О!ШUБКА

Чимину исполнилось пятнадцать, когда семейство Пак перебралось в Омса-Ри. Сыниль был в очередной завязке, и только Небо ведало, сколько она продлится. В предыдущий раз альфа продержался месяц. Но все чаще его выдержки хватало от силы на неделю. В один из вечеров, когда Сыниль должен был находиться в клинике на суточном дежурстве, сосед позвонил в дверь. Сказал Чимину, что Пак-ним лежит под павлонией в ста метрах от дома, и мужчина совсем уже собирался вызвать парамедиков, но потом ему показалось, что альфа просто не совсем трезв. У Чимина все опустилось внутри. И все с того вечера понеслось по новой. И скоро все соседи знали о слабости Сыниль-нима. И никто из них не знал, что санитар провинциальной больницы Омса-Ри господин Пак занимал когда-то вторую должность в отделении торакальной хирургии самой крутой клиники Пусана. И левой рукой с плохо работающими теперь пальцами уверенно держал в руке хирургический инструментарий, спасая тяжелых пациентов. Себя вот не спас только. И близким не дал спасти. Хоть и пытался не раз. Чимину иногда отчаянно хотелось рассказать всем соседям, немногочисленным новым знакомым, одноклассникам, кем был когда-то его отец. И каким был: веселым, любящим, заботливым. Вот только ответить на вопрос, как и почему все изменилось вдруг в жизни господина Пака, что понудило его, талантливого, успешного врача взять однажды шот в руку и не отпускать, ответить не мог. Потому что никаких веских причин прикладываться к бутылке у отца не было. Да разве вообще есть в мире хоть одна причина, которая может оправдать пьянство! Тогда с помощью соседа – папа был еще на работе – Чимин дотянул до дома отца. Тот хоть не сопротивлялся. Не ругался. Пьян был до полубессознательного состояния. И год спустя, в новогоднюю ночь, которую альфе положено было провести на дежурстве, дома спал тоже. Посреди разбитой посуды и валявшейся на полу еды – Сыниль скромное угощение вместе со скатертью в пьяном угаре и злости со стола смел, шипя: – Вы, с-с-суки, развлекаться вздумали, пока я работаю! И елочку сломал. И игрушки разбил. Те, что семейство Пак вместе покупало, и несколько старых украшений, которые новоиспеченные супруги Дэгон и Сыниль забрали каждый из своего дома, улетая в собственное семейное гнездо. И маленький, потускневшего темно-синего хрупкого стекла паровозик, самую любимую новогоднюю игрушку Чимина, отец тоже превратил в кучку битого стекла. Паровозик Сынилю и принадлежал когда-то. Альфа рассказывал, смеясь, что елочное украшение ему, шестилетнему, вместе с признанием в любви подарил в новогоднюю ночь маленький омежка, его сосед. Но это чувство недолгим было: ветреный мальчишка быстро нашел себе другого альфочку. – Так ему и надо, – смеялся папа, обнимая отца, получая в ответ поцелуи и объятья. – Не разглядел свое счастье. И вот, этот паровозик тебя ко мне привез, любимый. Чимин вздрагивал, вспоминая. Потому что папа не разглядел своего «счастья» тоже. Да и кто бы мог? А паровозик? Чимин в ту ночь защищал его отчаянно. Кричал себе безрассудно, глупо, наивно, что и семью, и счастье родителей, и собственное защитит тогда тоже, спасет от гибели. Когда отец топтал остальные игрушки, омега бросился к целому пока паровозику, лежащему на тощем ковре. А Сыниль схватил сына за запястье, выкручивая его, и орал яростно: – Отдай! Но страха у омеги не было. Он пропал, словно отец и его растоптал ботинками на грубых подошвах. И сын в ответ кричал отчаянно-яростно, со злыми слезами: – Нет! Не трогай! Не смей! – Не трогай его, Сыниль! Папа пытался разомкнуть сжатую поверх кулака сына ладонь мужа. Но альфа отталкивал грубо, а Дэгон, падая, вскакивал вновь, бросался к двоим. В кулаке Чимина давно уже не было паровозика, одни осколки, которые поранили ладонь и вновь без того шрамированную душу. – Не отдам! Не отдам! – стекло в кожу впивается, но омега не чувствует боль, а отец все давит. Потом резко, сильно руку Чимина вниз дергает – осколки на ковер летят. И тут альфа пальцы с запястья сына убирает. С больным наслаждением топчет тонкие тускло-синие стеклышки. А потом хмыкает, к дивану идет, тяжело опускаясь на него, но промахивается – и на пол. Засыпает почти сразу. Посреди разгромленной убогой маленькой гостиной, в которой омеги так хотели спокойно встретить чудесный праздник, а вместо этого соскребают с пола его жалкие остатки. Папа обработал Чимину руку, под бактерицидными пластырями спрятал тонкие порезы, принялся убирать в комнате. Сын помогал, как мог, несмотря на протесты Дэгона, а потом вздохнул глубоко, шумно – и резко, отчаянно, хрипло: – Папа, почему мы не можем уйти?! Почему должны терпеть все это?! Старший омега вздохнул: – Сынок… Я не могу его бросить. Он пьет, но и не пьет тоже. А после того случая, после той первой попытки со скальпелем… Он ведь почти не распускал руки. «Почти. Вот как сегодня», – Чимин сдерживает рыдания, а слезы – не получается. Голову опускает, чтобы папа не видел, как блестят глаза влажно. Не хочет быть слабым перед родителем. Не хочет плакать, жаловаться, просить и спрашивать. Но Дэгон и так все видит, понимает, чувствует. – Без меня он пропадет совсем. Мы столько лет жили с Сынилем душа в душу. Он ведь был прекрасным мужем, настоящим главой семьи. Работал очень много, отлично зарабатывал. Мы ни в чем не нуждались. Ты учился в одной из лучших школ Пусана. И отложенных денег хватило на пару лет, чтобы и в провинции мог получать хорошее образование. И знаешь, мой родной, благодаря отцу, благодаря нам… Еще несколько лет – и ты сможешь уехать в Сеул. В университет поступишь. А там непременно встретишь хорошего альфу, полюбишь. – Хорошего? Папа, я никуда не уеду без тебя. И замуж никогда не выйду. А если бы и нашел кого-то, то в брачный контракт особым пунктом внес запрет для мужа на употребление любого алкоголя. Думаешь, после такого у меня были бы шансы стать замужним омегой? Чимин смотрит на похрапывающего рядом с диваном родителя, которому Дэгон подушку положил под голову, прикрыл пледом. Проводит по носу с маленькой горбинкой – знаком отцовской «нежности и любви». – Нет уж, пап! Не надо мне такого счастья, на всю жизнь хватило! – Я знаю, что тебе очень непросто, мой родной. Прости меня, что и ты должен терпеть все это. Но если я уйду… Он уже резал скальпелем горло, он пытался отравиться снотворным… Как я буду жить, если однажды у Сыниля получится? – Папа, а вдруг он манипулирует тобой? Нами? – А если нет, сынок? – Но ты же губишь свою жизнь. Ты еще молодой и такой красивый. Ты мог бы встретить другого альфу. Быть счастливым. – Ты говоришь мне о другом альфе, сынок, после того, как заявил, что никогда не женишься, – вздыхает. – Нет, Чимин. Что рассуждать о пустом. – Пап, пожалуйста. Мы бы прожили вдвоем. Я могу подрабатывать. Да и главным добытчиком у нас в семье давно уже стал ты. Когда отец давал тебе хоть какие-то деньги?! Я только вижу, как он у тебя все чаще требует на выпивку! Дэгон усмехнулся печально: – Добытчик из меня такой себе. – Нам двоим хватило бы, папа! – Нам – да. А Сыниль как будет жить? Где? На что? И он опять прогулял работу. Если его уволят, не знаю, куда еще он сможет устроиться. Ладно, Чимини, – папа ласково коснулся щеки омеги, не желая продолжать кажущийся ему бесполезным разговор, – иди на кухню. Завари чай. Тортик у нас все-таки остался, так что подсластим себе новогоднюю ночь. Чимин закусил губы: папа не оставит отца сейчас. А Чимин не оставит Дэгона, пока тот рядом с этим монстром. Но, может быть, когда-нибудь потом? – Люблю тебя, пап, – омега подошел, обнял, а потом оглядел чистую теперь комнату, на спящем отце задержался взглядом. «Всю грязь убрали, вот с этой только никак…» Устыдился все-таки, глаза на папу перевел: – Иду. Через десять минут Дэгон, который поменял домашнюю одежду на джинсы и свитер, зашел в кухню. На столе уже стоял небольшой торт и чай в пузатом чайнике. И несколько уцелевших веточек хвои в вазе – все, что осталось от елочки. – Чимини, сыночек, не получится с чаем, – торопливо-виновато сказал папа, словив удивленный взгляд омеги. – Я дозвонился в клинику, там Тян-ним, слава Небу, дежурит. Он разрешил мне отработать за Сыниля. Его не уволят тогда. Волшебная ночь. Замечательный праздник, который омеги думали встретить вместе. Посидеть за столом, любуясь нарядной елочкой, расслабиться, покушать, поговорить, помечтать. Ничего не осталось. Все сломано, разбито, растоптано. Только