажды попросил сам. И очень довольный такой инициативой психотерапевт внял просьбе подопечного немедленно. Шесть месяцев спустя после аварии Пак Сыниль приступил к работе хирурга-консультанта в Диагностическом центре Пусанского национального госпиталя. Да, отныне он не мог оперировать, но в силу огромного опыта был прекрасным диагностом и консультирующим врачом. Осматривал пациентов, выставлял диагнозы, рассказывал о предстоящем лечении. Курировал работу молодых коллег и консультировал по сложным профессиональным вопросам. И все это было прекрасно. И все это было – не то. Однажды его пригласил в операционную завотделением торакальной хирургии: молодой доктор проводил свою первую серьезную операцию, а Пак-ним на таких долгое время специализировался. И вот заведующий предложил Сынилю поддержать коллегу и проконтролировать ход оперативного вмешательства. Он полагал, что господину Паку это будет небезынтересно и хотел вдобавок таким образом выразить уважение к Сыниль-ниму как к прекрасному специалисту. Альфа больше полугода не заходил в оперблок. Желание было сильно. Еще сильнее – страх эмоциональной боли от того, что на операционном поле, где Пак Сыниль привык ощущать себя настоящим воином, грамотным стратегом, подлинно талантливым практиком, ему теперь была отведена роль теоретика-наблюдателя. Интуиция, внутренний голос говорили, кричали в унисон: не надо. Возврат в недавнее прошлое, очередное осознание того, что ни в настоящем, ни в будущем Сыниль не возьмет в руки скальпель, не сделает ни одной сложной, тонкой манипуляции, может быть очень болезненным и закончится плохо. Но Сыниль не внял своему внутреннему альфе. И вот, наблюдая за вдумчивыми, неспешными, но выверенными и верными действиями молодого коллеги, за движениями его чутких крепких пальцев, доктор Пак не испытывал ничего, кроме боли. Он сжимал и разжимал, сколько было возможно, свои, в латекс упрятанные, малоподвижные, покалеченные, глядя на свободно, легко, уверенно движущиеся пальцы коллеги, и ему плакать хотелось. Да, он подбадривал, сдержанно хвалил молодого хирурга, но внутри все в очередной раз разрывалось, крушилось, ломалось. И снова приходило осознание, что ему никогда больше не вступить на это поле боя. Не стать на нем победителем. А его нынешняя работа – ничто в сравнении с таинством, чудом, что руками хирурга вершится в операционной. – Господин Пак, – молодой доктор, который закончил накладывать аккуратные швы на грудную клетку пациента, вывел Сыниля из задумчивости. – Что скажете? В голосе слышалась неуверенность, он улыбался несмело сквозь маску. – Вы молодец, коллега. Отлично справились. Суше, чем хотел бы сам. Намного суше, чем того заслуживает врач. И немедленно вышел из операционной под понимающе-сочувствующие взгляды коллег. Час спустя он сидел в баре, где не появлялся более полугода. Покалеченными пальцами сжимал кое-как холодный шот с плещущимся в нем цвета золотистого янтаря утешением. Сейчас оно обожжет глотку, спасительным теплом разольется в груди и животе, в кровь просочится, наполнит тело приятной слабостью, а сознание – недолгой радостью. Лживой, но совершенно необходимой, когда понимаешь, что рюмку ты в покалеченной руке удержишь, а вот скальпель – больше никогда. Но первое, пусть и ненадолго, примиряет со вторым. Психотерапевт и нарколог говорили не раз: сейчас надо жить одним днем. И Сыниль последует их совету. К черту завтра! Он не будет думать о нем. К черту обещания мужу и сыну! О них не будет вспоминать тоже. Губы касаются кромки шота. Недавний разговор с Чимином всплывает в памяти. Они с сыном сидели тогда в кондитерской. Маленький омега уплетал за обе щеки второй кусочек вкуснейшего морковного торта и поглядывал на витрину с лакомствами, всем своим видом давая понять, что совсем не против слопать и третий. – Вкусно, сынок? – Сыниль улыбнулся, сделал глоток крепчайшего кофе. – О-о-очень, отец. Я так люблю сладкое! От любой еды бы отказался легко, но только не от тортиков и конфеток. Как подумаю, что слопаю скоро что-то вкусненькое – настроение поднимается и, кажется, могу десять дополнительных задачек по математике решить. Сыниль вздохнул, улыбка пропала с лица. Он прошелестел едва слышно, глядя в сторону, обращаясь, кажется, к самому себе: – Прекрасно понимаю, только у меня не сладкое, горькое, и желание в десять раз сильнее. Чимин взглянул озадаченно: – Я что-то не то сказал, отец? Расстроил тебя? Альфа лишь отрицательно покачал головой. А сын оторвался от вкусняшки, к Сынилю подошел, обнял крепко, поцеловал в щеку: – Отец, я очень тебя люблю, мы с папой очень-очень тебя любим. И переживаем. Я знаю, что тебе нелегко. Но я так горжусь, потому что ты справляешься. Ты сильный. Ты умный. Ты так нужен нам. Ты борись, пожалуйста. А мы поможем, скажи только, чем? Сыниль посмотрел на Чимина. У того во взгляде, в слезах любовь сияла. И надежда. И вера. И тревога.  Альфа сына прижал к себе. «Чем, как, да если бы я знал только? Каждый день – ад, борьба. И каждый, прожитый без спиртного – надежда».  – Ваша любовь сынок – самое главное. Я не обещаю… Но я очень постараюсь справиться. *** – Я не обещаю, я постараюсь... – шепчет альфа, касаясь губами шота, а потом убирая его, проливая на стол немного коньяка, вдыхая насыщенный яркий аромат и вновь поднося стекло к губам. Резким движением опрокидывает содержимое в рот.   – Не могу, сынок. Не могу… Опрокидывает вновь свою жизнь. И жизни тех, кого любит. Кто его любит и верит ему. *** Через год семейство Пак переедет в Ульсан. Сыниля медбратом возьмут в одну из клиник. Через пару лет Чимин с родителями отправится в Самчхок, а потом в Тонхэ. Все дальше от столицы, все меньше города. Все примитивнее и грубее работа. В Омса-Ри, откуда отец ушел в вечность, его взяли уже на должность санитара маленькой провинциальной больницы…