О!ШUБКА

Чимин закрывает свой чемодан, ставит рядом с папиным. Обводит взглядом небольшую комнату. Просто так, безо всякой необходимости: он ничего не забыл, не раз перепроверил все. Он меньше всего хотел бы когда-нибудь еще вернуться в Омса-Ри, а если бы и оставил здесь что-то охотно, без капли сожаления, так это воспоминания о жизни в городишке. Увы, здоровая память не дает человеку право выбора. Бережно хранит на своих многочисленных полочках и хорошее, и плохое. Причем последнее, Чимину кажется, оберегает порой еще более ревностно и надежно. Чимин покинул бы Омса-Ри, в котором омеги пережили столько горя, едва папу выписали из клиники, но это было невозможно: переезд всегда сопряжен со множеством организационных вопросов, хлопот и сложностей. Да и квартиру, которую купило семейство Пак, обосновавшись в городке несколько лет назад, теперь предстояло продать. И это тоже требовало времени и усилий. Дэгону же после выписки из больницы еще несколько месяцев необходимо было на полное восстановление. А Чимин заканчивал последний класс гимназии, ему к выпускным и вступительным экзаменам нужно было готовиться, не отвлекаясь ни на что. В ту спокойную новогоднюю ночь, которую омеги Пак впервые отпраздновали вдвоем, сын сказал папе, что готов отложить поступление на год, провести это время с Дэгоном, позаботиться о нем, убедиться, что тот окончательно пришел в себя хотя бы физически и готов жить один. Старший омега засмеялся негромко: – Сынок, мы, кажется, ролями поменялись. Ты не представляешь, как мне приятна твоя забота, но это ведь я должен переживать о своем ребенке, помогать, оберегать, беспокоиться, – а потом добавил серьезно, категорично даже. – Чимин, тебе нет никакой необходимости терять этот год, как и переезжать до момента сдачи вступительных экзаменов. В Омса-Ри, ты сам не раз говорил, хорошая гимназия, отличные преподаватели. К тому же теперь ничего… никто… – голос Дэгона дрогнул, – не помешает тебе сосредоточиться на учебе, спокойно готовиться к поступлению. Ничто. И никто. Чимин, покидая реабилитационное отделение, дал себе слово больше никогда не возвращаться в больницу. И вот вернулся. Вместе с папой. И отцом. Младший омега Пак провел несколько дней в терапевтическом отделении, папа после операции лежал в реанимации, а потом в омегологии. Отец? Его забрали к себе патологоанатомы: Сыниль умер от обширного инфаркта, так и не узнав, что Дэгон под сердцем больше трех месяцев носил их ребенка. Но альфа не один отправился в Вечность: крохотное зерно тоже забрал с собой, выбив из чрева супруга. А Дэгон? Он и сам не знал, не подозревал даже о своем положении. Постоянную усталость, сонливость, не наступившую вовремя течку, ставший вдруг ярким по утрам природный аромат списывал на непрекращающийся стресс и вызванный им гормональный дисбаланс. *** Пак Сыниль пришел в тот знаковый вечер к мужу просить денег. Все, как обычно. И все – совершенно иначе. За час до этого, мучаясь похмельем, умирая от желания выпить, но ни копейки не имея за душой, Сыниль переворачивал полки с той немногочисленной одеждой Дэгона, которую омега не забрал, уходя их дома, в надежде обнаружить хоть какую-то заначку-наличку. Напрасно. В порыве отчаянной ярости альфа схватил и швырнул на пол толстый, очень старый свитер Дэгона. Джемпер лежал на нижней полке шкафа, у самой стены, и что-то захрустело, зашуршало внутри. Альфа обрадовался, уверенный, что звук издают спрятанные мужем купюры, мысленно уже представил себя с бутылкой хорошего коньяка, а не отвратительного дешевого пойла, которым вынужден был теперь довольствоваться. Сыниль тряхнул основательно свитер: не купюры, но файл с какими-то листами упал на пол. Это была копия банковских документов, вклад на имя Пак Дэгона, оформленный более десяти лет назад. Альфа пробежал глазами по бумагам, нашел главное: сумму текущего банковского счета. Неприлично-приличную сумму, за которую в Сеуле, добавив треть от уже имевшегося, можно было купить небольшую квартирку, пусть и в самом затрапезном спальном районе. А еще – не беспокоиться о завтрашнем дне. И пусть вклад заключал Дэгон, но делал это, будучи в браке. И пополнял не один год едва ли не ежемесячно то незначительными, то очень приличными суммами. Правда, с тех пор, как семья уехала из Сеула, омега все реже закидывал воны на счет, но к тому моменту их и так скопилось там прилично. Откуда Дэгон брал деньги на открытие вклада и пополнение? Ответ нашелся мгновенно: воровал у Сыниля! Альфа ведь не считал их много лет, карточку свою