торт и еловые лапы, только тупая боль в свежих ранах на руке и не заживающих давно на сердце. – Я с тобой пойду, папа. Давай хотя бы одно задуманное желание осуществим: проведем новогоднюю ночь вместе. – Сынок, вот еще выдумал. Что ты там со своей рукой делать будешь? Да и разве в ней только дело. Ты ребенок еще! А работа санитара тяжелая. – Не волнуйся, пап. Утку я смогу и здоровой рукой вынести, и тряпку удержу тоже. Дэгон собирается возражать, но Чимин трет устало лоб рукой, вздыхает: – Папа, я не останусь с отцом под одной крышей. Не возьмешь меня с собой – просто уйду из дома, буду на улице, пока ты не вернешься. Старший омега сглатывает тяжело, слезы на глазах выступают: – И за это, сынок, прости меня тоже. Ладно, одевайся, а я пока приготовлю несколько кусков торта. У меня ведь будет небольшой перерыв, и мы сможем попить чаю. Хотя бы так Новогоднюю ночь отметим. Спустя десять минут омеги торопятся в клинику, пакет с кусочками ароматного торта в спешке забывая на маленьком обшарпанном стуле в прихожей. *** В приемном отделении, где работает Сыниль, в новогоднюю ночь пациентов хоть отбавляй. Подавляющее большинство – альфы. Почти все – в той или иной степени подпития. Чимин усмехается горько: что дома, что здесь – ситуации схожие. Только в клинике этого «добра», ясное дело, в разы больше. У омеги главная задача – протирать полы в смотровых после каждого пациента и выносить в специальный бокс использованные перевязочные средства и инструменты. Чимин поочередно убирает то один, то другой кабинеты, и со счета сбился, сколько раз за два прошедших часа уже сделал это. Раненая рука, упрятанная в плотную перчатку, болит и саднит, но омега терпит и радуется, что убедил папу взять его с собой: в отделении работы на пятерых. И одному Дэгону пришлось бы совсем непросто. А теперь их трое: пожилой нерасторопный альфа и омеги Пак. Чимин в который раз наливает в большое ведро чистую воду, моет в специальной раковине фибру и торопится в одну из смотровых, откуда только что увезли очередного пациента. Тот держал перед собой небольшую пластиковую емкость и подносил ко рту раз за разом, потому что его тошнило непрерывно. В самом начале дежурства Чимина самого едва не вывернуло, когда ему пришлось убирать с пола содержимое желудка пьяного альфы, которого с болью в животе доставили в больницу. А несколько часов спустя охранник оттащил от испуганного омеги молодого немного подвыпившего мужчину. Тот подрался с кем-то в новогоднюю ночь и лежал теперь в смотровой с разбитой физиономией, хирурга ожидая. Чимин не успел убрать помещение до того, как альфу привел сюда медбрат, и заканчивал протирать пол уже в присутствии пациента. А потом это «присутствие» ощутил на своей талии и груди, и вместе с ним – чужое, отвратительное ему возбуждение. Чимин, едва зайдя в смотровую, старался двигаться как можно тише: альфа лежал на кушетке без движения, с закрытыми глазами, и парень решил, что тот задремал. Но стоило омеге приблизиться и наклониться пониже, чтобы протереть пол под кушеткой, как пациент слетел со своего ложа, одним рывком прижимая к груди и паху юного привлекательного омегу, и выдал, обдавая Чимина ненавистным запахом перегара, потираясь пахом об омежьи ягодицы: – Сладкий, а найдется здесь какая-нибудь отдельная комнатка для нас с тобой? Чимин завопил не своим голосом от неожиданности, страха и отвращения. – Рано еще кричать, сладкий, – хрипло хохотнул альфа, носом потираясь об ароматическую железу Чимина, а потом губами ее пощипывая. – М-м-м! Свежее совсем яблочко, нетронутое. Я б от такого и огрызка не оставил… Охранник и медбрат вбежали в кабинет, где Чимин, теперь застыв от ужаса, смотрел в одну точку, а альфа лапал его и аромат с железы снимал. Могучий секьюрити добавил работы хирургу приемного. Съездил добросовестно наглому пациенту в челюсть и вывихнул ее. А омега, сдерживая слезы, убирал с пола смотровой скудное содержимое теперь уже своего желудка. Его одной желчью вырвало, едва охранник вырвал парня из объятий нетрезвого альфы. – Папе не говорите только, пожалуйста, – тихонько всхлипывая, просил Чимин медбрата и секьюрити, которые с жалостью смотрели на юного омегу, старательно вытирающего пол. Дэгон мыл уборные, коридоры и кабинеты в другой части отделения и не знал, что случилось с сыном. – Чимин, давай-ка, иди в мой кабинет, там чаю попьешь и подремлешь. Надо было тебя сразу отправить туда, – качая головой, на себя досадуя, заметил Тян Хон, старший медбрат отделения. – Нет, Хон-ним, – Чимин отрицательно покачал головой, сказал, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, – никуда я не пойду. Маску надену только и продолжу. Папе одному не справиться, он вторую ночь не спит. А вместе все-таки легче. Опустил голову и вышел из смотровой. *** Старший медбрат Тян Хон, позволивший Дэгону и его сыну прийти на дежурство, был в курсе того, какая слабость имеется у главы семейства Пак. И не впервые уже прикрывал вот так Сыниля, разрешая отдежурить за него супругу – тонкому, хрупкому омеге, спокойному, мягкому, доброжелательному. Тян знал Дэгона шапочно: тот работал в круглосуточной аптеке недалеко от дома Хона, часто выходил в ночные и вечерние смены, которые оплачивались лучше. Но более близко омеги познакомились именно в клинике. Однажды Пак Сыниль, до того момента исправно приходивший на работу, не явился на дежурство вовремя. А вместо него с небольшим опозданием пришел тот самый провизор, оказавшийся мужем санитара. И тоже узнал своего постоянного покупателя. И смутился очень, и просил, опустив глаза, разрешения отработать за супруга. – Сыниль... Он заболел. А у меня день совершенно свободен. – Не стоило вам утруждать себя, господин Пак. А супругу достаточно было предупредить о том, что захворал, и взять больничный, – мягко заметил Тян. Омега вздохнул, опустил голову: – Больничный... – прошептал почти беззвучно. – Это невозможно. А работу потерять ему никак нельзя. Я один… Мне одному… На одну зарплату непросто прожить, понимаете? Тян-ним все понимал. А еще подозревал, какова была подлинная причина отсутствия санитара. Он не видел трудовую карточку Сыниля лично, но знал от менеджера по персоналу: в ней была запись, гласившая, что Пак-щи уволен за злоупотребление спиртным. От кадровика же Хон узнал, что альфа в прошлом – ведущий хирург крутой пусанской клиники. – Пак-ним, – обратился он тогда к Дэгону, – я разрешу, но что же дальше будет? Если э-м-м... болезнь вашего супруга продолжится? Омега опустил глаза, произнес негромко, неуверенно: – Пожалуйста, дайте ему шанс. Тян не смог отказать. И во второй, и в третий раз тоже. Нынешняя ночь стала четвертой за год. Но сегодня Пак-ним попросил разрешение взять с собой сына. Тян знал о Чимине. Он в одну из ночных смен, когда Дэгон подменял своего вновь «заболевшего» мужа, пригласил совершенно вымотанного Пака к себе в кабинет, напоил чаем с пирожками. Омеги разговорились. Оказалось, что у них дети погодки. Тян рассказал немного о своем Угиле, Дэгон – о Чимине. Медбрат поинтересовался, в какой из школ учится младший омега Пак. Оказалось – в единственной городской гимназии, расположенной в другом конце города, хотя в шаговой доступности от дома семьи Пак тоже есть школа. – Ваш мальчик, видимо, большая умница, отличник, – заметил доброжелательно Тян. – Гимназия у нас совсем небольшая и так просто туда не попадешь, требования к знаниям учащихся довольно высокие. Знаю это, потому что мой сын там тоже учится. – Да, – яркая улыбка осветила бледное лицо Дэгона, он произнес не без гордости, – Чимин, в самом деле, всегда учился прекрасно. Будучи ребенком, в Пусане ходил не только в гимназию, но и в Школу естествознания для детей, изучал там в игровой форме азы биологии и химии. Он, как отец, хочет быть… Тут омега прервался резко, опустил голову, понимая, как странно могла звучать для непосвященных его фраза, и прошептал теперь едва слышно: – Хирургом… Тян-ним помолчал, коснулся осторожно плеча Дэгона, сказал огорченно: – Я все понимаю, простите, если своими расспросами расстроил вас. Омега поднял глаза на собеседника, не сказал ничего, лишь кивнул, натянуто улыбаясь. Тян же задумался, будто припоминая что-то, а потом спросил воодушевленно: – Дэгон-щи, ваш Чимин, если не ошибаюсь, еще и танцует здорово? – Танцует? – омега глянул удивленно. – Пак Чимин! До меня только сейчас дошло. Угиль уже не раз рассказывал о