О!ШUБКА

Вдруг. Некстати. Совершенно неожиданно – негромкие аплодисменты. И голос: – Вы очень красиво танцуете… – краткая заминка, взгляд-молния на золотистый металлический бейджик на форменной белоснежной рубашке, – Пак Чимин, Пак-щи. Вы точно в гардеробе работаете? Вам бы в зал, на сцену. Омега быстро сбрасывает с головы элегантную, с широкими полями белую шляпу, которую без спроса позаимствовал у одного из посетителей, коротко тихо мычит с досады, кусает губы. Но тут же глаза поднимает и едва слышно: – Извините. Заходит скорым шагом за гардеробную стойку – он танцевал перед одним из больших зеркал в просторной зоне для гостей. – Не за что извиняться, господин Пак. Чимин-щи… Это, в самом деле, было очень… м-м-м… чувственно. И стильно. Даже лучше, чем у них… – альфа кивает в сторону огромной работающей плазмы, что висит на стене напротив стойки гардероба. Голос мужчины – сильно простуженный, охрипший, с заметным прононсом, но теплый и не без искренней нотки восхищения. И взгляд доброжелательный, и нет в нем ни похоти, ни «масла», ни вопросов двусмысленных. И милые морщинки-лучики появляются в уголках небольших глаз, когда губы альфы трогает улыбка. Она обнажает ровные небольшие зубы и десны и на мгновения превращает симпатичного молодого мужчину в озорного мальчишку. Но тут же сходит с лица. И альфа, рот прикрывая рукой с длинными узловатыми пальцами, морщится, чихает. – Будьте здоровы, – Чимин говорит по-прежнему негромко-смущенно и очень искренне, хотя должен – незаинтересованно-вежливо. Поправляет рубашку, стильные черные, с огненными переливчатыми вкраплениями жетон и вешалку снимает с крючка. Подходит к стойке, готовый принять у посетителя верхнюю одежду, но тот реагирует не сразу, смотрит сейчас на экран плазмы, где транслируется все, что происходит в танцевальном зале клуба «Burn». А там как раз идет данс-шоу. Их в клубе несколько и Чимин все неплохо знает. Но сегодня танцоры презентуют гостям новую программу, а пару минут назад выступали вдобавок под один из любимых чиминовых синглов из репертуара k-pop группы «Purple». И омега не смог устоять: попробовал вместе с дансерами, перенимая их движения и мгновенно привнося в хореографию собственные, погружаясь в танец с головой, легко забывая обо всем вокруг. Посетители давно в залах клуба, время достаточно позднее, а скорее, раннее, для того, чтобы кто-то еще заглянул в «Burn», вот Чимин и отрывается спокойно. К тому же гардероб расположен в нижнем уровне клуба, в него длинная лестница ведет по гулкому коридорчику и шаги нового визитера расслышать легко, да и музыка в плазме играет не слишком громко. Но в этот раз Чимин уж очень увлекся и совершенно неизвестно теперь, сколько времени этот посетитель наблюдал за тем, как скромный гардеробщик чувственно, эротично, то горячо, то плавно двигался под «Filter», сольник JimMinni, одного из мемберов «Purple». Чимин вздыхает тихонько, смотрит на оторвавшегося от просмотра альфу выжидательно, а потом и удивленно. Стильная короткая куртка мужчины расстегнута, но он не торопится ее снимать. – Вы точно не танцор? – повторяет хрипло, обаятельно улыбается вновь и остро-свежий запах имбиря доносится до обоняния Чимина. И вдруг некстати, и совершенно неожиданно. Беспристрастно. Спокойно. Ровно. В сердце, в душе, в ушах омеги звучит: «Нравится». И аромат зеленого яблока, которое сам Чимин едва ощущает пару раз в год во время течки, становится чуточку ярче. И омега жутко раздражается и на это «нравится», и на непослушные феромоны, которые вылетели без спросу в мир и клубятся теперь нерешительно между ним и альфой, об этой внезапной симпатии, возможно, сообщая мужчине. Сдают Чимина еще до того, как он сам успел ее осознать и почувствовать. А ведь это всего лишь первое впечатление. Оно же, скорее всего, и последнее. Потому хотя бы, что у такого симпатичного посетителя, наверняка, есть личная жизнь. А если и нету, то Чимин совершенно не уверен, что готов в нее хоть каким-то боком вписаться. Даже если этот темноглазый стильный красавец заинтересуется скромным, ничем не примечательным гардеробщиком. И вообще, у альфы насморк, так что Чимин все-таки напрасно переживает: яблочные феромоны, которые он источал невольно, мужчина едва ли унюхает. Но даже если и ощутит, совсем не обязательно, что спишет на интерес к собственной персоне. Если же и так, то это его проблемы. Потому что у Чимина тоже личная жизнь. Очень-очень личная. Он в нее до сих пор не впустил никого и никакого дискомфорта от этого не испытывает. Кажется. Почти. Ну если только самую малость. Вот уж нет! Нафиг! Никаких «почти» и «кажется»! Омега сердится, феромоны яблочно искрятся, альфа смотрит, а служебные инструкции категорически не одобряют сторонних разговоров с посетителями клуба. Но гость об этом знать не знает. А Чимин, вопреки себе, тоже в эти мгновения плевать на них хотел. Или чихать. – А-а-апчхи... Пак-щи, все никак не дождусь от вас ответа. – Вы меня раскусили, господин... – Мин. Мин Юнги. – Будьте здоровы. Я ведущий танцор клуба. Временно подменяю заболевшего гардеробщика, потому что больше ведь некому, – Чимин говорит серьезно, но в глазах у него, хохоча, черти скачут. – Я так и подумал, – не менее серьезно вторит альфа, и чертенята в его взгляде отрываются и смехом заходятся похлеще чиминовых. И, видимо, на губы уже спрыгивают, потому что их в который раз трогает улыбка, а потом Мин-ним смеется заразительно и опять чихает. И Чимин смеется тоже. И понимает снова, что этот мужчина нравится ему. Можно психовать и злиться на себя из-за этого, но где-то там, под ребрами, качает кровь и выдает эмоции и чувства, и кровь, и душу, и все существо наполняет ими, небольшая алая мышца. И с ней в делах сердечных спорить бесполезно. «Нравится. И ты ему нравишься тоже», – в сердце, в душе, в голове. Звонок на мобильник. Смех прерывается. Альфа смотрит на экран, активирует вызов. Микрофон включен на умеренную громкость, но оба слышат расстроенный голос ясно и четко, будто говорящий стоит рядом с ними: – Любимый, ты где? Мужчина сжимает телефон в руке так, что костяшки пальцев белеют, хмурится, бросает отрывисто и не без некоторого раздражения: – Буду сейчас. «Вот и все. Альфа не отдать пришел, забрать. К лучшему, все к лучшему». Мужчина протягивает гардеробщику номерок, молчит, но взгляд не отводит. И там Чимин видит… или ему хочется видеть? Смущение. Сожаление. Симпатию. Хрена с два. Ничего не хочется. Да и толку. С какого вообще перепуга Чимина так заинтересовал этот альфа? Альфа, ставший в мгновение раздраженным и хмурым, ответивший своему омеге, который его любимым назвал, резче, чем следовало. Чимин берет номерок, снимает аккуратно с вешалки красивую омежью куртку, кокетливую, светлую, легкую – осень и не началась еще, но последние дни августа выдались невероятно прохладными. – Прошу вас, – спокойно, вежливо-равнодушно, идеально в соответствии с