зачастую просто отдавал мужу, вот Дэгон и пользовался. Откладывал себе! Себе, сука! И ни словом не обмолвился об этом персональном счете. Что же, теперь ему придется поделиться! Точнее, вернуть украденное. Сыниль не претендует на все, но и от своего не откажется. Хотя большее, понятно, именно ему принадлежит: он столько лет зарабатывал в разы приличнее супруга! Альфа не станет откладывать разговор с мужем на завтра. Потребует свое и убедится в том, что Дэгон отдаст ему деньги. И небольшую сумму попросит сейчас, сразу, потому что выпить хочется так, что все внутри полыхает, плавится, горит от мучительной жажды. И этот огонь может успокоить лишь иное пламя, что коснется тела желанным горько-терпким теплом внутри, а потом и снаружи, заставит позабыть обо всем плохом. Обо всем вообще, потому что ничего хорошего, кроме любимой жидкой верной горечи, не осталось у Пак Сыниля. И он верен ей тоже. Много лет. Он столько раз пытался уходить, но неизменно возвращался к ее надежному теплу. Стальным убивающим тискам, ошейнику с поводком, на котором страсть вела его к погибели. В густых осенних сумерках мужчина подходит к дому, в котором живут сейчас его муж и сын. Те, кто предал альфу, отказался от него? Те, кого предал он, чьи жизни превратил в ад, наполнил страхом и безысходностью. Альфа трезв сейчас, и совесть его трезва. И кричит эту, невыносимо-тяжелую, ненужную ему правду. Он сердито рычит, головой качает резко, будто так можно заглушить эти вопли. Раздражается от них мгновенно. Набирает по домофону номер квартиры. Вздыхает глубоко, стараясь успокоиться, когда слышит вопрос мужа: – Кто это? – Это я, Дэгон. Открой, пожалуйста. Даю слово, что не задержусь надолго, лишь один вопрос к тебе будет, – говорит теперь спокойно, ровно, строго. – Нет, Сыниль. Я устал очень и неважно себя чувствую. Набери меня завтра, если так нужно, и пересечемся где-нибудь в городе. Альфа задумывается на мгновение: – А Чимин дома? – Нет еще. – Что же, – усмешка проскальзывает в голосе, – раз ты не хочешь открывать, я подожду сына и зайду вместе с ним. Тяжелый вздох омеги – и домофон срабатывает, пропуская Сыниля в дом. Дэгон стоит на пороге квартиры, о косяк опираясь. Бледный, поникший, исхудавший больше прежнего. Только его аромат сияет-искрится в воздухе, и Сыниль помимо воли жадно, с наслаждением втягивает «цветок» в легкие. Голову чуть откидывает назад, глаза закрывает. Смакует, наслаждается, невольно выпуская в ответ свой хвойный феромон, впрочем, поутративший былую яркость и свежесть, притушенный иным ароматом, что впитался, кажется, в каждую клетку тела альфы, в кровь проник, в ароматической железе свой след навсегда оставил. – Что за срочность? – омега опускает голову, ладонью прикрывает рот и нос. Дэгона и так подташнивает весь день, а реакция мужа, его усилившийся запах вызывают сейчас еще больший приступ дурноты. Омега удивляется себе: он всегда любил природный аромат Сыниля, только чувствовал его – настоящий, чистый – последние годы очень-очень редко. Больше трех месяцев прошло с последнего раза. Больше трех месяцев с тех пор, как они были вместе и Сыниль предпринял очередную попытку завязать. А потом сорвался снова. И Чимин попал тогда под горячую руку отца. И рука сына попала. И Сахарок. И пропала навсегда всякая надежда. Дэгон похоронил ее, закопал вместе с кусочками ткани, останками чиминова единственного друга. Омега вздыхает, поднимает голову, своим пересекаясь с тяжелым недоверчивым взглядом мужа. – Объясни-ка мне… – Сыниль замолкает ненадолго, а потом со злым нажимом, – любимый, что это такое? И протягивает копии знакомых документов, которые забыл захватить с собой, покидая квартиру, Дэгон. Он столько лет хранил свой секрет от мужа, но уходил, убегал в таком тяжелом эмоциональном состоянии, что не вспомнил о дубликате важных бумаг. Дэгон вздрагивает, но тут же берет себя в руки. – Это ни тебе, ни мне не принадлежит. – Вот как? – альфа подходит вплотную, нависая над мужем. Во взгляде – раздражение, в голосе – холод, на губах – ироничная полуулыбка. – Ты открывал этот вклад много лет назад, будучи в браке со мной, а сейчас кормишь меня таким бредом? Сумма первого, как и нескольких других взносов, была довольно внушительной. У тебя таких денег сроду не было, значит, ты воровал мои. Альфа раздувает ноздри от закипающего раздражения. И хотя дал себе слово быть сдержанным и спокойным, толкает мужа несильно в грудь. Тот отступает невольно в квартиру, и Сыниль тотчас следом заходит, закрывая плотно дверь. И видит страх в глазах