новеньком, который ходит на занятия по современным танцам и неизменно вызывает восторг у педагога и остальных мальчишек. Преподаватель был уверен, что Чимин с детства занимается, но мальчик сказал, что пришел впервые, а до этого у него никакого опыта не было. И танцевать он учился по данс-роликам в Ютюбе и Тиктоке. – Знаете, а ведь это для меня новость. Казалось, сын всем со мной делится. Хотя, – Дэгон задумался ненадолго, – я видел несколько раз, как он на кухне, когда готовил что-то, двигался красиво, и со шваброй, – тут омега тихонько засмеялся, – в паре танцевал, когда убирал квартиру. Я как-то спросил его, где он так здорово двигаться научился, но Чимин не услышал поначалу, в наушниках был. А потом сказал, что сам научился, что это ерунда все. И после этого я не замечал ничего подобного… Тян-ним вспомнил этот разговор с Дэгоном, когда Чимин, расстроенный, с ведром и шваброй выходил из смотровой. А еще в который раз прокрутил в голове просьбу Дэгона не говорить Угилю о том, где и кем работает отец Чимина. – Господин Хон, поверьте, дело не в должности Сыниля, а в том, что мой муж… Что у него… Что он… Чимин… Знаете, он ведь не просто так подал документы в гимназию, хотя совпадение получилось замечательное. Вопрос был именно в ее расположении. Сын пошел бы учиться в самую затрапезную школу, лишь бы она была как можно дальше от нашего дома. Чтобы никто не узнал… Чтобы не смеялись… – Дэгон всхлипнул. – Так уже было раньше. Чимина унижали из-за отца. Школа была рядом с домом. Соседи быстро узнали о нашей беде. Кто-то сочувствовал, кому-то было все равно. А вот некоторые мальчики… Уж лучше бы полный игнор, чем такое, – омега сказал презрительно, – неравнодушие. Чимина обзывали… Травили. Не все, конечно. Но неизменно находились те, кому плевать было на то, что мой ребенок умница, что он отзывчивый и добрый. Для кого-то Чимин был лишь сыном санитара-алкоголика. И уже, и только поэтому его считали неуспешным, грязным, недостойным. А он не говорил мне ничего. Не рассказывал о том, что не только дома, но и в школе его жизнь на ад порой похожа. Уже перед отъездом в Омса-ри я возвращался с работы вечером, и увидел недалеко от дома небольшую компанию соседских ребят-альф, услышал, как парни грубо разговаривали с кем-то, кто стоял в их окружении, называли его нищебродом, придурком, радовались, что тот свалит и не будет… вонять, как воняет… – голос дрожит, слезы ручьем, – его отец-пьянчуга… Я хотел подбежать, защитить, разогнать их всех, потому что понял почти наверняка, к кому обращены эти слова. Но парни ушли сами. Только один остался. О, как бы мне хотелось ошибаться, но это, действительно, был мой сын. Он стоял молча, раскачиваясь, ладонями обхватив лицо. А я едва сдерживался, чтобы не подойти. Как же мне хотелось обнять моего мальчика, сказать, что он самый лучший, умный, красивый. Сильный. Смелый. Но я стоял, не выдавая себя. Потому что Чимин еще и гордый очень. И узнай он, что я услышал весь поток этих нелепых, ужасающих оскорблений от альф, которые, на самом деле, его мизинчика не стоят, сыну было бы еще больнее. И я молчал, и он тоже. Ни в этот раз, ни прежде не пожаловался. А ведь услышанный мною разговор, наверняка, был не первым. Делился ли Чимин хоть с кем-нибудь? Едва ли. У него не было настоящих друзей с тех пор, как Сыниль... Как мы покинули Пусан. И вот, мы переехали сюда, и Чимин сразу попросил меня сходить с ним в гимназию, туда попробовать подать документы. Я согласился, только заметил как бы невзначай, что до гимназии ему придется добираться не менее получаса, тогда как недалеко от дома расположена школа. А он голову опустил и пробормотал: мол, в том-то и дело, что рядом. Я сказал, что не расслышал, попросил повторить, но сын ответил иначе, уточнил, что в гимназии сможет на углубленном уровне изучать то, что понадобится при поступлении в университет. И вот, его взяли. И на учебу он ходит, кажется, охотно. Только, к сожалению, так и не нашел близких друзей… Тян пообещал Дэгону, что просьбу его выполнит, и слово свое сдержал. Однажды только, когда Угиль с танцев вернулся намного позже обычного и рассказал, что парни готовятся к танцевальному конкурсу, который через месяц в Сеуле состоится, спросил будто невзначай, будет ли в нем принимать участие тот новенький омега, который так здорово танцует. – Чимин сразу сказал, что не сможет, хотя очень хотел бы. Насколько понимаю, у него проблемы в семье, отец или папа болеют серьезно, и он не может уезжать надолго куда бы то ни было. Да и живут они, мне кажется, очень скромно. Омега никогда не ходит в столовую, что-то из дома приносит на перекус. И гимназическую форму они у кого-то перекупили, она не новая, такая модель у нас года три назад была. Да ладно, не в этом дело. Просто с Чимином у нас больше шансов было занять призовое место. Breaking, Hip-Hop, Contemporary – у него все здорово получается. Пластика офигенная! Наш педагог говорит, что омега просто Born dancer. А уж эмоции! Знаешь, пап, – молодой альфа задумался, – мне кажется иногда, что Чимин только в танце настоящий, искренний до конца. Танец, а еще взгляд… Омега вообще довольно закрытый парень, ни с кем не сближается, никто о нем ничего не знает точно. Он очень дружелюбный, всегда готов помочь. Улыбается много, вообще кажется смешливым. Но иногда, наверное, когда думает, что на него никто внимания не обращает, у него такая беспросветная тоска в глазах стоит, столько там отчаяния, беспомощности какой-то, что аж взгляд темнеет. Вот и в танцах, в движениях, в самых крошечных жестах, в чертах лица – все эмоции у него неподдельные. Там радость, счастье, легкость, свобода. Он будто парит! А потом новый танец. И тоска, боль, отчаяние в каждом движении зашкаливают. И он движется, кажется, из последних сил. И умирает счастливым. Потому что вся боль умирает с ним тоже. Нереальная пластика и эмоции нереальные. А потом из данс-класса уходит. И вся боль уходит, кажется, тоже. Прячется. Чимин ее прячет почему-то. А может, и нет ничего. Просто мое богатое воображение, пап. Я не зря все-таки писателем или журналистом хочу быть... *** Тян-ним смотрит вслед уходящему с большим ведром и шваброй невысокому худому омеге, вспоминает слова сына: «Прячется… Чимин прячет ее… а может, и нет ничего…» – Есть… Вот только сделать, наверное, пока ничего нельзя. Сил тебе, мальчик. *** Чимин поникший, расстроенный, едва передвигает ноги, а внутри – беспросветная тоска: «Как Новый год встретишь…» И отчаянная жгучая ярость, и ненависть. Она не только в сердце бушует. Пульсирует в израненной пьяным отцом руке и на ароматической железе, которой касался губами выпивший ублюдок. Ему алкоголь, наверное, дал право поступать так. И сущность. Дуэт, который позволяет иным альфам унижать и подавлять омегу, подчинять его себе, творить, что вздумается. Хотя чему удивляться: если пьяный отец наплевал сегодня на чувства мужа и сына, вновь распустил руки, то незнакомому альфе тем более нет дела до эмоций и чувств чужого омеги. Одни только инстинкты, алкоголь, сила… «Ненавижу, ненавижу… Как же я вас всех ненавижу, альфачи поганые… Ненавижу эту ночь, которую отец из праздничной превратил в первую очередного беспросветного года, ненавижу эту старую провинциальную больницу, загаженный пол, ненавижу такую жизнь…» Как убедить папу переехать и жить отдельно? Они могут снять самую крохотную, самую скромную квартирку. Чимин готов спать на полу, на кухне, на табуретках жестких, сидя или стоя. Но даже тогда его сон будет спокойнее и крепче, чем на маленьком диванчике в собственной комнатке. И в непрестанном напряжении, ожидании того, что еще может выкинуть отец. Откуда его придется забирать, перед кем оправдывать, за что извиняться? Или папу отбивать, когда выпивший Сыниль руки распускает. Или самому отбиваться от дурацких словесных придирок, которые тоже могут заканчиваться рукоприкладством. И жить в постоянном страхе, что в гимназии узнают о том, какая беда поселилась много лет назад в их семье. И поднимут на смех. И изощряться будут в оскорблениях. Это ожидание забирает даже крохи радости, которые Чимин неустанно ищет вокруг. Он улыбается теплому солнечному деньку и первой нежной листве на деревьях, и веселому журчанию ручейка в парке очередного маленького городка, где обосновалось теперь семейство Пак. И отличной оценке за сложный тест, на которую совсем не рассчитывал, потому что готовился к нему