инструкцией. Для сердца теперь еще надо найти инструкцию, которая наложит строжайший запрет на вспыхнувшую вдруг симпатию. «Бред. Бред. Выдумал ерунду какую-то». Альфа перед тем, как забрать куртку, достает из кармана своей плоскую небольшую флягу. Делает из нее несколько глотков. Вот и инструкция. Алкоголь. Альфа с собой его носит даже! Чимин сглатывает, носом втягивает осторожно воздух. Но запаха, того самого, не чувствует. И прежде во время разговора не ощущал. Возможно, это первый глоток, возможно, алкоголь слабый. И совершенно точно: омега хотел бы его ощутить. Так проще будет пережить это случайное знакомство. Хотя какое там знакомство! Просто несколько улыбок, фраз, взглядов. И разрез глаз необычный, лисичкин, но хитрости нет во взоре. Он теплый, доброжелательный. И улыбка чудесная. И голос. Эта хрипотца обворожительная, бархатистая. Она всегда есть? Или простуда тому виной? Так ли важно? Просто голос, как и взгляд, гладит подобно нежному, ласковому, желанному прикосновению. А Чимина кто касался так, чтобы ему продолжения хотелось, чтобы приятно было? Никто. Не считая папы и, много-много лет назад, отца. Чимин привык один. Так удобно. Так голова не болит. И душа тоже. «Нравится? Разонравится». Альфа, забирая куртку, задевает случайно кончики пальцев омеги своими. И парень одергивает их тотчас, точно его током бьет. А ведь бьет – маленькие уколы-искорки бегут по коже, даже малочувствительный мизинец не обходят, а потом по шее сразу, по изгибу, по местечку чувствительному, где она в плечо переходит, по ареолам кружит, и вниз-вниз. И везде лижет-покусывает ощутимо-приятно. Чимин глаза закрывает на секунды и тихонько мычит от нахлынувших внезапных ощущений, но тут же голову поднимает и с потемневшим в момент взглядом альфы пересекается. Смотрит своим, поплывшим, беспомощным. И искорки пропадают куда-то, а ставший вдруг сочным, ярким аромат зеленого яблока выстреливает вновь, зависает дерзким плотным облачком над альфой. – Хорошего вечера, скорейшего выздоровления, – омега говорит формально-вежливо, улыбается и тут же скрывается в глубине гардероба. Уходит, держа голову высоко, спину прямо. Альфа ожидал почему-то, надеялся даже, что походка Чимина окажется дразнящей, соблазнительной. И парень, уходя, будет двигать бедрами и плечами так же сексуально, как делал это, танцуя. А еще бы лучше – вульгарно. Да! Тогда проще забыть, отпустить, послать мысленно. Успокоить себя тем, что в подобных заведениях даже простой гардеробщик далек от общепринятых представлений о морали и нравственности, коих альфа ни в коем случае не гнушался сам. И тут же неловко стало от собственных мыслей. И стократ оттого, что ни в поведении, ни в голосе, ни в жестах и движениях молодого сотрудника клуба не было ничего вульгарного или вызывающего. «Burn» вообще пользовался в Сеуле отменной репутацией: кухня, развлекательно-танцевальные программы – общие или приватные, зона азартных игр – ничто не вызывало нареканий, все всегда было на высоте. Потому что на высоте был персонал. Как гость альфа не раз оценил достоинства и преимущества клуба и людей, что все это создавали. Да, Мин не был завсегдатаем «Burn», как и подобных заведений вообще, но, посетив его однажды с друзьями, ходить отныне предпочитал только сюда. Он смотрит в глубину просторного гардероба, где спрятался Чимин, и в сердце, в душе, в голове звучит упрямо: «Нравится. Нравится. Нравится». Звучит беспристрастно, спокойно, ровно. И с первых секунд, как увидел омегу танцующим, а потом смущенным, улыбающимся. И голос его услышал, очень высокий, нежный, подходящий больше не молодому мужчине, но юноше. Юнги сегодня в клуб заходить не планировал: он устал после непростых переговоров с потенциальным заказчиком, до глубокой ночи сидел в офисе, заканчивая предыдущий проект, при этом с обеда уже чувствовал себя неважно. Но минов омега Ян Ынхо позвонил и попросил забрать его – альфе по пути, а машина пары в ремонте. – Юнги, обещаю массаж, наружный и внутренний, и что-нибудь вкусненькое от шеф-повара «Burn». Подходи в игровую зону, удача сегодня на моей стороне, – промурлыкал мягко. Юнги хотел сказать, что заболевает и Ынхо лучше взять такси, к себе домой поехать, но омега уже отключился. Мин набрал несколько раз – безрезультатно: его парень играл крайне редко, но, увлекаясь, не видел и не слышал ничего вокруг. Альфа приехал к тому моменту, когда омега готовился сорвать куш и отчалить немедленно, дабы в пылу азарта не проиграть уже имевшееся. Ынхо клюнул подошедшего парня в щеку, всучил номерок, обещал быть через четверть часа в холле и углубился в игру. Юнги чихнул пару раз кряду, но «будь здоров» не удостоился. Подумал не без некоторой досады, что около года назад, когда их роман с омегой только начинался, Ынхо бы ему на каждый чих пожелал здоровья, приехал с тремя пересадками к Юнги и хлопотал бы на кухне: чай с малиной готовил, какой-нибудь целебный травяной настой замутил и пледом бы укрыл, и врача вызвал. Погруженный в начавшуюся простуду и свежие воспоминания, альфа спустился за курткой своего парня и... позабыл обо всем – плохом и хорошем. В гардеробе шла своя концертная программа, и единственный дансер, сам не зная того, стал объектом пристального внимания единственного же зрителя. Альфа поначалу смотрел на молодого мужчину с удивлением, потом заинтересованно, потом с интересом, потом восхищенно. Каждое движение омеги, медленное или быстрое, плавное или резкое, было одинаково чувственным, сексуальным, дразнящим. Но нисколько не пошлым, вульгарным, грубым. И выражение красивого лица менялось вместе с очередными па: парень то грустил, то робко усмехался, то будто к чему-то в себе прислушивался, задумывался, удивлялся, а потом находил решение и сиял улыбкой. Альфе казалось в какие-то мгновения, что омега будто пробует танец, на себя примеряет. И не все, что видит на экране, что повторяет, ему нравится. Но то, что в момент придумывает сам и воплощает, более совершенно и прекрасно. И идет ему. Этот танец ему идет. А потом был недолгий разговор, и вот Юнги уходит, хотя остался бы охотно. Может, охота эта при более длительном знакомстве тоже бы на нет сошла. Хотя сейчас альфе так не кажется. Зато кажется, что этому симпатичному омеге он понравился тоже. Внутренний альфа в ответ на это предположение урчит протяжно, громко-одобрительно и мечется внутри беспокойно. Да толку, что симпатия могла быть обоюдной – шансов все равно нет: омега оказался правильным и едва услышал «любимый», недолгий неформальный разговор заменил прохладно-вежливым и только в рамках необходимого. И это тоже правильно. Вполне возможно, к тому же, что у Пак Чимина есть парень. А у Юнги он просто есть. И говорит, что любит, что счастлив, что его альфа самый-самый, что он готов с ним хоть на край света. И Юнги тоже был готов. А сейчас не уверен. И не в танцо… не в гардеробщике дело. Все раньше началось. В мелочах. А