Дэгона, и чувствует нотки острой горечи в его сладком гиацинте. И острый, болезненный укол в сердце ощущает вдруг, но боль проходит мгновенно. И Сыниль понимает, что слабый, уставший Дэгон сейчас в его власти находится полностью. И злой радости исполняется, и наслаждается беспомощностью омеги. И признается себе, что если бы мог, то и сына, и мужа, предателей этих гребаных, вернул бы обратно и держал в послушании и страхе, предварительно отметелив, как следует, за то, что посмели сбежать! И альфа остался без финансовой поддержки и двух родственничков, на которых удобно и легко можно было стравить при необходимости пар. Он здоровым кулаком лупит в ладонь покалеченной руки, так сбрасывая растущие раздражение и ярость. И… желание? Ибо его муж пахнет так притягательно, так возбуждающе, что Сыниль чувствует, как низ живота сводит вдруг приятной тяжестью. Он подходит к Дэгону, вокруг предплечья сжимает пальцы, к себе притягивает, кончиком носа по железе проводит. Омега отпрянуть пытается: – Не трогай, не смей! Я закричу сейчас. Полицию вызову. Сыниль руку отпускает медленно, отходит, не просит, констатирует: – Завтра же мы пойдем с тобой в банк, Дэгон. И половину суммы ты переведешь мне на карту или на счет, который мы оформим на мое имя. Половина – не так и много. Ты открывал этот вклад и пополнял благодаря мне. – Ни за что! – всегда спокойный, Дэгон вспыхивает мгновенно, небольшие кисти сжимает в кулачки. – Да, это правда, здесь и твои деньги тоже, но и моих немало. Тех, что накопили для меня отец и папа, и тех, что я сам зарабатывал. Ты, может быть, забыл, что хорошим провизорам тоже платят приличную зарплату, и у меня поэтому была возможность пополнять вклад достойными суммами. А ты… Когда-то ты без конца напоминал, что твои деньги принадлежат твоей семье. Но за десять с лишним лет я ни копейки не потратил на себя из того, что откладывал. – И на что же ты столько лет копил… любимый? Омега смотрит в глаза мужу: – Это для Чимина деньги. Он был еще маленьким, ты только начал пить. Чуточку, самую малость больше того, чем следовало. И я тогда уже переживал и волновался, но убеждал себя, что преувеличиваю проблему, накручиваю себя напрасно. Потому что в семье был мир, мы любили другу друга, заботились, доверяли. А ты, в самом деле, был щедрым и великодушным. И я не знаю, почему решил однажды, что будет правильно начать откладывать деньги для сына, но годы спустя, и особенно последние несколько лет, благодарил себя за это. Взгляд альфа заливает ярость, он с трудом сдерживается, спрашивает холодно: – А меня, Дэгон, благодарить, значит, не стоило? – Я благодарил. Тебя и Небо, когда в семье был мир. И молил Небо помочь тебе справиться, когда пришла беда. И сам готов был помочь. Ты падал много раз, и мы с Чимином падали следом. И прощали несмотря ни на что. Много раз прощали за то, на что другие не закрыли бы глаза. Твой маленький сын прощал, потому что любил и боялся за тебя. И верил, что ты справишься. Имел ли я право не давать тебе очередной шанс, если твой ребенок делал это? Но все оказалось напрасно. Наши ожидания и надежды ничего не стоили. И Чимин понял это раньше меня. У него была мечта, – в глаза мужу смотрит, говорит, каждое слово подчеркивая, – он хотел стать хирургом, таким же прекрасным специалистом, каким был отец. И отец же отобрал у него мечту. Но Чимин все равно уедет в Сеул через пару месяцев, постарается поступить на другую специальность. За эти деньги мы сможем купить ему в столице маленькую квартиру. Или оплачивать учебу, если придется учиться платно. – Не жирно ему будет? Квартира в Сеуле? Дэгон глядит на мужа с жалостью и презрением: – Чимин имеет право на нормальную счастливую жизнь. А знаешь, что такое нормальная жизнь для твоего восемнадцатилетнего ребенка, Пак Сыниль? – бледные щеки омеги покрываются легким румянцем, голос хлесткими ударами бьет по щекам альфы. – Это одиночество и тишина. То и другое для Чимина равно спокойствие и уверенность. Как ты считаешь: это нормально, хотеть одиночества и тишины в таком возрасте?! И в этом огромная доля моей вины тоже. Потому что я жалел тебя. Я, как и Чимин, надеялся, что наше терпение, слезы, любовь когда-то станут для тебя важнее. Я дольше надеялся. И когда Чимин просил, чтобы мы съехали, жили отдельно, я отказывался, опасаясь, что ты снова попытаешься сделать с собой что-нибудь. И Чимин перестал просить, но не перестал бояться твоих пьяных выходок, не перестал нуждаться в спокойствии, уверенности в собственной и моей безопасности. В том, что