глубокой ночью, когда отец, в сотый раз обругав всех, кто ему жизнь испортил, включая Чимина и работавшего в ночную смену Дэгона, уснул, наконец. Счастье, что в какой-то момент жизнь Чимину начала здорово скрашивать музыка. Он обожал k-pop группу «Purple» – семерых талантливых, невероятно обаятельных парней, отличных музыкантов и великолепных танцоров. И не заметил даже, в какой момент начал подпевать и подтанцовывать сам. Движения, поначалу неуверенные, нечеткие, становились со временем более отточенными и совершенными. Чимину, разумеется, далеко было до того, что творили на сцене его кумиры, да он и не стремился к этому. Но все-таки получалось у омеги неплохо. Чудесная музыка и слова, то искрящие весельем и радостью, дарящие улыбку, то исполненные тоски, тревоги и неуверенности, заставлявшие Чимина лить тихие слезы. И движения в такт: яркие, искристые, резкие. Или плавные, мягкие, неторопливые. Или отчаянные, на излёте, на изломе, на последнем дыхании. Чимин слушал и танцевал. И в танце умирал или оживал, радовался или горевал, мечтал, надеялся или оплакивал несбывшееся. И все это – в движениях, в жестах, в мимике. Иногда он дома становился перед небольшим зеркалом в прихожей, чтобы видеть себя, свое тело, лицо в момент, когда исполнял те или иные элементы. И ему нравилось то, что он видел. Он в танце был собой. Одиноким и неуверенным, грустным и потерянным. И все-таки – полным робкой надежды и хрупкой мечты. Непонятной, неопределенной, но чистой, ясной, теплой, как весеннее небо. Любовь. Нежность. Ласка. Поцелуи. Желание любить и быть любимым. Все это упрятано было глубоко на подкорке. Жило, дышало, билось. Но не имело шансов прорасти. Омега говорил об этом в движениях, движениями. И тоже не слыша, не понимая себя. Он танцевал свою радость, надежду, любовь, боль, печаль. Он думал, что просто повторяет за кумирами. Но его танцы на маленькой кухне, в крошечной гостиной перед небольшим телевизором, в безлюдном парке, в облезлом школьном пустом актовом зале давно были рассказом о его собственной жизни. И Чимин не догадывался об этом. Иначе, наверное, прекратил бы танцевать. Его жизнь – только его. Чужим здесь не место, а друзей у омеги нет. *** Когда Чимин был мал и отец только начинал свое падение, омежка ждал сочувствия и помощи от окружающих. Для отца, папы и себя. Но папа скрывал проблему от близких. А отец считал, что никаких проблем нет вовсе. Став старше, Чимин по-прежнему хотел поделиться, выкричать свою боль и безнадегу. Не папе – тому хватало горя: оно одно на двоих у них с сыном было. Но кому-нибудь из друзей, сверстников. Обзавестись друзьями у Чимина не получалось: переезжая в очередной город, он приходил в класс, где все давно передружились между собой и новичка принимали неохотно. Приятели, конечно, появлялись, но только настоящему другу омега готов был рассказать о том, что тяжеленным камнем лежало на душе. А потом это желание пропало: когда слабость Сыниля становилась очевидна соседям, Чимину, сыну отца-неудачника, нередко прилетало от соседских мальчишек, которые его товарищами, а то и одноклассниками по школе были: насмешки, презрение, обидные прозвища. Омеге всего хватало. Пак-подросток не просто не хотел делиться с кем-то своей бедой, но молился безмолвно о том, чтобы его тайна не выползла как-нибудь наружу, не стала достоянием одноклассников. Наученный горьким опытом, омега не рассчитывал теперь ни на поддержку, ни на понимание сверстников. И больше всего ему хотелось бы отсутствия любого интереса к своей персоне. Чимину шел шестнадцатый год, а он устал так, будто прожил на свете в пять раз больше. Устал скрывать свою тайну, устал бояться, что она раскроется, устал жить в домашнем аду и постоянном страхе ожидания того, что еще может выкинуть отец. Устал мириться с тем, что опустившийся, сварливый, озлобившийся мужчина, который просто предпочел однажды расслабиться после работы за рюмкой-другой коньяка, а потом не мог уже остановиться – его отец. Который свою и жизнь своей семьи превратил в ад. Устал надеяться и верить: отец остановится, изменит свою жизнь. Нет. Но ведь Чимин свою мог поменять, закончив школу. Уехать, учиться, стать, как мечтал, врачом. Эти мысли придавали сил, помогали улыбаться и жить. Но тут же омега вспоминал слова папы, который говорил, что не бросит мужа, пойдет с ним до конца. Чимин не мог принять этот выбор. Но готов был пока делить его вместе с Дэгоном. А потом? Что будет потом? Эти вопрос забирали силы, вызывали тоску и тихие слезы. *** Чимину семнадцать. Сыниля из клиники уволили полгода назад за прогулы и за то, что на работу несколько раз явился нетрезвым. А Дэгон не смог отдежурить. Он не мог без конца прикрывать мужа. И Тян не мог. Сыниль перебивается теперь случайными заработками: то на стройке, то грузчиком в магазине, то в похоронной бригаде на кладбище. Даже санитаром в морге неделю отработал. Но нашел небольшую бутылку медицинского спирта, разбавил кое-как с водой и попал спустя час в приемное отделение больницы, где несколько лет санитаром работал, а потом в реанимацию токсикологии. В перспективе мог снова оказаться в морге, да врачи успели откачать альфу. Но дорога в патбюро для него во всех смыслах была теперь закрыта. Дэгон, которому Чимин обрабатывал синяки на запястьях и предплечьях, сказал сыну бесцветным, безжизненным каким-то голосом, который пострашнее любых эмоций был, что у них в жизни очередной этап начался. Вначале успешный благополучный альфа обеспечивал семью. Потом, падая медленно в пропасть, Сыниль делал это уже наравне с мужем. Скатившись еще ниже, он на супруга переложил обязанности главного добытчика. Потом перестал отдавать заработанное вовсе. А теперь требовал, отбирал то мольбами, то силой то, что получал Дэгон. И даже у Чимина просил денег. Младший омега трудился в небольшом магазине недалеко от дома. То продавцом, то грузчиком, то на выкладке товаров. Владелец магазина, их сосед, понимая, насколько непросто приходится омегам, разрешил Чимину работать несколько часов в день и по свободному графику. Пак не ходил больше на занятия по танцам, каждую свободную минуту отдавая учебе и работе. Деньги тратил на уроки с репетитором по химии, на будущее откладывал немного, хотел подкопить на студенческую жизнь в Пусане или Сеуле, по-прежнему сомневаясь, сможет ли оставить Дэгона. Надеясь, что удастся убедить его все-таки переехать в отдельную квартиру и, если папа не может оставить мужа, помогать на расстоянии. Деньгами, едой, уборкой. Но это несравнимо лучше, чем жить под одной крышей с агрессивным, только человеческую оболочку, кажется, сохранившим, пьяницей. *** Чимин глубоким вечером возвращается домой. Гимназия, несколько часов подработки и занятия с репетитором. Голова гудит от усталости, напряжения и голода. В доме тихо: папа допоздна дежурит сегодня в аптеке, вернется ближе к полуночи. Отца тоже нет. Хоть бы и не появлялся подольше. Чимин съедает рис с овощами. Единственную оставшуюся говяжью котлету оставляет для папы, прячет поглубже в холодильник. А потом решает, что вздремнет немного, прежде чем за уроки сядет. Сворачивается клубком на кровати, прижимает к себе, по обыкновению, единственного верного друга. Того, который за много лет не упрекнул ни разу, не унизил, не оскорбил. Омега улыбается, смешную кошачью мордочку к лицу подносит, носом трется о розовый нос Сахарка. – Ты не стал бы обижать, даже если бы мог, – шепчет. Сахарок давно уже не белоснежный, шерстка свалялась и поредела от времени, пожелтела от солнца и света. Но Чимин по-прежнему и так же, как будучи совсем ребенком, нежно любит старенькую потрепанную игрушку. Мягкую, теплую, хранящую воспоминания о счастливом детстве. Об отце, тогда все еще успешном, веселом, заботливом, но начавшем уже свой путь в никуда. Сыниль вместе с Сахарком принес тогда в пакете бутылку «сока». Радость и горе принес. Но Чимин не знал еще о горе, хоть и слышал уже его неяркий, неприятно-терпкий аромат, что смешивался с природным ароматом отца. А тогда, как и годы спустя, Сахарку Чимин доверял свои маленькие и большие радости, секреты, шалости и милые проделки. Кот вместе с Чимином катался на велосипеде, слышал счастливый смех омеги и веселые разговоры его родителей. И вместе с Чимином слушал сказки, что читали омежке то отец, то папа. А потом только папа. А потом Чимин сам читал вслух другу. А еще Сахарок знал, как колотилось от