потом не в них только. А потом случилась эта шубка дурацкая. Проблема, которая яйца выеденного не стоила, а вылилась в некрасивый, пусть и локальный совсем, скандал. И Юнги тогда хотел уйти, но Ынхо так плакал, так просил прощения. И все наладилось постепенно. Все, вроде бы, хорошо стало. Юнги в очередной раз чихает, чувствует вдобавок, как озноб противными лапками за плечи хватает и ломота во всем теле дает о себе знать сильнее. В холле стоит расстроенный, слезы роняющий Ынхо. Едва увидев Юнги, подходит, прижимается доверчиво, ластится. Альфа не говорит ничего, лишь обнимает в ответ. И так понятно, что омега проиграл. И Юнги сегодня, кажется, тоже проиграл что-то важное. – Любимый, ты горячий такой, – Ян отстраняется, осторожно касается ладонью, а потом и губами лба. – Да у тебя температура. Ты заболел. – Наверное. – Что же не сказал? Я бы не просил забрать меня. Давай-ка домой быстренько. Буду лечить своего альфу, – смотрит с тревогой, нежно целует, заботливо застегивает куртку мужчины. – Сейчас чай с имбирем и малиной заварю и горло прополощем календулой. Вообще-то, Юнги думал подбросить Ынхо до дома, но тот сам садится за руль миновой машины и везет альфу в его собственную квартиру, уточняя, есть ли у него такие-то лекарства и травы, и вновь обещая позаботиться. Юнги понимает, что сейчас ему не то чтобы приятны, скорее, небезразличны эти слова и ласковые прикосновения Яна. И ему неудобно становится за свои недавние мысли о том, что омега, возможно, не так любит его, как говорит, и рядом с ним лишь потому, что альфа состоятельный и успешный. И вдвойне неловко, потому что по-прежнему стучит под ребрами в алой мышце и в такт с ней честное «нравится». И чудесную улыбку, и смех, и нежный фруктовый аромат не готова отпускать пока память. И хочется вдруг – какое-то сладко-яблочное безумие! – чтобы о Юнги позаботился другой, и о нем заботиться, его беречь хочется. Ласкать. Чтобы нежные искорки от неслучайного уже прикосновения к кончикам пальцев парня зажгли огонь в теле альфы и в этом стройном, гибком прекрасном омежьем теле. Чтобы яблочный аромат, тонкий, робкий, чистый, взорвался злой, яркой, с ума сводящей сладостью. Чтобы сладко-вкусно было альфе, чтобы этому омеге, которого Юнги видел четверть часа, а запомнит, наверное, надолго, было сладко. Безумие. Дурацкое. Ненужное. Желанное! *** Чимин выглядывает осторожно из гардеробной, смотрит в спину уходящему альфе. Еще пару часов – и он тоже уйдет. В свою маленькую пустую квартирку. К своей паре, имя которой одиночество. Оно тихое и молчаливое. Надежное и верное. Приятно-предсказуемое. У него нет фляжки со спиртным и кулаков нет. Оно не пьет, не бьет, не хамит, не грубит и не говорит даже – только звенит тишиной иногда. И может быть теплым и мягким – если укрыться теплым и мягким пледом или теплого чая выпить со свежей булочкой. И книгу прочесть, где двоим после всех испытаний тепло и мягко друг с другом. Но так только в книгах. А в реальности есть сломанный нос, скрюченный палец, чуть поблекшие, не такие болезненные, но по-прежнему живые воспоминания. И ставший давно привычным ход жизни. Да, Чимину в последнее время хочется что-то изменить в ней. Но многолетний страх по-прежнему заставлял осторожничать при одной только мысли о тех самых переменах. Да ведь и нет рядом с омегой никого, кто мог бы их вызвать. Раньше это радовало, да и теперь не особо расстраивает, но все чаще заставляет задуматься. И признаться себе, что, может, и стоило бы попробовать. И, признавшись, не испугаться, но заволноваться. И это уже прогресс. Вот только где найти альфу, к которому недоверчивая покалеченная душа потянется робко, осторожно, испытующе? Где найти альфу, который будет ждать омегу, его нерешительность, страхи поймет? Не будет давить, но, набравшись терпения, позволит привыкать к себе столько, сколько потребуется Чимину. Не трогать, не касаться, не прижимать, не целовать до того момента, пока омега поймет, что готов, что сам хочет этого. Если поймет, если захочет. Это ведь не сказки о нежной и трепетной любви, но жизнь, в которой Чимину досталось не раз. Так стоит ли вновь искушать судьбу? Тем более, она, кажется, и сама против. Вот и понравившийся альфа оказался всего лишь кратчайшим эпизодом в жизни, случайным посетителем. Да вдобавок с ненавистной флягой в кармане. У отца когда-то, очень давно, когда они в Сеуле еще жили, была похожая. Белый металл в дорогой, песочного цвета, тисненой коже. И алкоголь в ней тогда еще был дорогой. И жили они дорого. И дорого заплатили потом за счастливую жизнь. Нос в месте перелома, мизинец и остальные пальцы тут же начинают ныть, словно так соглашаются с доводами Чимина. Но это не настоящая боль, фантомная, она приходит иногда вместе с воспоминаниями. И как вообще быть теперь, когда омега сам с собой то согласен, то нет. Чимин вздыхает тяжело, одно все же понимая четко: впервые с момента смерти отца одиночество не кажется ему привлекательным и желанным. Но это пройдет. Наверное. *** – Чимин, ты моя первая и последняя надежда, – голос однокурсника, приятеля и экс-соседа по комнате в общежитии Гаона раздается в мобильнике. – Можешь пару ночей отработать за меня в «Burn»? Я заплачу тебе сам помимо официальной зарплаты, и кто-то из посетителей непременно оставит чаевые. Заработаешь за несколько смен приличные деньги. Пожалуйста, ты же у нас ночами, – легкая незлобивая усмешка слышна в голосе, – всегда свободен. – Не всегда, – парирует Чимин. – Неужели, сердце нашей льдинки смог, наконец, растопить какой-то горячий альфа? – радостно-искренне интересуется Гаон. – Ага, директор аптеки, в которой я работаю. У меня как у новичка ночные смены чаще, чем у остальных коллег. Я же, если помнишь, факультет фармации закончил. Как, впрочем, и ты, – улыбается Чимин. – Но я рассчитывать мог на себя только. И на тебя, конечно, Чимини, и на Дэгон-нима. Вот кто не дал мне умереть с голоду, – засмеялся грустно. Гаон, отказник с рождения, в самом деле, вертелся с первого курса как белка в колесе. Учился, подрабатывал то здесь, то там, а на четвертом курсе устроился гардеробщиком в новый сеульский развлекательный клуб-казино «Burn». Трудился там трижды в неделю, доволен был очень. Зарплата хорошая, отношение тоже, посетители – люди уважаемые, состоятельные, а нередко еще и щедрые. Особенно когда из казино выходят в выигрыше. Тогда и скромный гардеробщик в накладе не оставался, чаевые за ночь зарабатывал такие, что сам поверить не мог. – Нафиг мне эта фармация, – ныл, закисая над дипломной и госами. – Ну, знаешь, всю жизнь в ночном клубе одежду таскать тоже занятие так себе, – парировал Чимин. – Занятие так себе, а деньги – о-го-го. А может, и судьбу свою встречу, – вздыхал Гаон. – Тем более. Представь, потенциальный кавалер будет думать, что ты простой гардеробщик, а окажется – дипломированный фармацевт. А альфы нынче, сам знаешь, какие нежные