ты не нарушишь его сон ночью, не оскорбишь, не унизишь, не ударишь. Он говорит, что никогда не женится и ему не нужен альфа. Что же, я понимаю: ему хватило отца. Его пальцы, его нос… И это то, что видно. А то, что на душе? Эти раны затянутся когда-нибудь? – Твой Чимин – избалованный никчемный неженка! Трусливый, вечно ноющий, всем недовольный омежка, которого ты всю жизнь за своей спиной прятал! Тьфу, противно... – Противно? Неженка? Трус?! Что ты несешь? Как ты можешь?! Хотя чего я жду от тебя, какого понимания? Мой?! Да, мой только Чимин! Самый мужественный мальчик. Он, будучи совсем ребенком, защищал меня от тебя. Утешал, успокаивал, был сильным и смелым. Теперь я позабочусь о нем. Ты живешь сейчас в квартире, купленной на наши с тобой деньги, а я плачу за съемное жилье. Наша квартира останется тебе. А суммы, что лежит на счету, почти хватит на маленькую квартирку в Сеуле. В противном случае я продам родительскую в Тэджоне и покрою необходимую разницу.  – В Тэджоне? – альфа переспрашивает недоуменно-раздраженно. – Почему тебя это удивляет? Если Чимин поступит, он уедет в Сеул, если нет – мы с ним вместе вернемся в мой родной город. У тебя в Омса-Ри есть квартира. Ищи работу и живи в свое удовольствие. – Ты, значит, сбежать решил, дрянь? – альфа из последних сил контролирует раздражение и злость от всего услышанного. – Меня одного здесь бросить. – Я сказал тебе не так давно, что подаю на развод. – Я не дам тебе развод! – Я расскажу обо всем, что ты творил на протяжении многих лет со мной и с сыном. – А как ты докажешь это? – Чимин не станет молчать тоже! Да и должен ли я вообще что-то доказывать? Подав на развод, рано или поздно я все равно буду свободен. Но с тобой не буду больше никогда. Пожалуйста, Сыниль, дай мне развод и живи, как душе угодно. Альфа сжал кулаки, губы свел в тонкую полоску, глянул на мужа из-под сведенных бровей, а потом вдруг расслабился, засмеялся негромко, но так, что у Дэгона холодок пробежал по спине: – Я дам тебе развод. Потому что в этом случае ты по закону обязан будешь отдашь мне половину суммы, которая есть на твоем счете, мой сладкий. – Ты заберешь эти деньги у единственного сына? Ты посмеешь? Ты уже отнял у него мечту, ты превратил в кошмар его детство! Так хоть сейчас отойди и не мешай. Пожалуйста! – Нет уж, – альфа усмехается. – Чимин говорил мне, что будет лучшим хирургом, чем я. Не получилось – не страшно. Он бы вообще не потянул эту работу, слишком нежный и слабый! И куда бы он там ни поступал, вполне может жить в общежитии, как живут тысячи студентов. А на квартиру пусть заработает. Ему и так перепадет немало денег! – Он и заработает, я не сомневаюсь. Но разве Чимин мало хлебнул? Почему ты отбираешь у него возможность жить и учиться комфортно? Пожалуйста, не делай хуже, чем есть. Ведь речь идет о твоем ребенке, о его благополучии. – Вы ушли от меня, бросили. Чимин хотел этого тоже, а я должен думать о его благополучии? Плевать мне на этого ублюдка и на тебя… Ненавижу вас обоих! Бумагами машет перед лицом мужа: – Подпишешь, тварь, никуда не денешься! – Нет! Ни за что! – по руке альфу изо всех сил. Бумаги белые по комнате разлетаются. Ярость Сыниля алым пожаром вспыхивает, ослепляет разум. Он кулаки сжимает, наступая на мужа. Ярость Дэгона подавляет всякий страх. Безрассудная, заставляет забыть о плохом самочувствии, о том, что альфа несравнимо сильнее и гнев его может быть разрушителен. Омега, тоненький, хрупкий, стреляет цветком горчащим, сжимает кулаки, шипит зло: – Это ты ублюдок и сволочь! Это ты и только ты сломал себе жизнь, утопил ее в своем коньяке поганом. А потом и нам с Чимином ломал! И все еще остановиться не можешь. Что же, я иначе поступлю! Как только Чимину исполнится двадцать и он станет совершеннолетним, договор переоформлю на его имя, тогда и разведусь с тобой! А сейчас уходи, убирайся, ненавижу тебя. До конца жизни ненавидеть буду! – Ненавидишь?! Злая, тяжелая пощечина оставляет яркий след на нежной коже, отбрасывает Дэгона на пол. – Ненавидишь?! Альфа подходит мгновенно, не дает встать, наклоняется, здоровой рукой сжимает футболку мужа, с пола приподнимает омегу. Ткань трещит, но выдерживает. К себе Дэгона притягивает, а потом изо всех сил на пол отшвыривает. – Ненавидишь?! Тот падает плашмя, затылком ударяясь о пол так, что в ушах звенит, цветные круги перед глазами расходятся, голова взрывается от боли. А альфа, начав, остановиться уже не в силах. Склоняется над мужем и кулаком в лицо. Задевая нос и губы, выбивая вместе с первыми