страха и боли сердце омежки, когда нетрезвый глава семейства Пак оскорблял Дэгона и на сына кричал грубо. Сахарок помнил, как впервые в жизни маленький мальчик бросил его на пол и бросился бесстрашно на помощь Дэгону, над которым издевался пьяный муж. И шершавые пластыри на израненной руке своего хозяина помнил тоже. И если бы омега не купал кота время от времени в ванной, тот был бы соленым от слез Чимина, насквозь пропитанным ими: мальчик нечасто делился болью с папой, но старой игрушке рассказывал, выплакивал все. И спал с Сахароком по-прежнему. Согревая его и себя. Защищая и, казалось, получая в ответ сочувствие и поддержку. Большой кот и маленький омежка. Не такой уже большой Сахарок и подросший Чимин. Маленькая, все так же нежно любимая игрушка, и семнадцатилетний, рано повзрослевший омега Пак. *** – Тьфу, блядь! Смотреть тошно! Чимин сквозь сон слышит раздраженный голос отца, ощущает неяркий запах алкоголя. Не успевает вскочить с постели, когда чувствует резкий рывок. Сна ни в одном глазу. Омега – к Сынилю: – Отдай! Отдай! Не трогай! Сыниль, как кот с мышью, играет с Чимином. Он Сахарка за хвост поднял на вытянутой руке и чуть размахивает им в воздухе. – Отдай! Отдай! – Придурок. Позорище. В семнадцать лет нормальные омеги спят с альфами, и только мой сыночек-идиот – с игрушкой. Маленькая деточка. Сю-сю-сю. А потом зло, яростно: – На тебя смотреть тошно. Найди себе альфу, наконец, и вали из дома. Думаешь, я не знаю, что ты Дэгона против меня настраиваешь! – Ты сам настраиваешь, отец! Сам! Своим бесконечным пьянством, угрозами, оскорблениями! Отдай Сахарка! Чимин подпрыгивает, пытается дотянуться до друга. Ему так больно, словно в руках отца живое существо, а не… Живой, живой! Чимину кажется: он слышит, как плачет-мяучит от боли Сахарок, и на отца кидается всем телом. И получает толчок в грудь, на пол отлетая. А Сыниль замолкает вдруг, смотрит тяжелым взглядом на сына: – Дашь денег – верну игрушку. Чимин, пораженный, одновременно открывает рот и глаза. Застывает на мгновения, пытаясь до конца осмыслить услышанное. – Ч-ч-что-о-о? – наконец изумленным сдавленным шепотом. Он думал: отец не удивит его больше ничем и никогда. Все было так предсказуемо. Угрозы, оскорбления, подзатыльники, пинки и тычки. И у мужа Сыниль все чаще требовал денег тоже. Но просить у Чимина? – У меня нет денег! И это, в общем-то, правда. Чимин почти все, что заработал, отдал репетитору. А на небольшую оставшуюся сумму купил кусок свежей вкусной пиццы. Да, у него запрятано в укромном месте немного денег, и он, по-возможности, пополняет заначку. Но это на Сеул. На учебу. На будущее. Неприкосновенный запас, о котором даже Дэгон не знает. – Ты же работаешь, Чимин. Да и папа тебе дает карманные деньги. – Ты тоже работаешь, отец! И давно уже ни копейки не даешь папе. – Рот закрой, гаденыш! И Дэгон его пусть прикроет тоже! Быстро вы забыл о том, как жили оба, ни в чем не нуждаясь, пока безрукие уебки не покалечили мне жизнь… Любимая тема отца. Сколько раз Чимин слышал эти слова. Сколько раз порывался ответить. Но Дэгон всегда был рядом. Взглядом просил, умолял молчать. Альфа ни на что не реагировал с такой яростью, как на слова о том, что врачи совершили тогда чудо, пытаясь исправить то, в чем Сыниль и никто другой был виноват. – Ты сам себе ее покалечил, отец! Сам! – Чимин не может сдержаться, кричит зло, яростно. – Ты прошлым нас с папой упрекаешь?! Да, оно было, я все еще помню. Счастливое, теплое, беззаботное! Недолгое! Отдай, отдай мне Сахарка! Снова злой толчок в грудь. Кулаком, взглядом. Снова Чимин на полу. И не встает уже. Снизу – вверх: – Мы слезами, страхом, болью оплатили все, что было в прошлом. Мы переплатили, отец! А сейчас ты калечишь мне и папе настоящее. И себе калечишь! Но будущее ты не отберешь у нас. Я уеду. Мы с папой уедем вместе. Снова на ноги, снова к отцу. А тот поднимает над головой игрушку… лучшего друга… который в горе и в радости… – Дрянь! Я не сына вырастил, а неблагодарную дрянь! Предателя! – Я не дрянь. И не предатель, – Чимин орет, вопит истошно. – Это ты, ты предал нас с папой. Променял на свое гребаное спиртное. Оно для тебя дороже тех, кто любил тебя. Так крепко любил! А твой коньяк! Это ты его любишь, а он убивает. Уже убил тебя, нас… Мы уедем с папой! Я непременно поступлю в медицинский и выучусь. Я стану хирургом. Отличным торакальным хирургом. Я буду лучше, чем ты! И никакой гребаный алкоголь никогда не помешает мне! Если бы взгляд мог убивать – Чимин был бы уже на том свете. На него не отец глядит сейчас: родитель не может смотреть на ребенка с такой лютой, непередаваемой ненавистью. Человек вообще не может смотреть так. Чимин разбудил сейчас всех демонов Сыниля, и они рвутся наружу. И перед альфой не семнадцатилетний сын стоит, но коллега. Молодой талантливый врач, крутой профессионал, потенциал которого огромен, возможности – невероятны. Он спасает и спасет еще множество жизней. О нем уже говорят и будут говорить еще много лет. Восхищаться и благодарить. И каждое слово не будет преувеличением. И каждое будет заслужено. А Сыниль? Он ведь тоже мог быть таким же. Он и был. И не его вина, что врачи-неумеки покалечили ему руку, и его чувствительные, умные, сильные пальцы, которыми альфа чудеса творил в операционной, теперь такие искалеченные, малоподвижные, «глухие», не способные на что-либо. Почему этот молодой доктор будет как профессионал расти и дальше, а Сыниль – загибаться дальше? Почему этому омеге будут адресованы слова уважения и благодарности, а альфа ни одного никогда не услышит больше? Ревность. Жгучая. Злая. К этом молодому наглецу, что смотрит сейчас на Сыниля. И альфа смотрит. И вздрагивает. И отступает, несмотря на то, что в глазах молодого мужчины нет превосходства, нет уверенности. Но страх. И Сынилю на мгновение становится страшно. Он узнает в этом человеке… себя. Это он. Талантливый, одаренный, умный. Это он спасает. Это его благодарят. Это его уважают. И все это – его прошлое. А на будущем альфа крест поставил сам. Он снифтер с бутылкой коньяка на него поставил. – Я поступлю, я непременно поступлю. И буду лучшим! Лучшим, чем ты, хирургом. Нет! Нет! Не смей! Отдай, отец, отдай! Руки Сыниля все еще сильны и крепки. Он не понимает сейчас, что делает. Но понимает, что хочет рвать, крушить, ломать. Что? Кого? Альфа поднимает руки вверху, сжимая в каждой ладони что-то мягкое. И тянет в разные стороны одновременно. Едва сжимая пальцы покалеченной руки, но изо всех сил здоровой. Врач исчезает, а Чимин кричит, вопит отчаянно: – Не смей! Не смей! Нет! Ненавижу тебя! Ненавижу. И бросается к нему, и хватает, и выхватывает что-то из больных пальцев. И тянет на себя, рыдая. И Сыниль тянет. Треск лопающихся ниток и рвущейся ткани. И белые хлопья кружат по комнате. Кусочки ткани в ладони Чимина, кусочки ткани в ладони Сыниля. Омега смотрит на отца застывшим взглядом. Там неверие и боль от предательства, и горе… Отец смотрит на сына, к окну подходит, открывая настежь, и то, что у него в руке, бросает вниз, и за ручку тяжелую раму тянет на место. – Нет! – Чимин приходит в себя, издает полный отчаянной боли крик и несется к окну, словно может еще успеть. И пальцы левой руки – в не до конца закрытое окно, как будто можно было успеть, схватить, спасти. Отец не успевает остановить ход механизмов. Тяжелая рама, возвращаясь на место, бьет с силой по четырем пальцам левой руки, ломает кости, кромсает мышцы и сухожилия, рвет сосуды и вены. И, отскочив от живой покалеченной плоти, открывается снова. Чимин кричит от дикой боли в руке. Но в груди еще больнее. И кричать вдруг не остается сил, он хрипит только. И вниз смотрит: третий этаж, невысоко. Кусочек белой ткани с торчащими из него остатками холофайбера лежит на дороге. Омега правой рукой прижимает к себе мягкое, с носом розовым, с глазами-пуговками. А больше нет ничего. Только остатки белого наполнителя торчат из «раны»-разрыва. Он бросается к двери, скуля от мучительной, физической и душевной, боли, причина которой – снова отец. И от этого еще невыносимее. – Чимин, вернись, – рявкает альфа, – что с рукой? И собственную покалеченную поднимает, шевелит медленно пальцами. А Чимин на свои распухшие багрово-синие смотрит, а потом выбегает из комнаты, квартиры и вниз, захлебываясь в рыданиях. Сахарка ведь еще можно спасти? Отнести в мастерскую? Сшить, собрать, исправить? Он выбегает на улицу, когда