и трепетные: небольшой кашель – воспаление легких, гнойный акне – рак кожи, температура тридцать семь и один – горячка и агония. А тут специалист высочайшего уровня. И диагноз поставит, и лечение назначит. Так что учись, студент, и будет тебе семейное счастье, – смеялся Чимин. Смех смехом, а счастье приключилось через неделю после того, как омеги получили дипломы провизоров. Чимин за месяц до этого переехал, наконец, в один из обычных спальных районов Сеула, в собственную квартиру, подаренную ему папой на совершеннолетие. А Гаон отправился в служебную. Крупная корейская сеть аптек, куда его на работу приняли, предоставила ее молодому специалисту, круглому сироте. Подработку в клубе Гаон не бросил, там и повстречал свою судьбу. Судьба, когда пришла забирать пальто из гардероба, беспрестанно чесала покрасневшие, непрерывно слезившиеся глаза, чихала и заливалась соплями. Гаоном ей был выставлен диагноз «острая аллергическая реакция» и назначено необходимое лечение. Через несколько дней судьба, которую звали Джисон, пришла в гардероб и преподнесла прямо там начинающему провизору Гаону букет алых пионов и свое, в режиме зарождающейся влюбленности бьющееся сердце. Два года прошло с тех пор. Омеги изредка виделись, общались чаще по телефону. И вот Гаон позвонил однокурснику и приятелю с просьбой выручить. – Мы с Джисоном в Токио улетаем на недельку. В аптеке мне отпуск дали, а вот в клубе… Директор, господин Ли, велел найти себе замену, да не какую-нибудь, а достойную: порядочную, отменно воспитанную, высококультурную и в морально-этическом смысле безукоризненную. Кажется, вы с ним знакомы, и он тебя описывал, Чимина. – Небо Омегаверсное, – Пак захохотал, – да у меня сейчас задница слипнется от такого переизбытка сахара в собственном организме. Умоляю, Гаон: неужели со мной настолько все безнадежно? – Почти, Чимина, так что не порочь свой светлый образ, выручи, очень нужно. Чимин задумался. – А в этом гардеробе твоем безопасно? Наверняка ведь и нетрезвые альфы есть? – Бывают, но нечасто. Скорее, подвыпившие. Да там секьюрити в холле. И если такой перец направляется в гардероб один, охранник его непременно сопровождает. Чтоб на лестнице удержался да и в гардеробе финты не выкидывал. Я два года уже работаю. Никаких прецедентов никогда не было ни у меня, ни у коллег. Шутки шутками, а репутация у клуба, правда, отменная. И посетителей «Burn» это тоже касается. А чаевые, кстати, твой официальный дополнительный доход. Это даже в инструкции прописано. Так выручишь? Чимин согласился. Чимин успешно прошел собеседование у господина Ли, получил высокосахарную оценку от строгого, требовательного альфы, брошюру с должностными инструкциями, а накануне первой рабочей смены – новую униформу, состоящую из белоснежной рубашки и черных брюк, и изящную золотистую табличку-бейдж со своим именем. Омега смутился и напомнил менеджеру по персоналу, что всего-то на три ночи пришел приятеля заменить, зачем такие траты. Менеджер хмыкнул и пробормотал что-то вроде: – А вдруг понравится. Вы вот нам понравились очень. К тому же Гаон... – тут альфа, кажется, смутился, а омега напрягся, почувствовав, что, возможно, не знает чего-то. – Впрочем, это потом, Чимин. Ждем вас завтра. «К тому же Гаон» вернулся из Токио с помолвочным кольцом на пальчике, с обручальным в футлярчике и, вдобавок, немножечко беременный. Он и улетал-то в Японию, уже будучи в положении, и менеджер об этом, в отличие от Чимина, знал. Ночные смены в клубе, как и работа там вообще, с учетом всех имеющихся фактов для Гаона перестали быть актуальны. А Чимину в «Burn» понравилось, и он решил остаться здесь на некоторое время, но только при условии двух ночных смен в неделю и возможности уйти по первому желанию. То и другое ему пообещали, и в качестве приятного бонуса выдали премию после первой же рабочей недели. И в первую же ночь он, глазам своим не веря, одними чаевыми заработал на роскошные, без оглядки на цену, завтрак, обед и ужин в любимом кафе, недалеко от дома расположенном, да вдобавок на несколько дней взял автомобиль в каршеринг. Чаевые вообще были неожиданным и во всех смыслах весомым аргументом, чтобы задержаться в клубе. Начинающий провизор Чимин зарабатывал и близко не так много, как его опытные коллеги. Он не бедствовал, конечно, но каких-то излишеств тоже себе позволить не мог, так что дополнительные воны были очень кстати. Тем более, омега сразу после окончания университета пошел на курсы вождения и мечтал купить автомобиль. А чтобы мечта быстрее стала явью, взялся за подработку с неожиданно приличным доходом. Строго говоря, омега мог папу попросить помочь с покупкой машины. Но Дэгон и так сделал сыну королевский подарок в виде квартиры в столице. И Чимину было важно самому накопить на автомобиль. И папе похвастаться тоже, и дать очередной повод гордиться любимым ребенком. А почему нет? Чимин выполнял обычную работу гардеробщика, а еще дважды за смену снимал показания приборов, что поддерживали оптимальную температуру и влажность на его рабочем месте. В свободное время мог зависать в телефоне, шоу клубные смотреть на плазме. Танцевать. Вот когда омега оценил отсутствие камер на рабочем месте. С другими сотрудниками Чимин общался мало, да и не стремился особо к этому. В ночные смены к нему только секьюрити изредка заглядывали, когда подвыпивших клиентов сопровождали в целях их и чиминовой безопасности. Дежурный администратор наведывался, чтобы узнать, все ли в порядке, да молоденькие официанты забегали непременно, приносили небольшой ночной перекус – обязательную плюшку от работодателя. Что касается посетителей, Чимин больше всего боялся хамства, грубости, откровенного презрения. И без такого не обходилось. Но все-таки большинство гостей были вполне себе адекватны, доброжелательны или, в крайнем случае, отстраненно-вежливы, что омегу тоже вполне устраивало. Он же был неизменно приветлив, вел себя корректно и учтиво. С постоянными посетителями мог и парой слов перекинуться, и улыбался искренне, а не дежурно. И они ему улыбались, и общались охотно. И шоколадом, до которого омега был очень охоч, угощали время от времени. А чаевые? Что же: ни единой рабочей смены не было, чтобы Чимин не ушел домой с определенной, иногда удивительно, фантастически приятной суммой в кармане. Так было, например, когда постоянный посетитель сорвал банк в казино клуба. Чимин тогда за один вечер почти на триста тысяч вон обогатился. Поговаривали, впрочем, что и крупье, и секьюрити в холле досталось от щедрот победителя. Чимин, несмотря на уверения Гаона, поначалу смущался очень да и боялся, что за чаевыми последуют какие-нибудь предложения непристойные, но ничего подобного не происходило. Поэтому омега вполне резонно заметил себе вскоре, что ни у кого ничего не просит, но если его по собственной воле хотят поблагодарить, глупо отказываться. Гаон вот ни разу не отказался, и даже у