кровавыми струйками пронзительно-громкий стон. – Ненавидишь?! – ногами в тяжелых ботинках – беспорядочно в живот, в грудь, по ногам и бедрам, по тонким руками, которые скрещивает на груди омега, напрасно пытаясь защититься от ударов. Несколько громких пронзительных криков, а потом, с каждым новым ударом – тише, тише, тише… – Ненавидишь?! – в пах, в живот раз за разом. Дэгон лежит на боку, не кричит, не стонет больше, хрипит губами разбитыми: – Больно… больно… И замолкает. Только кровь говорит за него, уходит, вытекает вместе с крохотной жизнью, у бедер и ягодиц в небольшую лужицу собирается. – Больно, больно… – Сыниль смотрит на мужа, но не за ним повторяет, понимает только сейчас, что говорит о своей боли. Ярость, злоба, ненависть – их было так невозможно, невыносимо много, пока альфа избивал эту тварь, что он не сразу почувствовал боль, которая в груди полыхнула остро, сильно, ярко. И тысячи отточенных идеально ножей засадила в сердце. Это была боль раскаяния? Осознания того, что натворил сейчас? Что творил на протяжении многих лет? Или просто физическая? Сыниль не успел понять. Боль грудную клетку колет беспощадно. Сердце трепыхается еще, но слабее, слабее. И, как мертвую бабочку иглой пригвождают потом к полотну белому, так невыносимая боль пригвождает Пак Сыниля к полу, а потом к смерти приговаривает. Сквозь дымку мутную альфа видит на полу под скрюченной фигурой мужа алое пятно, а потом на мгновения четко вновь Дэгона. Тот в белоснежном халате стоит и с белыми бумагами в руках. А потом тянет к мужу пальцы, кровью перепачканные. И алое на пол струится, и бумага становится красной, и халат. – Ты свободен, Сыниль, – тихо произносит Дэгон. – Свободен, отец. И мы свободны, – Чимин весь в белом стоит теперь рядом с папой. – Больно, больно, помогите, помоги, Чимин, – Сыниль хрипит, а сын смотрит на него, слезы текут из глаз. Руку покалеченную, поломанную, страшную поднимает: – Не могу, отец. А потом вторую протягивает к Сынилю. В ней кусочек бесформенного облезлого бело-желтого меха искусственного, а на нем розовое что-то и две пуговицы черные. – И этой не могу тоже. Я друга спасти должен. И слезы текут по щекам. У Чимина и у Дэгона. И у Сыниля. – Простите, – глаза в белый потолок. – Прощаем, – тихим шелестом в унисон голоса знакомые. И боль отпускает. И белое перед глазами становится черным. Все вообще вокруг становится черным. Навсегда. *** Чимин выкатывает оба чемодана в коридор. На кухню отправляется, заваривает любимый зеленый чай, делает первый обжигающе-горячий глоток, маленький медовый пончик ккульпан забрасывает в рот. На душе горчит и любимая сладость не может заглушить это чувство. Да Чимин и не рассчитывал особенно разбавить горькое ментальное сладким физическим. Он хмурится, не хочет давать волю несговорчивым мыслям и эмоциям, что из подкорки лезут настойчиво, наполняя душу той самой горечью. Не хочет погружаться в воспоминания, не хочет терзаться чувством стыда и вины. Да ведь ему и не за что. – Не за что! Не за что! – повторяет сердито, сжимая пальцы в кулаки, левую руку подносит к лицу, на скрюченный мизинец смотрит. – Не за что! Лучше снова поздравить себя с успешным поступлением на фармацевтический факультет Сеульского Национального университета. Чимин в последний момент подал туда документы, а потом ругал себя за такую самоуверенность. Ведущий вуз страны, самый престижный из подобных факультет в Корее. А у омеги, пусть и с отличием, диплом выпускника маленькой гимназии крохотного городка корейского, что в сотнях километров от Сеула расположен. И все-таки Чимин рискнул. И пусть не на отлично сдал все экзамены, но баллов набрал на один больше проходного, по химии и биологии получив максимально возможные. А о том, что зачислен на факультет, да еще и небольшая стипендия ему полагается, узнал, в Омса-Ри вернувшись. И папе звонить не стал, влетел в аптеку, стал в очередь, дождался, пока до него дойдет черед. Дэгон вздрогнул, увидев чадо: – Сыночек, что случилось? А Чимин – сквозь навернувшиеся мимо воли слезы: – Поступил. Папа, я поступил. В Сеульский Национальный… – К-как в Национальный? Как поступил? Ты же в Колледж медицины Ёнсе собирался... – Я не говорил, пап, но в последний момент все-таки подал документы в СНУ. И Дэгон вышел в зал, обнял, и тоже сквозь слезы: – Я так горжусь тобой, мой родной! И, взглянув на немногочисленных посетителей, что смотрели с волнением и недоумением на стоящих в обнимку, слезы роняющих омег, произнес: – Мой сын… Мой Чимин поступил в университет. И понимающие