машина движется вдоль дома, наезжая на небольшой кусочек старенького меха, вдавливая в асфальт, убивая надежду окончательно, убивая друга, убивая омегу в который раз. Чимин кричит пронзительно, безнадежно-отчаянно, и задыхаться начинает сразу, хватает бесполезно ртом воздух, ловит цветные круги пред глазами, которые очень быстро становятся черными. И все погружается во мрак и тишину. И только где-то на периферии сознания слышно еще мгновения, как стонет... Нет, это новое что-то, отчаянно, безнадежно кричит папа. *** Пак Сыниль осуществил когда-то свою мечту и стал хирургом. Пак Чимин со своей распрощался в ту ночь, когда кричал отцу, что будет лучшим, чем он, специалистом. Пак Дэгон, возвращаясь с работы вечером, тоже услышал крик сына, исполненный такой боли и отчаяния, что закричал сам. И спустя мгновения увидел лежащего на земле Чимина. Тот одной рукой прижимал к себе светлый кусочек какой-то ткани, а пальцы второй… Дэгон закричал снова. А чуть позже бесполезно пытался привести в себя сына. И, ожидая специалистов службы спасения, плакал и тихо выл, по волосам гладя своего мальчика. А потом была провинциальная больница. И несколько операций, и два месяца реабилитации. И шрамы на каждом травмированном пальце там, куда пришелся основной удар тяжелой оконной рамы. Багрово-синие, заметные, со временем они превратились в тонкие белые нити. И только мизинец выделялся: на нем шрамы были более грубые, выразительные и не побелели со временем, но розово-бурыми остались навсегда. А Чимин решил, что станет провизором, как папа. Раз уж отец не оставил ему шансов быть хирургом. – Какая же это насмешка судьбы, папа. Мне больше всего хотелось бы забыть о том, что у меня есть отец, а он сделал все, чтобы я помнил о нем до конца жизни. Нос, пальцы, что еще будет, когда я вернусь домой? – горько вопрошал Чимин Дэгона через неделю после операции. – Не вернешься, Чимини, – твердо сказал Дэгон. – Я снял нам с тобой маленькую квартиру на следующий день после того, что случилось. – А отец? Он отпустил тебя так просто? – Кричал, плакал, хватался за нож и за таблетки. А потом скулил, что не проживет без меня. Но, кажется, успокоился, когда я сказал, что помогу с оплатой коммуналки. А еще он просил денег, требовал, чтобы я полностью содержал его и обеспечивал. Пытался пристыдить, угрожал, когда я отказался. Припоминал, как обычно, свое прошлое. – А ты? – А я ушел, сынок. Потому что громче всех этих слов был твой крик той ночью. *** Чимин почти два месяца занимался в отделении реабилитации. Три длинных тонких пальца за это время начали приобретать былую подвижность. Мизинец, короткий, трогательно-пухлый, несмотря на старания врачей, остался почти неподвижным, малочувствительным, скрюченным. Лечащий хирург-травматолог Чимина настаивал на том, чтобы омега продолжил занятия с пожилым, очень опытным альфой, единственным в отделении, кто специализируется на реабилитации пациентов с травмами кистей. Врач, в самом деле, был неизменно заботлив, внимателен, терпелив. Помогал, подсказывал, хвалил за самые маленькие успехи. Трепал по волосам ласково, по плечам хлопал мягко, улыбался приветливо. И Чимин не только вопросы и перспективы реабилитации обсуждал с доктором Кваном. Тот расспрашивал, как и где омега учится, кем быть хочет. И все это с неподдельным интересом. И со словами уважением к успехам и стремлениям Чимина. И с болью в ответ на его боль из-за того, что заветная мечта омеги так ею и останется. Чимин никому не рассказывал, что Сыниль стал виновником случившегося с ним. По сути, это была ужасная случайность: омега просто не успел одернуть пальцы. Но тут же Чимин возражал себе: если бы отец не тронул Сахарка... И все равно молчал. Прошлое нельзя было исправить. А будущее? Теперь, когда омеги ушли от мужа и отца, оно не казалось больше чем-то призрачным и эфемерным. *** На занятия к доктору Квану Чимин ходил всегда охотно. Тот и врач от Неба, и человек прекрасный. Он неизменно поддерживал омегу, и в том, что со временем его молодой пациент станет отличным специалистом, не сомневался нисколько. – Профессия провизора, Чимин, так же уважаема и необходима, как любая иная врачебная, иначе зачем тогда в медуниверситетах существуют специальные факультеты и обучение на них длится больше пяти лет, – улыбался альфа, и разминал, массировал уверенно, но осторожно, после того, как гипс сняли, чиминовы бледные, малоподвижные, с сухой шелушащейся кожей пальцы. И улыбался извиняюще, бросая взгляды на красивое худое лицо юного омеги, и просил потерпеть, когда парень стонал от боли, губы свои прекрасно-полные закусывая. И Чимин думал, что отец, не подсядь он на алкоголь, тоже оставался бы таким внимательным, добрым, понимающим. И не стал бы никогда личным тираном собственного сына. А пока... – Все будет хорошо, мой… Мальчик, – уверенные, чуть давящие движения врача по пальцам и ладони Чимина сменяются в какой-то момент мягкими. Слишком мягкими? Щекочущими? Дразнящими? Чимину кажется? Нет! Его внутренний омега проснулся и теперь тревожно, опасливо и недовольно рычит. А он безмолвно рычит ему в ответ, чтобы успокоился и не глупил. В следующий раз массаж кистей проходит без нареканий со стороны внутреннего я, и Чимин успокаивается. Двое разговаривают непринужденно. Парень получает домашнее задание – несколько несложных, но очень эффективных, по словам реабилитолога, упражнений, выполняет их усердно. А в отделении Кван просит Чимина показать, правильно ли тот занимается без врачебного контроля. Пак выполняет просьбу, получает в ответ слова одобрения, улыбку и… Новый взгляд чуть прищуренных глаз? Цепкий, глубокий. Оценивающий? А потом – легкий кивок и краткая, циничная какая-то усмешка – не Чимину, себе. Секунды спустя врач провожает пациента до двери. На выходе приобнимает осторожно, а потом скользит по шее омеги подушечками коротких крепких пальцев. Чимин на пару с внутренним омегой напрягается и… расслабляется. Случайное прикосновение, за которым тотчас короткий сухой кивок, сдержанная улыбка и официальное: – До завтра, молодой человек. И снова на протяжении недели Кван не дает Чимину ни повода переживать или подозревать что-то неладное. Врач максимально корректен и доброжелателен. И никаких телодвижений, касаний, кроме необходимых, медицинского толка. «Показалось, конечно, показалось», – Чимин искренне убежден теперь в этом, хотя ловит слова внутреннего омеги о том, как было бы славно, когда б на месте альфы Квана был реабилитолог-омега. Впрочем, Чимин одергивает себя: его страховка едва ли способна покрыть расходы на лечение и реабилитацию. Но ему помогают, и речь о дополнительной оплате не поднималась ни разу. Омеге ли в этой ситуации привередничать? Просто принимать с благодарностью помощь. *** Очередная болезненная растяжка, сложные, утомительные упражнения на развитие мелкой моторики. Чимин закусывает губы, тяжело дышит, бледнеет, бисерины пота выступают на лбу и висках. Но с каждым разом получается все лучше, все совершеннее. Пальцы, все, кроме мизинца, приходят постепенно в норму. На одном из последних занятий очередного курса – оно проходит сегодня довольно поздно, в отделении, кажется, нет никого, кроме Чимина и Квана-щи – омега выполняет все на отлично и радуется, сияет, и, сжимая пальцы больной руки в крепкий кулак, выбрасывает ее вверх с радостным «Да!» А потом ощущает прикосновение больших сильных ладоней к своим плечам, и в спину вжимается крепкое тело, и бедрами, и пробудившимся сокровенным едва ощутимо толкается в низ спины. А пальцы сжимают, мнут кожу и мышцы, поочередно, как по клавишам пианино, бегут по плечам, все ближе к шее. Касаются, оглаживают, щекочут. И у ушка, и у шеи Чимин чувствует горячее сухое дыхание, рваное, отрывистое, будто врач не сидел минуту назад напротив пациента, контролируя все его действия. И влажные губы невесомо, мерзко-щекочуще касаются ароматической железы. Чимин замирает на секунды от ужаса и отвращения, пытается осознать, что происходящее сейчас в самом деле реально. И тут же изо всех сил старается отпрянуть. Невозможно: пальцы давят, вжимают в стул. Кончик носа, губы ощутимо, настойчиво касаются теперь мочки уха, изгиба, где шея переходит в плечо. – Пустите, пустите меня, – шепчет заполошно, – что вы де… – Мой… Мальчик… – сально звучит у самого ушка, а ставший в момент тяжелым, удушающим аромат альфьего багульника бьет по обонянию, затекает густым