будущего мужа не единожды брал чаевые. Джисон смеялся потом и требовал вернуть их в семейный бюджет. – Где ты там застрял, мальчишка, сколько ждать еще? – Чимин выплывает из воспоминаний, когда слышит нетерпеливо-раздраженный вопрос, сдобренный слабым ароматом алкоголя и полыни, смесью искусственного и природного ароматов. Чимин вздыхает, торопится к стойке, улыбается извиняюще: – Прошу прощения, давайте ваш номерок. Приносит пальто быстро, протягивает, но альфа отходит от стойки, бросает взгляд на золотистый бейджик и холодно, требовательно: – Помогите-ка мне, Чимин-щи. Омега замирает на мгновение, смотрит на альфу растерянно, хотя в просьбе гостя нет ничего особенного. Чимин нечасто слышит подобные, но и без них не обходится. И проблемой для него это никогда не было. Но сейчас будто удерживает что-то. И все протестует внутри. Может быть, в этом виноват легкий алкогольный шлейф, может быть, пренебрежительный тон альфы. – Ну же, мальчик. Ты будто спишь на ходу. И снова взгляд, но теперь не мимолетный – пристальный, оценивающий. Давящий. И альфий полынный феромон горчит похлеще алкоголя, и от него, как от похмелья, вдруг головная боль вспыхивает резко. Омега собирается с силами, на ослабших ногах выносит легкое пальто, расправляет, помогает. Но едва альфа облачается – отступает за стойку, закрывает ее и пятится вглубь помещения, где хоть немного чистого прохладного воздуха. – Спасибо за помощь, – мужчина достает из кармана дорогого кашемирового пальто несколько купюр. Тяжелым ароматом, тяжелым взглядом, тяжелой ухмылкой давит снова, а потом хлесткой звонкой неожиданной пощечиной-вопросом бьет: – Сколько еще хочешь за ночь? Омега смотрит изумленно, его всегда высокий нежный голос звучит теперь сорванным прерывистым фальцетом: – Что?.. Простите?.. Я... кажется, не... расслышал. – Мг... Не расслышал. Правильный, значит? – Да, правильный. А правильным быть плохо? – альфий феромон душит, сбивает с ног, зато презрение растет внутри медленно. – Правильным быть прекрасно. За праведность... – пауза, смешок, «масла» в глаза прищуренные, язык в щеку, – за качественную игру в правильность, я тебе еще накину и за срочность тоже. Можно сейчас для начала, и завтра еще. А если мне... тебе... нам понравится, так и на постоянной основе... Идет, яблочко? Ведь яблочко, кажется. Альфа позаботится о тебе, да и ты, мой мальчик, уверен, знаешь, как и чем меня порадовать. Прошлое настигает, подобно снежной лавине, накрывает тяжелыми воспоминаниям, издевается, насмехается, повториться хочет. Небольшой кабинет в отделении реабилитации, немолодой альфа сжимает пальцы на плечах Чимина, касается шеи, пощипывает соски, снимает аромат с железы, дышит возбужденно. – Ты ведь уже взрослый, Чимин. И я взрослый. И опытный. Тебе будет очень хорошо. Не стоит сопротивляться. Мой. Мальчик. Альфа позаботится о тебе…  Я знаю, как сделать хорошо… У Чимина нет сил говорить, да и стоять тоже. И он впервые жалеет, что в гардеробе нет камер. Отходит от стойки, к стене прислоняется, в карман за телефоном тянется. А альфа это молчаливое исчезновение принимает за согласие. Откидывает крышку стойки, заходит внутрь, пока Чимин ищет в мобильнике номер администратора. Альфа выше омеги на голову и в плечах шире, он накрывает парня собой мгновенно, проезжает вверх-вниз твердеющим пахом по животу, носом тут же в шею, в железу утыкается, втягивает шумно раз за разом, морщится: – Что ж так слабенько, малыш? Ну, это мы исправим сейчас. Альфья ладонь ложится чуть повыше паха омеги, скользит вниз. А Чимин замирает от ужаса, застывает. И его аромат снова просыпается. Только в первый раз причиной была симпатия, а теперь страх и жгучая, давно не испытываемая ярость. Она придает сил и очищает затуманенное полынью сознание. Вот только голос все еще не поддается омеге, он бы кричал тогда что есть сил, а пока лишь шипит зло: – Руки убрал от меня, животное! Альфа не просто замирает, на несколько секунд превращается в статую с распахнутыми широко глазами и полуоткрытым ртом. А омега в волосы ему руками изо всех сил вцепляется и тянет раз за разом вниз. И на каждый рывок: – Ненавижу! Ненавижу! Кто! Дал! Тебе! Право! Тварь?! Альфа поражен настолько, что поначалу не сопротивляется даже, но потом перехватывает и сжимает худые запястья изо всех сил и тоже дергает сильно. И будто кнопка неведомая срабатывает. Чимин останавливается и замолкает. Но взгляд не отводит от альфы. И там по-прежнему испепеляющая ненависть и презрение. И угольные зрачки почти сливаются с серой радужкой. И снова омега кулаки сжимает. Говорит теперь сдержанно, с холодной яростью: – Кто дал вам право? И альфа, который еще несколько минут назад давил и подавлял Чимина взглядом, не в силах выдержать омежий, и сам опускает голову. – Простите, господин Пак. Я неправильно понял. Я подумал, что вы... Я молчание принял за согласие. Вы, в самом деле, м-м-м... правильный. – В точку, ним. Правильный. Не-тро-ну-то-е яб-лоч-ко, – чеканит сейчас со злым едким смешком, глаз не отводя, не испытывая и капли неловкости. – А если бы иначе, это давало бы вам право брать без согласия?! Просто потому, что вам показалось, вы решили, что омега не против... Или потому, что предложили денег?! Почему, почему, черт возьми, вы считаете, что вправе решать за меня? Потому что вы альфа? Вы старше, сильнее? Почему вы считаете, что за деньги можно купить всех и все? И сразу, если предложить больше?! Или работа гардеробщиком в клубе сразу превращает меня в низкосортное туповатое существо, с которым не стоит считаться, у которого нет ни души, ни сердца, ни эмоций! А задница, как банкомат, который легко принимает купюры и вместе с ними член! Ненавижу! Как же я вас всех ненавижу! Какая насмешка судьбы! У меня, наверное, по жизни прививка от альф! От нормальных альф! От любви... Шипение сменяется теперь густыми тяжелыми всхлипами. И слезы льются ручьем из глаз. Чимин по стене сползает, на корточках сидит, заходясь от рыданий. Альфа ни слова не говорит больше, уходит скорым шагом. А омега еще долго плачет, повторяя себе в какой-то момент: его везение, его предсказуемое, спокойное – или тоскливое? – счастье в том, что он по-прежнему один. Ему, наверное, так на роду написано. *** Юнги болеет третий день. Температурит, кашляет, не знает, куда засунуть руки и ноги, чтобы не ломило и не выкручивало кости. И глаза у него болят, и голова раскалывается. Альфа проваливается в недолгий неглубокий сон, из которого его вырывают очередной приступ кашля и, попеременно, озноб и жар, что охватывают тело. Аппетита нет совсем, но Мин охотно пьет чаи и травяные настои, которые заваривает Ынхо. Омега беспокоится о своем парне, дает вовремя лекарства, смачивает горящий лоб и кожу влажной тканью, следит за температурой, которая сбивается не слишком успешно, и за тем, чтобы на прикроватном столике всегда был свежий запас чистых платочков – насморк достает Юнги