теплые улыбки, и скромные аплодисменты были ответом. А вечером папа задержался на работе дольше обычного. И Чимин, который приготовил небольшой праздничный ужин, забеспокоился, набрал. Дэгон снял трубку сразу, на вопрос сына, где он, попросил не волноваться, сказал, что придет позже. А поздним вечером признался: – Я был на кладбище, сынок. Я хотел… Чимин выпалил резко: – Не надо, папа! Мне не интересно! И Дэгон замолчал тут же. Чимин отказывался говорить об отце после того вечера страшного, когда родителей увидел, лежащих рядом на полу, и сам, закричав пронзительно от охватившего ужаса, потеряв сознание, рухнул рядом. И в клинике кричал истошно, даже не придя в себя окончательно, но едва только сознание возвращаться к нему стало. Он думал, что сирота теперь. – Папа, папочка, за что?! Как я один буду?! – рыдал, голосил и в кровати бился. – Чимин, мальчик мой, папа жив, жив, он справится, все хорошо будет, – знакомый голос звучал тепло, уверенно, и теплая рука сжимала запястье. – Жив, он, правда, жив, Чимин. – Жив, жив, жив, – омега плакал, не открывая глаз, и повторял без конца это спасительное, больше воздуха необходимое теперь слово. И Тян Хон, который заканчивал дежурить в приемном, когда туда обоих омег Пак привезли, так и не ушел из клиники. Ждал, пока закончится операция у Дэгона, пока придет в себя Чимин, чтобы успокоить хоть немного мальчика. Врачей Службы спасения, которые привезли в больницу папу и сына Паков, вызвали соседи. Чимин, увидев родителей, кричал так, что слышал, наверное, весь дом. Да и двери в квартиру оставил открытыми. Медики приехали в считанные минуты. Через полчаса Дэгон лежал на операционном столе, а Чимин в палате. Хирурги ушили порванную селезенку, наложили швы на сильно травмированную матку, остановили кровотечение, загипсовали поломанную руку, обработали бесчисленные гематомы и несколько рваных ран. – Мальчик вернулся домой вовремя, – доктор заглянул в палату, где лежал Чимин, – еще десять минут, и господин Пак отправился бы следом за мужем, а сейчас можно говорить, что он наверняка поправится. Ребенка вот только не удалось спасти. Живот в таких гематомах был, – хирург сглотнул, – вспоминать страшно. А уж матка... – Слава Небу, что спасли Дэгона. Вы ведь и Чимина этим спасли тоже, – благодарно улыбнулся Тян. – Я немного знаю омег Пак. Сын очень привязан к папе. Да и нет у них теперь никого. Хотя… давно не было, даже когда глава семейства был жив. *** Месяц спустя Дэгон вышел из больницы. Чимин, которого выписали намного раньше, жил все это время в небольшой квартире, купленной супругами Тян на перспективу для Угиля. А Хон-ним знал, что едва Чимин закончит гимназию, омеги Пак покинут Омса-Ри, как понимал прекрасно, что ни в собственную квартиру, ни в съемную, откуда всю семью увезли медики, Чимин с Дэгоном не вернутся. Хон переговорил с супругом, и пока омеги лежали в клинике, альфа перевез их вещи в новую квартиру. И Дэгон, и Чимин не знали, как благодарить чету Тян. – Дэгон, мы очень рады, что можем хоть как-то помочь вам. Вы только поправляйтесь быстрее… Я не представляю, каково было вам, а уж что Чимин пережил… – омеги вздыхали. Один не мог продолжать, второй не знал, что ответить. Для Дэгона потрясением стала новость о беременности. Он оплакивал нерожденного малыша, которого погубил собственный отец, и мучился бесполезным совершенно вопросом: знай Сыниль, что омега ждет ребенка, он все равно поднял бы на него руку? – Папа, – Чимин обнимал крепко, – детей у меня нет и никогда не будет, и мне не понять твою боль, но я уверен, что тебе несравнимо тяжелее, чем сейчас, было бы, если бы отец не остановился, даже зная о беременности. Между тем, сам Чимин до сих пор не знал истинной причины, по которой отец набросился на папу. Дэгон объяснил сыну, что подвыпивший Сыниль сорвался, когда муж сказал, что не станет давать ему денег, разведется с ним и никто, кроме самого Сыниля, не виноват в его зависимости. Дэгон не готов был озвучить Чимину истинную причину, о которой знал только следователь. Сын и без того ненавидел отца, и подогревать градус этой ненависти, пусть даже, нет – особенно – к покойному родителю, старший омега не хотел категорически. Следователь же, выслушав, сказал, что не видит смысла давать делу ход по причине смерти обвиняемого. Дэгон меньше всего хотел, чтобы истинная причина его избиения стала хоть кому-то известна, и согласился с полицейским тотчас. Что касается Чимина, у него не было ни малейшего повода усомниться в словах папы. Он только повторял Дэгону