тягучим ядом в легкие, жжет, не дает дышать нормально. – Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать: все имеет свою цену. Твоя страховка не покрывает и половины стоимости всех процедур, что тебе понадобились и потребуются еще. Но я помогал и готов помогать дальше, Чимини… Все от тебя зависит, мое сладкое яблочко. Тебе не так много осталось, чтобы достичь максимально возможных результатов. Но они и в половину не были бы такими, если бы я по собственной инициативе не занимался с тобой… Не просил о том же физиотерапевта, невролога, специалиста по иглоукалыванию, – альфа берет ставшую мгновенно влажной вялую дрожащую ладонь омеги в свою, подносит ко рту, покусывает подушечку скрюченной «пятнашки», кончиком языка тычется. – Даже твой мизинчик при правильном подходе можно оживить. Чимин вдыхает отвратительный ему запах багульника, еще больше цепенеет от ужаса и отвращения. От подлости того, кто казался ему до недавнего времени таким чутким, понимающим, искренним в своем участии. Кого он с отцом из своей прежней, счастливой жизни сравнивал. Отец. Альфа. Альфы. Сейчас ему кажется: он бы навсегда вычеркнул из своего лексикона, из жизни эти слова и тех, кого они обозначают. Он ненавидит Сыниля. И этого альфу, обаянию и заботе которого так бездумно поверил, хотя чуткий внутренний омега раньше него заподозрил неладное. За все в жизни надо платить. Все должны платить? Про всех Чимин не знает. Про себя – да. Он несколько лет счастливого безмятежного детства оплатил годами страха, издевательств и унижений, боли физической и эмоциональной. Отец, одноклассники, соседи, не все из которых выдерживали пьяные выходки Сыниля. И прилетало за них омегам Пак. Ненавистью, агрессией, словами, что били, порой, посильнее кулака. И вот, семнадцатилетнему Чимину снова напоминают об оплате. И теперь речь не о деньгах даже. Кван знает, что у омег Пак их нет. Поэтому предлагает иную цену за свои «доброту» и «бескорыстие». По сути, Чимин платит теперь за то, что его покалечил собственный отец. Не поступи Сыниль так с Сахарком, младший Пак не ощущал бы сейчас этих отвратительных прикосновений, не слышал мерзкого шепота и таких же слов. – Поверь, Чимин, я не сделаю больно. Омега отмирает, наконец, дышит, как альфа, тяжело, рвано. Только Кван от возбуждения, а Чимин от страха. Но ему нельзя сейчас позволить панике овладеть собой. Иначе есть риск, что альфа овладеет им. Это еще страшнее и более мерзко. Чимин смотрит на стол, на котором стоит обыкновенный будильник. Раритетный, большой, ярко-красный. С крупными стрелками. Омега читал, что во время подступающей «панички» надо найти какой-нибудь предмет, смотреть на него, описывая цвет, форму. И тогда есть шанс переключиться, остановить приступ. Будильник красный. Вдох-выдох. Огромный. Вдох-выдох. Металлический. Вдох-выдох. Стрелки движутся. Вдох... Пальцы альфы движутся по груди омеги. Выдох… Сквозь тонкий лонгслив и футболку Кван подушечками трется об омежьи соски, пощипывает навершия. Вдох… – Ты ведь уже взрослый, Чимин. И я взрослый. И опытный. Тебе будет очень хорошо. Выдох. Маленькая черная резная стрелка приближается к девяти. Вдох… – Вот и правильно. Не стоит сопротивляться. Мой. Мальчик. Выдох… – Альфа позаботится о тебе…  Я знаю, как сделать очень хорошо… Вдох… – Давай, мой сладкий, мы снимем лонгслив… М-м-м… Как же умопомрачительно ты пахнешь, мое свежее яблочко… У тебя не течка ли?.. Выдох… Тонкая черная стрелка вниз, вниз, вниз… А Чимину нельзя вниз больше. Он не хочет вниз. Ему только вверх. У него мечта. У него папа. – Вставай, мой маленький, на диване нам будет удобнее… Чимин вскакивает резко. Вдыхает ненавистный аромат. Спиной к двери пятится. – Нет! Ненавижу багульник! И вас ненавижу. Вообще всех альф! Лицемерных ублюдков, способных думать только о том, как доставить удовольствие себе. Плюющих на тех, кто рядом. На их чувства, желания, жизнь! – Чимин шипит истерично, хотя хотел бы кричать, орать, выплескивая так всю ненависть, что много лет копилась, бурлила в котле памяти. Она поутихла здесь, в больнице, в этом кабинете, где доктор Кван отнесся к раненому омеге до совершенства доведенной искусственной добротой. Но вот сейчас все вернулось вновь. И не только этими сальными взглядами, касаниями отвратительными. Ненависть в ушах зазвучала сейчас еще и недавними словами отца, когда тот у спящего Чимина вырвал белого кота, выплевывая презрительно, что его семнадцатилетний сын-омега должен найти себе альфу и спать с ним, а не с игрушкой… А потом требовал денег и тогда только обещал вернуть Сахарка. Альфа дома. И это по его вине Чимин попал в больницу. Альфа в больнице. И хочет от омеги того, чего желал ему недавно Сыниль. Чимин истерично смеется, бормочет себе под нос: – Ты был бы рад, наверное, отец. Вот и альфа для меня нашелся. Я для него… Ты просил за деньги вернуть тебе Сахарка, а этот мне собой предлагает отработать долг… Ненавижу… Как же я всех вас ненавижу… Голову поднимает, всхлипывает, слезы текут из глаз, но взгляд исполнен злости: – Я не просил за меня платить! Я вам ничего не должен! Отпустите меня, иначе я все расскажу… Расскажу… – Что и кому, мальчик? – альфа смотрит теперь холодно, и голос исполнен льда, глухой угрозы и... сожаления. – Тебе нечего рассказывать. А мои усилия, мой труд – для этого никакие слова не нужны. Ты пришел ко мне с бледно-синими неподвижными пальцами, мертвыми, ни на что не способными. Я разработал тебе каждый этап реабилитации, я с каждым специалистом, который мог тебе помочь, консультировался, стараясь выбрать максимально эффективное и грамотное лечение. Я сам делал для тебя что мог. Результат – твои пальцы почти здоровы. Так что и кому ты собираешься рассказать? Тебя сочтут неблагодарным глупым мальчишкой! Таким, какой ты и есть, Чимин! Ты разочаровал меня, омега. А твой мизинец. Я помог бы и здесь. Но ты сам отказываешься от лечения! – Я отказываюсь платить за него собой, я не знал, что оплата такой может быть тоже… – Чимин закусывает губы, старается успокоиться, сдержать крик, ор, вопль, что рвется наружу. Но альфа умышленно игнорирует эти слова. – Ты уйдешь отсюда не вполне здоровым. Если не закрепить окончательно имеющиеся результаты, все наши с тобой труды пойдут прахом... – Наши с вами, – высокий заливистый смех Чимина похож на истерику. – Да забирайте, хоть все, прямой сейчас! Только бы не видеть вас никогда больше. Я же поверил! Доверился! Был благодарен. Я думал, вы такой сам по себе, добрый, заботливый… И когда вы начинали только… Смотреть, касаться… Я себе не верил, но верил вам. Считал, что придумываю все… – Остынь, мальчик, – альфа говорит спокойно, хотя внутри все жжет от ярости, досады, раздражения. И… от желания. Даже сейчас. Особенно сейчас. Прижать к себе, прижаться, пальцами впиться в ягодицы, вдавить этот пах в свой, потираться о него сквозь одежду, а потом белье, а потом наготой в наготу – нежную, чистую, юную. При одной только мысли об этом сносит крышу, кровь ухает вниз, еще сильнее пробуждая желание. У немолодого доктора при взгляде на юного омегу не первый уже месяц закипает одновременно в мозгах и в брифах. Так невыносимо хочется откусить первый кусочек от этого свежего молодого яблочка. Распробовать, смаковать, наслаждаться. Кван столько недель неизменно был обаятельным, понимающим, терпеливым. И ему казалось, что он вполне завоевал симпатию и доверие мальчика. А за остальным не станет дела. Чимин – не первый пациент, которого доктор довольно легко раскрутит на дополнительное «сотрудничество», мотивируя это дальнейшей качественной помощью и разговорами о том, что страховка не покрывает истинную сумму расходов. Вот только Чимин не знает, что у больницы Омса-Ри есть спонсорский благотворительный фонд, и в некоторых ситуациях дополнительные расходы на лечение пациентов оплачиваются оттуда. А вот доктор Кван в курсе, что у семьи Чимина очень сложное материальное положение. Да и какая там семья: пьющий альфа, который издевался над омегами – забитым тихоней-мужем и сыном. Чимин же, реабилитолог из разговоров с ним понял, очень любит и бережет папу. И не захочет огорчать Дэгона рассказами о том, что финансовые проблемы не позволяют ему закончить полный курс реабилитации. А чтобы это все-таки произошло, нужно просто немного благосклонности юного пациента к доброму покровителю. При этом Чимину совсем не обязательно знать, что фонд сразу покрыл Паку всю