тоже, а вместе с ним накатывают и изматывающие приступы чихания. Ынхо привез Юнги из клуба глубокой ночью, утром вызвал врача, съездил ненадолго домой за одеждой и остался на несколько дней у своего парня. Юнги, беспокоясь, чтобы омега не подхватил от него простуду, уверял, что справится сам, но тот и слушать не хотел. Все хлопотал около пары и за руку держал, когда Юнги в недолгий сон проваливался, и повторял в который раз, что всегда будет о нем заботиться и никогда не оставит. И аромат белых лилий, природный запах Ынхо, в эти моменты наливался тяжелой дурманящей сладостью такой силы, каким и в течку не был. И Юнги проваливался в сон, тоже дурманящий, тяжелый, не приносящий сил и облегчения. И хотелось попросить Ынхо уйти ненадолго или хотя бы не феромонить так яростно. Но ему неловко становилось при одной только мысли об этом. Ян ведь заботился, готов был сделать все, чтобы помочь. Но к концу третьего дня Ынхо отлучился надолго, и Мин дополз до окна и его, закрытое плотно, приоткрыл. Вообще, Ян, Юнги укутав основательно, и сам проветривал спальню, но едва закрывал раму, свежий воздух мешался тотчас с лилией и растворялся в ней. И где-то внутри кратчайшей вспышкой проносилась мысль, что Ынхо и Юнги растворить в себе хочет, подчинить, привязать накрепко. Но цветок не рядом сейчас, и комната наполнилась теплым влажным августовским воздухом. А Юнги лег на кровати, клубком свернувшись, и уснул впервые за три дня крепко, спокойно. И во сне к нему пришел папа, и улыбался ласково, и гладил по спутанным влажным волосам, а потом протянул свободную руку. На ладони лежало изящное колечко белого золота. Тоненький круг венчал небольшой светло-серый бриллиант прекрасной огранки. То самое фамильное украшение, что за несколько часов до смерти Донсу передал Юнги для его будущего супруга. – Уже скоро, мой родной, очень скоро, – с мягкой улыбкой произнес папа. – И помни: умей признавать свои ошибки, учись прощать других, не торопись осуждать. Прикоснулся к щеке сына, кивнул и пропал, лишь полупрозрачное бело-серебристое облачко осталось там, где стоял омега. Юнги втянул носом воздух, ожидая услышать легкий аромат папиной фрезии, но вместо этого ощутил… запах яблока, сочный, яркий, вкусный. Вдохнул с удовольствием снова и снова. Но аромат исчез вдруг, знакомая тяжеловатая сладость потянулась в легкие, и на стыке сна и бодрствования Юнги услышал негромко-раздраженное: – До чего надоели все эти сопли… Ты надоел. Веки альфы дрогнули, глаза открылись, и тут же мягкий, с легким волнением голос Яна: – Любимый, проснулся уже? Давно? Как чувствуешь себя? Зачем ты окно открыл, на улице ужасная сырость и ветер. Альфа не отвечает, напрасно пытаясь понять, когда закончился сон и началась явь. И эти слова смотрящего на него теперь нежно, с любовь и тревогой омеги принадлежат сновидениям? Или они – правда, которую Ынхо от Юнги скрывает. Ну нет, нет, конечно. – Любимый мой, давай покушаем. Я приготовил самгепсаль и овощной салат. И твои любимые медовые пончики купил. Юнги по-прежнему молчит, хмурится, вспоминает тот аромат, что в его сне «пролился» из легкого серебристого облачка. И понимание приходит, наконец. И он улыбается задумчиво, мягко, нежно. Не Ынхо – себе, своим каким-то мыслям. А потом почему-то робко, стеснительно, извиняюще: – Я не хочу самгепсаль, Ынхо. Я хочу… Я бы хотел обычное зеленое яблоко. – Яблоко? Яблоко… Яблоко! – удивленно, потом задумчиво, а после, чуть вздрогнув, будто осененный неприятной догадкой, рассерженно. – Да откуда бы у нас... у тебя были яблоки, Юнги? С чего вдруг такое желание? Я вообще не припомню, чтобы ты ел их когда-то, – уже ровнее, мягче, с улыбкой. – Есть груши, хурма, бананы. Может, что-то из этого подойдет? Альфа вздыхает, головой качает отрицательно, а омега говорит теперь спокойно, понимающе: – Я схожу сейчас в магазин и куплю яблок, любимый. Это разве проблема? Торопливо направляется к двери, закусывая в раздражении губы. А Юнги вслед смотрит виновато, но едва дверь закрывается, вспоминает недавний сон. И папу, что держал колечко, и его слова, это непонятное «скоро». И снова – яблочное облачко, и тут же того, кого хотел бы не вспоминать больше. Увы, здоровая память не дает человеку право выбора. Бережно хранит на своих многочисленных полочках и хорошее, и плохое. И моменты, и людей, которых забыть лучше, оберегает, кажется, еще более ревностно и надежно. И образ омеги перед глазами встает тотчас. У него улыбка очаровательная и голос-ручеек, и гибкое стройное тело. И глаза небольшие, как у самого Юнги, но не карие, серые. И густые угольно-черные ресницы оттеняют и подчеркивают их красоту, а улыбка превращает в две очаровательные маленькие радуги. – Серые, серые, – повторяет, кажется, на автомате, а потом понимание приходит. – Как редкий алмаз из фамильного кольца папы. Прекрасные, сияющие. Вот только их блеск живой и теплый. Но нет! Нет! Я ничего не знаю об этом омеге. И знать не хочу. И не должен. У меня есть парень, и гардеробщик, узнав об этом, спрятался. Мгновенно пресек то, что закончилось, не начавшись. Правильный. «Это плохо, что правильный?» – рокочет внутренний альфа. «Это правильно. И не будем больше. У меня Ынхо. У этого парня…» «У Чимина…» «У этого парня... – упрямится. – У него наверняка есть кто-то. А может, и нет. Потому что у омеги характер ужасный. И мальчишка этот злой и психованный. Или черствый, расчётливый, корыстный. И вообще охотник за альфьими кошельками. Вот мне ли не знать! И ведь сколько состоятельных гостей приходит в «Burn»! С таким лицом и телом, как у этого гардеробщика, можно легко найти себе кого-нибудь. И он ищет, не сомневаюсь даже. Выучиться же и устроиться на нормальную работу у омеги, наверное, мозгов не хватило». Внутренний альфа молчит некоторое время, потом констатирует холодно: «Ты свою нынешнюю пару, если я правильно помню, тоже в ночном клубе нашел. А эти твои домыслы, Мин Юнги… Тебе от них не противно? Не стыдно так говорить об омеге, которого ты знать не знаешь? Мне за тебя стыдно!» Юнги вздыхает, опускает голову, которая опять болеть начинает. «И мне за себя стыдно, – шепчет. – Просто стыдно. Очень. Да я и не думаю так на самом деле…» «Вот и правильно, сынок», – голос папы снова звучит в ушах. Юнги ладонь прикладывает к пылающему вновь лбу, а потом тянется к прикроватной тумбочке, извлекает из нее небольшой футляр. Открывает, касается белого золота и сияющего, переливающегося даже в неярком свете ночника, дымчато-серого камня. Закрывает глаза: блеск режет сейчас по ним, сверхчувствительным, невыносимо. А ставший снова тяжело-сладким аромат подошедшего незаметно Ынхо запускает в голове очередной виток тупой ноющей боли. Но голос пары при этом так нежен, кокетлив, исполнен обворожительных мягких ноток, и глаза сияют ярче граней алмаза, и вопросы сыплются один за другим: – Юнги, какое красивое! Откуда у тебя такое? Зачем оно тебе? Это