раз за разом, едва того перевели в омегологию и двое, наконец, увиделись: – Я не заменю тебе малыша, но я люблю тебя за двоих, за десятерых. Не знаю, не представляю, как жил бы, потеряв тебя. Дэгон лишь молча обнимал слабыми руками. И плакал. А сын – нет. Дэгон был слабым, а сын старался быть сильным. Чимину казалось сейчас: он не заплачет никогда больше. Чимину хотелось сейчас, чтобы его омежья сущность – нежная, мягкая, тревожная и тревожащаяся, отчаянно желавшая не только защитить папу, но быть любимой, защищенной надежным, сильным, верным Альфой, заснула, заткнулась, схлопнулась, сдохла. Потому что папа, встречаясь с отцом, выйдя за него, наверняка, хотел любви и нежности, защиты и поддержки. И мечта сбылась, чтобы потом в кошмар обратиться, апогеем которого стал момент, когда отец оказался виновником выкидыша у папы, а самого супруга чуть на тот свет не утащил с собой. И Чимину от Сыниля хватило издевательств, боли физической и эмоциональной. И словесных унижений соседских парней-альф из-за того, чьим сыном был омега. И той мерзости в больнице в новогоднюю ночь, когда он, пятнадцатилетний, помогал папе, а незнакомый альфа облапал его, обслюнявил и прямым текстом предлагал переспать. Но тот хотя бы был пьян. Собственным же апогеем чиминовой ненависти к альфам и иррациональной, вспыхнувшей вдруг, к своей сущности, стало поведение немолодого реабилитолога Кван-нима. Он представлялся омеге милосердным и искренним альфой, а оказался лицемерным ублюдком. И своей цели, не исключено, добился бы, когда б не заглянувший случайно в кабинет Квана дежурный врач. Чимин не знает, что и как у него сложится дальше. Но пока свою личную жизнь задвигает на дальнюю полку. У Чимина есть папа. У них одно горе на двоих было. А сейчас радость: Небо сохранило Дэгону жизнь, Чимину – любимого родителя. И рассудок тоже. Омеги ходят к больничному психотерапевту, пьют антидепрессанты и готовятся к новому этапу жизни. Но точка в старом еще не поставлена. Точка – урна с прахом Пак Сыниля. Ее вручают омегам Пак через пять дней после того, как старшего выписывают из больницы. Сотрудники кладбища Омса-Ри помещают урну на небольшом платном участке некрополя в отдельную, черного гранита, нишу – персональный колумбарий, стоящий на низком гранитном постаменте в десятке сантиметров от земли. Отец и сын по понятным причинам не присутствовали на кремации. Чимин и сейчас не пошел бы на эту короткую тяжелую церемонию, но он должен поддержать папу. Нишу закрывают тонкой черной мраморной плитой с высеченной надписью: Пак Сыниль, сорок восемь лет. Плита отсекает прошлое от настоящего? И да. И нет. Нет больше места страху, скандалам, крикам, боли, неизвестности. Реальным. А фантомным? Как долго прошлое будет мучить память омег, отравляя настоящее и будущее. Чимин надеется: все будет хорошо. Папа скоро отправится на работу, сын окунется в учебу и подготовку к экзаменам, да и подработка у омеги есть. Новый год совсем скоро. И это будет чудесная ночь. Спокойная, теплая, наполненная тихой радостью и скромными надеждами, и сиянием ярких огоньков на небольшой елочке, которую Чимин непременно купит за несколько дней до праздника. А потом летом омеги уедут из Омса-Ри. Папа вернется в Тэджон, Чимин, если сдаст экзамены, отправится в Сеул. Омега задумывается, улыбается неярко, но очень искренне, ловит на себе расстроенный, извиняющий взгляд папы. Они все еще на кладбище. На гранитной плите лежит теперь две белые хризантемы. Еще две Дэгон робко, неуверенно полупротягивает Чимину: – Сынок? Парень качает головой отрицательно, отступает на несколько шагов, а потом все-таки берет цветы, которые Дэгон уже готов был положить на гранит сам. Губы поджимает, смотрит в сторону – кладет на плиту, отступая тут же. – Чимин, хороший мой, я не прошу, и в мыслях не было... Я и сам не могу пока... И, может быть, не смогу никогда. Но вдруг когда-нибудь у нас получится простить его. Отпустить боль и ненависть, пойти дальше налегке. – Я и так пойду, папа, – устало отвечает омега. – А вот простить. Сейчас, как и раньше, мне это кажется совершенно невозможным. Точнее, не совсем так. Я простил бы его за всю боль, что он мне причинил. Но твои страдания! Тот вечер ужасный. Пап, я, увидев вас, думал, что умираю сам. И, Небо, как же я хотел умереть, думая, что ты ушел. Как больно мне было, в какое чудовищное отчаяние я погрузился за секунды! Вот этот кошмар я никогда не прощу Пак Сынилю! – Сынок, – папа опускается на колени перед Чимином, не плачет, но пронзительно и с такой