недостающую на реабилитацию сумму. А Кван? Ему очень не достает Чимина. Самого юного из всех, с кем развлекался альфа. Он, чем старше становится, тем больше предпочитает в качестве любовников молодых мальчиков. Красота юности прекрасна. И возбуждает всегда превосходно, и сам сбрасываешь десяток-другой лет, когда трахаешь молодое тело. Кван, между прочим, никогда ни одного омегу не брал силой. Если не считать, конечно, того, что правильно подобранные слова тоже обладают ею в полной мере, и помогали альфе не раз получить желаемое. Точнее, желанного. Но ведь и он тоже может быть желанным, просто не все омеги понимают это сразу. Да, альфа далеко немолод, но все еще хорош собой: высокий, стройный. Густые чуть волнистые волосы отливают благородной серебристой сединой. И улыбка у него, когда захочет, обаятельная очень. И черные глаза сияют влажно, и в них огонь азарта и страсти вспыхивает, когда Кван видит очередной потенциальный лакомый кусочек. И если травма пациента позволяет сделать его своим, и альфа желает этого, то у омеги почти не остается выбора. Да что там: пациенты сами потом благодарят его за удовольствие. Не все, конечно, и не всегда. Но это уже не проблемы альфы. А вот этот омега может сам стать проблемой. Хотя ничего не указывало на это сначала. Когда он ласкал и касался почти невесомо восхитительной, не по-омежьи крепкой шеи с крохотной родинкой, и маленького ушка, и оглаживал сквозь одежду соски, Чимин сидел тихо, не отталкивал, не возмущался. А альфа возбуждался все сильнее, предвкушая, что скоро возьмет желанное. Но ошибся. И теперь остается надеяться, что будет молчать. Да и кто, в самом деле, поверит словам мальчишки, да и не было ведь ничего. Он подходит к двери медленно, достает из кармана маленькую связку ключей, с досады выпускает невольно в сторону неблагодарного молодого омеги облако удушливых феромонов. Чимин, что все предыдущие минуты безуспешно пытался совладать с истерикой, то с усиливающейся, то с ослабевающей панической атакой, капитулирует теперь перед всем сразу. И намного быстрее обычного. Легкие сдавливает мгновенно, жалкие клочки кислорода, что он в панике пытается заглотить ртом, не спасают. Парень пополам сгибается, успев заметить идущего к нему альфу, чьи черные графитовые кроксы уже засасывает в черную воронку подступающего беспамятства. Чимин чувствует, как его на руки подхватывают и несут куда-то. – Ты… выиграл… ненавижу… – шепчет, не вполне осознавая, к кому обращается. И все погружается в блаженную пустоту. *** Несколько часов спустя, поздней ночью, Чимин придет в себя в маленькой больничной палате. И папа, который будет в этот момент рядом, расскажет, что ему позвонили из клиники, попросили приехать, потому что его сын почувствовал себя нехорошо после занятий с Кваном-щи и потерял сознание на глазах реабилитолога и заглянувшего в тот момент в кабинет врача приемного отделения. Но сейчас у Чимина все нормально и утром его отправят домой. А сын расскажет папе, что просто переутомился сильно и не кушал с утра ничего, и в душном небольшом помещении почувствовал резкую слабость и сильное головокружение. И даже после того, как поймет, что Кван не тронул его, будет долго прислушиваться к себе, к своему телу, понимая, что, в самом деле, не испытывает никакого физического дискомфорта. Мучаясь при этом от эмоционального. Вспоминая вновь и вновь слова отца и содрогаясь от отвращения, прикосновений и предложения альфы Квана. Отчаянно сжимая четырьмя пальцами левой руки тонкую ткань пододеяльника. Мизинец же так и останется неподвижным и скрюченным, но Чимину плевать будет. Его реабилитация закончится в ту ночь. Он, выходя с папой из клиники утром, с подростковым максимализмом даст себе слово не появляться здесь больше никогда. *** Три месяца проходит с тех пор, как папа и сын Пак переселились в отдельную небольшую квартиру, но Дэгон снова ищет другой вариант. Сыниль уже через две недели знал, где живут его омеги: выследил мужа, когда Чимин еще лежал в больнице, и на протяжении двух недель приходил к нему трезвый как стекло. Умолял простить, вернуться. Клялся, что ни капли не возьмет больше в рот. Все, как обычно. Все, как всегда. А Дэгон в эти минуты вспоминал, как забрал у лежавшего в беспамятстве возле дома Чимина то, что от его любимого Сахарка осталось, упаковал в плотный пакет и… не смог выкинуть, рука не поднялась. Отнес в небольшой парк, что находился недалеко от его работы. Закопал в землю. И все надежды на то, что Сыниль изменится, закопал тоже. И не зря. Потому что все понеслось по новой. Снова пьяный муж стучал в двери, пугая соседей, угрожал, ругался, требовал впустить. И пару раз засыпал прямо на коврике перед дверью. И без конца просил у супруга денег на лекарства и еду, обвинял в равнодушии и чёрствости. И Дэгон по-прежнему давал ему небольшие суммы. – Зачем, папа? Он ведь пропьет их, – тихо спрашивал Чимин, ненавидя себя за эти вопросы, а еще больше за то, что все равно жалеет отца. – Может, все-таки проест, сынок? – также тихо и грустно отвечал Дэгон, тоже жалея супруга и стыдясь этой жалости. Старший омега последнее время чувствовал себя неважно. Бесконечно усталый, сонный. Поблекший. И только его природному аромату, яркому, сладкому, с легкой приятной горчинкой гиацинту, не мешали сейчас сиять никакие трудности и беды. Сам омега жил в постоянной тревоге за сына, перманентном страхе за то, чего еще ожидать от Сыниля. Тот, будучи в подпитии, несколько дней назад подкараулил Дэгона недалеко от дома. И снова плакал, прося прощения, а потом снова просил, требовал денег. Омега отдал все, что было. Сынилю показалось иначе. Он вырвал небольшой рюкзачок из рук мужа, перерыл и, не найдя ничего, ударил Дэгона по лицу, а потом, когда муж упал на землю, еще и ногой по бедру проехал. Дэгон встал, впервые за много лет взглянул на мужа с омерзением: неопрятно одетый, взъерошенный, с многодневной щетиной. Отекшее лицо, набрякшие веки, запах перегара. И здоровая, и поврежденная руки чуть подрагивают, хотя удар силен и хватка здоровых пальцев по-прежнему ощутима. – Я подаю на развод, Сыниль. Завтра же… – оборачивается, уходя. И отчетливо, холодно, трезво несется вслед: – Я не дам тебе развод, не в этой жизни, Дэгон… – Папа, пап… – оба оборачиваются, слыша голос Чимина. Тот проходит скорым шагом мимо отца: – Чимин, как дела? – альфа окликает, не ожидая, что сын отреагирует. Вопрос хлесткой пощечиной, насмешкой прилетает Чимину. Но парень останавливается, оборачивается, смотрит молча, усмехается едко, иронично. И ладонь с полусогнутыми, в шрамах пальцами и скрюченным неподвижным мизинцем подносит к пухлым губам, а потом отцу посылает воздушный поцелуй и торопится за папой. И корит себя за это. И оправдывает. И снова корит. Оборачивается. Альфа Пак Сыниль, просто чужой альфа, неотрывно смотрит ему вслед. Чимин прибавляет шаг. Потому что этот взгляд ощущается, как злое прикосновение, как угроза, как предчувствие беды. *** Чимин подходит к двери их с папой съемной квартирки, заранее приготовив ключи. Омеги созванивались полтора часа назад, Дэгон уже был дома, но собирался вздремнуть немного, так что Чимин замок собирался открыть сам. Омега вздыхает и вдыхает глубоко. Ему кажется или?.. Вновь втягивает носом воздух, ощущая едва слышный запах кедра. Оглядывается по сторонам со страхом. Пусто. Вставляет ключ в замочную скважину, проворачивает, понимая, что дверь открыта. Этого не может, не должно быть! И Дэгон, и Чимин закрывают ее на все обороты и замки. Омега нажимает на ручку – дверь поддается легко. Парень оставляет ее распахнутой настежь, торопится зайти, готовясь услышать теперь аромат алкоголя и яркий, насыщенный в последние дни гиацинт. В квартире – ни атома запаха. И гробовая тишина. – Папа, папочка! – омега, сам еще не зная, почему, отчаянным истошным воплем режет, ломает жуткую, давящую тревогой тишину. На кухне пусто, а в единственной небольшой комнате на полу – отец. Смотрит в потолок застывшим, остекленевшим взглядом. Чуть подсохшая пена в уголках губ. Здоровая рука на груди застыла, покалеченная в сторону откинута. А в метре от него, скрючившись, замер папа. Светлый дешевый ламинат под его бедрами – алый от крови. И по всему полу валяются белые листы с какими-то цифрами, с текстом. Чимин кричит, голосит, вопит обреченно, истошно диким раненым зверем. И к папе. И, падая рядом, тут же в беспросветный мрак погружается...