ведь омежье колечко, правильно? Для кого оно? И, кажется, в глазах Яна уже ответ на главный вопрос сияет. Но Ынхо ждет его от Юнги. А альфа закрывает крышку: – Это фамильное кольцо моего папы. Он, как и многие поколения предков, должен был передать его своему сыну-омеге в день… М-м-м…  В определенный день. Но я был единственным ребенком. Незадолго до смерти папа попросил меня… «Не стоит, Юнги. Сейчас не стоит точно. Обдумай и взвесь позже, когда будешь здоров, когда голова будет ясной, когда точно уверен будешь, что именно Ынхо – твой избранник…» – внутренний альфа говорит негромко, но серьезно, строго. И тут же память подкидывает то, что тоже забыть хочется: Ынхо кричит, истерично плачет, кулачки сжимает: – Не ожидал от тебя, Юнги! Ты же обещал, ты слово дал, что купишь мне ее! Я так ждал, я рассчитывал! Я уже друзьям рассказал. Ты мне весь день рождения испортил! Ты меня опозорил! Это низко! Лжец! Жлоб! Тебе, твоим словам жалкая вона цена. Это ты-то крутой бизнесмен? Тебе просто повезло быть сыночком богатых родителей, наследником большого состояния. Но сам ты ни на что не способен. Даже подарок, который обещал, купить не можешь! А чуть позже на колени встать пытается. И снова плачет. Но теперь уже умоляет о прощении из-за необдуманных, несправедливых слова и упреков, что невольно с губ сорвались. Просит о понимании, потому что течка скоро и с эмоциями совладать так трудно. О том, что любит, что не сможет жить, кричит сквозь слезы. Юнги, прокрутив в голове болезненный эпизод, делает глубокий вдох, словно сил для дальнейшего разговора набирается, хотя на самом деле он согласен с доводами внутреннего альфы и сердится на себя даже за этот кусочек открытой Ынхо правды. Омега же, вне всякого, ждет продолжения. Так терпеливо, внимательно, сдержанно. И только его усилившийся тяжелый аромат говорит, что на самом деле стоит за этим «терпением». А Юнги так надо сейчас на языке, в легких что-то очень легкое, свежее, фруктовое ощутить, чтобы не провалиться в эту липкую сладость, не погибнуть в ней, как мотылек в паутине. – Ынхо, я позже расскажу тебе. Тем более, и рассказывать-то особо нечего. А сейчас завари чай, пожалуйста. Хотя подожди… Ты купил яблок? Омега, который ожидал, что Юнги завершит свой рассказ и на все вопросы пары даст самые желанные, нужные ответы, хмурится, а потом говорит немного капризно: – Хороших яблок в магазине не было, все, – поджимает губы, усмехается нехорошо, – с приличной гнильцой. Так что придется ограничиться чаем. Я заварю сейчас, – спохватывается и голос звучит нежно, – любимый мой. А ты, в самом деле, расскажешь мне все, когда поправишься. Не спрашивает, констатирует. Юнги молчит, голову гудящую опускает, а омега принимает это за согласие. Когда десять минут спустя Ынхо возвращается в спальню с чаем, Юнги спит. Омега взгляд бросает на прикроватную тумбочку, рассчитывая увидеть на ней футляр и рассмотреть повнимательнее старинное фамильное украшение, но не находит его. Можно было, конечно, покопаться в тумбочке, да не стоит. Юнги ведь дал понять, что расскажет все сам. Так что лучше набраться терпения. Юнги и его деньги... Нет, не так: деньги Юнги все же стоят того, чтобы Ынхо был сдержан, мягок, уступчив. Да ведь и сам Мин неплох. Умный, вне всякого. Спокойный и до известных пределов терпеливый. И понимающий, и заботливый. И с юмором у него все прекрасно. И с темпераментом неплохо. И нежности, и страсти в постели хватает. Ну, почти. И еще важно, что альфа не скупердяй нисколько. Он любит делать подарки и милые сюрпризы, любит, когда Ынхо сияет, довольный, и забавно, по-омежьи, верещит или ласково урчит. И прижимается, и благодарит, и говорит, какой его мужчина замечательный. Да, Ынхо щедр теперь на похвалы и благодарности. И скуп на желания: редко просит что-то сам, Юнги проявляет инициативу. Несколько месяцев прошло после той шубки-ошибки. И все, кажется, наладилось в отношениях. Но ноет беспокойно что-то в душе, не дает покоя. И терять Юнги Яну не хочется, потому что нет никакой альтернативы. Да и найдется ли. Такую отыскать непросто. А Ынхо, скромный провинциальный мальчик из семьи не бедной, нет, но с довольно скромным достатком, быстро привык к хорошей жизни. И к щедрости, и к великодушию, и к пониманию. И сам очень старался всегда быть понимающим, веселым, мудрым. Капризничать, конечно, тоже мог. Но так очаровательно и мило, что сердиться на него у Мина не было никакого желания. А потом Ян отмочил такой каприз, такую истерику из-за ерунды устроил. В такую ярость впал. И вдобавок... Ну как его только угораздило тогда в бутике в свой день рождения ляпнуть такое о Мине и его родителях?! Он, когда осознал очевидное и понял, что Юнги его, идиота, запросто бросит сейчас, истерил еще громче. Теперь уже от ужаса. Но альфа пожалел, не бросил, даже выслушав все оскорбления. И подарок все же сделал, пусть и на следующий день. Пусть и не совсем тот, который хотел Ынхо. Он вообще потом никакого не хотел. Главным был бы тот, что Мин и его кредитка безразмерная останутся с омегой. А слова о том, что Юнги – бесполезный придаток своего крутого отца, забудутся. Да, Юнги – наследник крупного строительного бизнеса, да, отцы его и Намджуна помогли детям с организацией архитектурного бюро, но раскрутили-то его, успешным и очень прибыльным сделали именно молодые альфы. Потом еще Чонгук подключился с папиным капиталом и своими талантами и способностями. Ынхо знал все это, просто в тот момент ему так хотелось ту крутую шубку. Как компенсацию за то, что Юнги любит, а Ынхо позволяет себя любить. Как стопроцентный теперь пропуск в новую, золотую, жизнь и окончательный закреп в ней. И орал он, и на Юнги наезжал, стравляя пар, еще и потому, что не Чон желанный, а Мин вынужденный стал этим пропуском. Не Гук, а Юнги запал на Яна. Втрескался, прикипел. И вот теперь вдруг жалеет денег для того, кто его счастливым делает. – Чонгук, Гуки, – омега на языке перекатывает имя, причмокивает сладко. Чону бы ко всем его талантам еще способность влюбиться в Ынхо, а не в Тэхена. И жизнь удалась бы вовсе. Ибо Гук, как и Юнги, умен и небеден, и щедр. И он менее сдержанный, более веселый, смешливый, раскованный, чем Мин. И управлять таким было бы проще. Потому что доверчивый, мягкий, менее проницательный. Юнги же иногда так смотрит, что Ынхо кажется: альфа его насквозь видит и подлинные к себе чувства. А еще Чонгук невероятно хорош собой. Вот где Мин проигрывает Чону абсолютно и безоговорочно. Рост, внешность, сложение, огромные эти глазищи, улыбка. В ночь, когда Юнги и Чонгук с началом медляка подошли к их с Тэхеном столику в клубе, Ынхо чуть слюну не пустил, на альфу глядя. А Гук тогда посмотрел на него, улыбнулся во весь рот, и омега уже готов был привстать и руку подать. Но молодой мужчина глаза перевел на Тэхена и его пригласил на танец. А Юнги с улыбкой чуть более сдержанной попросил о том же Ынхо. И тот