мукой, – прости меня, прости, умоляю. Я сломал тебе жизнь, я виноват в том, что случилось с тобой, не меньше отца. Больше... Я должен был давно уйти от Сыниля. Уйти задолго до того, как об этом попросил меня ты. И тогда все сложилось бы иначе. Я не буду оправдываться. Я столько раз делал это. Оправдывал пьянство отца и свое терпение. А расплачиваешься теперь ты. Своими словами, уверенностью в том, что никогда не женишься, потому что одиночество и спокойствие лучшее для тебя... Прости меня... – Папа, папочка, ну что ты, встань, встань, – Чимин опускается рядом. – Я никогда не думал, что ты виноват... Дэгон проводит подушечками пальцев по горбинке на носу Чимина, берет его левую ладонь в свои, целует, подносит к щеке, снова губами касается. И гладит покалеченный мизинец: – Мои маленькие любимые пальчики... Эти шрамы на них, Чимин... Каждый у меня на сердце. Только толку. Прошлое не изменить, не исправить ничего. Прости, сынок... – Пап, но у нас теперь есть будущее. И настоящее тоже. И оно уж совершенно точно будет лучше прошлого. И это не ты сломал мне пальцы и мечту, не ты напивался, унижал и бил... Ты такая же жерт... – Чимин хмурится, закусывает губы. – Разве тебе приходилось легче! Ты не виноват... Я не считаю, что ты виноват. Я, знаешь... То, что ты остался жив... Я бы и вторую руку подставил, если бы для этого надо было спасти тебя... Тебе нужно мое прощение... Мне оно не нужно, но я прощаю тебя, папа, и очень люблю. Замирает, а потом смеется: – Обещаю жениться когда-нибудь, но и ты мне обещай то же... Сын помогает папе подняться с травы, оба в молчании выходят с кладбища, отправляются домой. И омега вновь думает о том, что никогда не сможет простить только одного человека. Того, кому, впрочем, и не надо уже прощение... Ничего не надо. *** Чимин допивает чай и очередную порцию свежих воспоминаний. Смотрит на часы – папе пора бы уже быть дома. Забеспокоившись, набирает Дэгона. Тот трубку не берет даже после десятка долгих гудков, а потом перезванивает сам. Говорит негромко, размеренно, но в хрипловатом сдавленном голосе слышны, кажется, тщательно сдерживаемые слезы. – Папа? Все хорошо? – Все хорошо, – Дэгон старается говорить ровно, но его тихое дыхание – рваное и прерывистое. – Где ты? Молчание, вздох тяжелый, голос дрожит. – Сынок, все хорошо, я… У меня, правда, все хорошо. Я приеду скоро. И потом все объясню. Гудки… На дворе середина августа, но омеги лишь сейчас уезжают в Тэджон. Планировали раньше, да квартиру получилось продать только полторы недели назад. У Чимина до начала учебы в университете три недели, и папа тоже через три выйдет на работу: нашел в Сети вакансию в одной из аптек Тэджона, прошел онлайн собеседование и был принят на работу заведующим и провизором по совместительству. Чимин рад, что еще три недели проведет с Дэгоном, поможет ему обустроиться и обжиться. Омега будет скучать без папы, очень. Самый любимый, самый близкий. Единственный любимый, единственный близкий. И вот где он сейчас? Чимин знает, что Дэгон попрощался уже с коллегами из аптеки, вчера вечером с супругами Тян посидел в кафе. А больше и не с кем. Разве только… Вздыхает тяжело: возможно, его предположение ошибочно. Но он пойдет и проверит. Ради папы, чтобы поддержать. Сам бы ни за что туда не отправился. Двадцать минут – и Чимин понимает, что был прав: Дэгон сидит перед крохотным колумбарием мужа. Четыре белых пиона лежат на траве. Омега подходит тихонько, пристраивается рядом, обнимает. Папа смотрит виновато и голос звучит глухо, извиняюще: – Я знал, что ты догадаешься. Я не жду, что ты поймешь. Но я не мог не попрощаться. Извини. – Папа, меня никто не звал сюда, тебе не за что извиняться… Хоть я и не понимаю, да… Ты чуть не умер из-за него, ребенка лишился. Он столько боли причинил тебе… – Нам, сыночек. И я могу лишь повторить, что твою боль тоже не в силах простить Сынилю. Но свою – да, это лишь вопрос времени. Я знаю, что прощу, и не знаю, почему так происходит. Я помню о плохом. Да и как забыть. Но хорошее… Эти моменты сейчас ярче, живее, чем в первые месяцы после смерти Сыниля. Сколько у нас было хорошего в жизни. Сколько лет мы были счастливы с твоим отцом. Еще до того, как ты появился, и потом… Чимин молчит, ему нечего добавить к сказанному. Все воспоминания, связанные с отцом, приносят омеге одну лишь боль. Он уходит на дорожку, ведущую к выходу. Папа смахивает слезы, поднимается тяжело с травы. Касается мимолетно гранитного прямоугольника, шепчет беззвучно «До свидания», направляясь следом за сыном...