согласился, конечно. Было очевидно, что эти двое – друзья. И мало ли что дальше будет. Вдруг, Ынхо завладеет еще вниманием высокого улыбчивого альфы. Не завладел. И теперь ходил по струночке, вел себя идеально. И искал потихоньку замену Юнги. Богатую, щедрую и привлекательную внешне. Но не складывалось. Значит, надо было брать то, что есть. А уж там разбираться. Тэхен вон безо всяких усилий брал. А Чонгук отдавал. У них обоюдно все. По любви. А у красавца Ынхо с любовью непросто. Ладно, он своего не упустит больше. Особенно сейчас, когда Юнги достал откуда-то это старинное украшение. И разглядывал так внимательно, и касался осторожно, и нежная улыбка на этих сухих губах играла. Кому предназначалась только? И она, и украшение. Ынхо, конечно! Ведь не было никого рядом. А это яблоко дурацкое! Этот мальчишка гардеробщик! Да нет, показалось, конечно. Ничего особенного в том взгляде Юнги на него, в том их коротком разговоре не было и быть не могло. Ынхо проиграл почти сразу, едва Мин отошел. И выбежал за альфой, тоже в гардероб спускаясь. И в паре метров от ступенек последних услышал разговор двоих. И смех Юнги, и его голос, пусть и простуженный, но какой-то уж слишком теплый, ласковый. И эту хрипотцу его извечную. Не болезненную, природную. А его собеседник, оказавшийся всего-то гардеробщиком, отвечал голосом нежным и ручейком-смехом. И Ынхо угрозу ощутил кожей, и позвонил Мину, стоя в паре метров от двоих, в коридорчике, почти в самом низу лестницы. А потом бесшумно вернулся в холл. И Юнги вернулся. И в его голосе сквозило едва уловимое недовольство. Хоть и обнял, и сожалел о проигрыше. А Ынхо, который, в самом деле, не против был домой к себе вернуться и выспаться, потащился к Юнги. И ухаживал за ним, как мог, заботился, был все время рядом, стараясь каждое желание предугадать. И не отпускал из поля зрения, чтобы Юнги сам отпустил этого гардеробщика. Симпатичное, кажущееся свежим, яблочко. Улыбчивое, приветливое к гостям. Ынхо пару раз мальчишку в гардеробе видел, скользил взглядом, отмечая миловидность и голос – перышко нежное. А теперь Юнги мог заметить. Хотя, Ынхо, наверное, преувеличивает риск. Чтобы его альфу, успешного, умного, крутого профи, заинтересовала какая-то пыль, гардеробщик из подвала, у которого из достоинств только мордашка да голосок. Да амбиций, наверное, немерено и желание одно: подцепить богатенького альфу и жизнь свою наладить. «Да что ж ты всех по себе равняешь?» – ехидно интересуется крайне редко подающий голос внутренний омега, но хозяин цыкает на него с досадой, и тот, хмыкнув едко, замолкает. Забудет, забудется, Ынхо поможет Юнги забыть. Вот только просьба эта яблок купить. Просто совпадение? Наверняка. Альфа нездоров, температурит сильно, мало ли чего в горячке болезни захочется. *** Юнги почти выздоровел, а вот Ынхо чувствует себя сейчас немного простуженным, но, в самом деле, ничего серьезного, просто горло першит и в носу скребет. – Заразил я тебя все-таки, Ын-а, – Мин говорит чуть расстроенно, губами прикасается ко лбу омеги, понимая, что температура у того нормальная. – Юнги, заботиться о тебе – не только моя обязанность, но и потребность. Мы же пара все-таки. Ты – мой альфа, я... Улыбается, брови вверху уводит, смотрит внимательно. А Юнги кивает, уголками губ улыбается: – Ты – мой омега. Ынхо обнимает тотчас, носом в ароматическую железу альфы утыкается. И Мин прижимает в ответ, чуть отводя голову в сторону, давая доступ к шее, слушая себя, свое тело и... ничего не слыша, и феромоны собственные не имея возможности выпустить. Они будто против воли хозяина сидят в железе тихонько и на свет омегаверсный не стремятся. Словно ждут другого момента. А Юнги по-прежнему прижимает к себе пару и повторяет беззвучно под тихий рокот внутреннего альфы: «Мой, мой, мой омега». – Любимый, твой имбирь почти не слышен сейчас, наверное, болезнь и по железе прошла, запечатала ее. А мне, простуженному, так нужен этот целебный аромат, а уж внутрь принять в качестве профилактики и чтобы не разболеться и вовсе было бы прекрасно, – голос, взгляд полны истомы и ожидания. – Ты как? Я соскучился, хочу тебя оч-ч-чень. – Ынхо, – легкая заминка, – думаю, надеюсь, нам не помешает ничего. Правда, я на работе неделю не был, дел, наверняка, накопилось множество. Так что могу задержаться в офисе надолго. – Ты и раньше задерживался, и это не мешало нам, – омега говорит мягко, но напрягается внутренне и этой заминке, и отговорке. Хотя причина, если подумать, в самом деле, не кажется Ынхо притянутой за уши. Юнги болел, работа стояла. Альфа и при нормальном графике вкалывает больше обычного, а теперь, когда нарушил его, и вовсе может ночевать в офисе. – Заедем в аптеку, Ынхо. Мне антибиотики докупить надо, да и тебе каких-нибудь пастилок-сосалок для горла возьму. – Я бы пососал одну пастилочку с огромным удовольствием и прямо сейчас, – Ян кладет руку на альфий пах, сжимает мягко, лукаво смотрит в глаза. – Ынхо, – Юнги смеется негромко и тоже мягко убирает руку, – дождемся вечера. А сейчас давай в аптеку и до офиса подкинь меня, а домой я на такси вернусь. – И подкину, и заберу, – отвечает. Через несколько минут оба сидят в автомобиле, который накануне забрал из ремонта омега, а еще через двадцать Ынхо высаживает Юнги рядом с первой попавшейся небольшой аптекой, расположенной в паре кварталов от архитектурного бюро. Альфа открывает дверь машины: – Я быстренько. – Я запаркуюсь сейчас и тоже зайду, мне кое-что купить надо. Самому купить. – Тогда маску надень, ты не совсем здоров все-таки, а это аптека. Мало ли, еще посетители простуженные заглянут. Зачем тебе инфекция лишняя. – Заботливый мой, – Ынхо сияет, и аромат его цветка так деликатно, так нежно сладок. Юнги вдыхает знакомый, приятный ему сейчас аромат и... испытывает легчайшее волнение: его имбирные феромоны никак не реагируют на запах, по-прежнему молчат. И омега молчит, но принюхивается осторожно, надеется уловить природный юнгиев аромат. И хмурится, потому что один лишь цветок обоняет. Да и тот едва слышен сейчас, потому что Ян очевидно расстраивается. Запарковавшись и надвинув неплотно, но до самых глаз маску, спустя несколько минут Ынхо заходит в небольшую аптеку, пространство которой наполняет теперь остро-свежий, яркий, искристый аромат имбиря. А единственный посетитель, альфа Мин Юнги, стоит, подобравшись, замерев, с идеально прямой спиной, у стойки. Очевидно, ожидая, пока сотрудник аптеки принесет ему необходимые лекарства. И Ынхо, сам не зная почему, замирает у двери тоже. А потом синхронно открывает широко глаза и спрятанный под маской рот. Наверное, Ян заболевает тоже. Наверное, у него жар, бред и галлюцинации. Потому что к стойке из глубины аптеки подходит молодой мужчина в форменной, цвета зеленого яблока футболке. И в нем побледневший мгновенно, сжавший что есть сил кулаки Ынхо узнает того самого гардеробщика из ночного клуба «Burn»...