О!ШUБКА

Юнги заходит торопливо в аптеку. Посетителей сейчас нет, да и у стойки, где должен находиться фармацевт, пусто. Тот, очевидно, разговаривает с кем-то по телефону: в глубине рабочей зоны слышен негромкий голос. Мягкий. Мелодичный. Знакомый? Альфа достает мобильник, сосредоточенно глядя в экран, ищет в специальном приложении электронный рецепт. Так и идет к стойке, ощущая вдруг явственно: воцарившаяся сейчас абсолютная тишина какая-то… напряженная? Звенит удивлением и волнением. Почти невесомо касается обострившегося в момент обоняния легчайшим, едва-едва ощутимым фруктовым ароматом. Пару шагов до стойки – Юнги поднимает лицо от экрана, пересекаясь тотчас своим со взглядом стоящего за ней молодого мужчины. И застывает, успев до этого совершенно неосознанно, неприлично широко открыть рот и глаза. Впрочем, и замерший аптекарь смотрит на альфу, приоткрыв в изумлении пухлые губы. Мгновения – Юнги обретает, кажется, способность говорить. И, возможно, у него получится даже контролировать некоторые эмоции: не улыбаться так ярко, как того душа и сердце просят, не напустить в голос очаровательных мурлыкающих ноток. И помнить, что Ынхо – умный, заботливый, веселый, любящий – ждет своего альфу в машине. И что Юнги еще пару месяцев назад всерьез подумывал сделать Яну предложение. А потом тот сорвался, и альфа отложил, точнее, перенес задуманное. Но Ынхо после того прецедента вел себя столь идеально, что Мин снова начал возвращаться к мысли о браке. Впрочем, он чуть позже подумает об этом. Пока же: – Вы? Это вы? Точно? И улыбка сияет, и голос полон низких обворожительных мурлыкающих ноток. Все в точности до наоборот в сравнении с задуманным. «Ну что за херня происходит?!» Юнги бесится, на себя злится. И вообще, это не он. Он так и близко не хотел. Не собирался! Это внутри что-то бунтует против воли. Трепыхается, колотится, кровь заставляя бежать по сосудам быстрее, заливая белые щеки рваным алым, сбивая дыхание. И взрыв, вспышку острой головной боли вызывая вдруг. А потом острота уходит, но тупой ударной волной по-прежнему в голове перекатывается. Юнги обжигался не раз. Юнги бросал. Юнги бросали. Он нашел, наконец, того, кто истинно понравился, к кому привязался довольно скоро. Кто был весел, мил, умен и хорошо воспитан. Не просил поначалу много, радовался малому, но именно поэтому его так хотелось баловать. Позже, он снова напомнит себе об этом позже. А теперь необходимо взять под контроль эмоции. И вот уже со спокойной, вежливой улыбкой и голосом ровным, обыденным, быть может, даже капельку льдистым, как если бы не этот, понравившийся неделю назад омега стоял за стойкой, но совершенно незнакомый человек: – Господин… м-м-м… Пак? Если, конечно, правильно запомнил. «Чимин, Пак Чимин, конечно запомнил! Сразу. Забыть теперь как?» Взгляд омеги, в котором при виде первого эмоционального «Вы?», улыбки широкой, голоса ласкового, вспыхнули теплые солнышки, гаснет мгновенно. Молодой мужчина голову опускает, сглатывает, маленький кадык дергается на крепкой шее: «Нельзя, нельзя, нельзя. Надеяться нельзя. Не на что: у него любимый. Опасно: у него фляга в кармане. Глупо: после всего, что пережил давно, после свеженького альфы-идиота в клубе неделю назад. Не мое, не мое это все». Не его, но почему-то хочется плюхнуться на пол, колени прижать к груди, руками обхватить и плакать, и жалеть себя, и баюкать. Может, и поплачет потом, и побаюкает. Так ведь бывает в последнее время. А потом скажет себе: «Не охуел ли ты, Пак Чимин? Все ведь так хорошо сейчас. Работа, квартира в столице, машина даже, о которой мечтал, на которую сам накопил. Вся боль и грязь в прошлом. Ты свободный омега. Сам волен распоряжаться своей жизнью, принимать решения». Сам. Один. В одиночестве. Горя нет больше, но и маленькими радостями, и успехами поделиться не с кем. Разве с папой. Да иногда по телефону с Гаоном. И проблемы любые только сам решать должен. И когда тоскливо, тяжело на душе становится, тоже сам. Вот так к себе, к здравому смыслу взывая сквозь эмоции. А вот был бы у Чимина Юн… парень, заботливый, любящий, сильный. И было бы омеге кому обиду свою выплакать, в чьих объятьях найти утешение. И рассказал бы он своей паре о том придурке из клуба, и надрал бы чиминов альфа задницу этой мрази полынной. Слишком много «бы» и всего один идиот за два года подработки в «Burn». Да и тот, омега усмехается, понятливым оказался. Быстренько убрался, когда Чимин объяснил ему все доходчиво, еще и извинения принес. Так, может, все не так и страшно. Все хорошо. У Чимина все хорошо. И все на этом. – Доброе утро, господин Мин, – спокойно, с приветливой улыбкой и безо всяких запинок, без игры в то, что вспомнить, как представился в их первую встречу альфа, не может. «Юнги, Мин Юнги. Всю неделю старался забыть. И забывал, но все равно вспоминал. Забуду, вопрос времени». – Признаться, Пак-щи, очень удивлен нашей встрече. Что вы делаете здесь? Чимин не ломается, не отвечает вопросом на вопрос, чуть плечами пожимает: – Работаю провизором. Чем могу… – А там, в клубе? – Подрабатываю. Брови вверх, улыбка, напряженная, полунасмешливая, трогает губы альфы. «Красивые. Нижняя пухлая, а верхняя очерчена изгибами мягкими, плавными, будто древко древнего лука. И стрел не надо, чтобы в сердце таким «луком». Но не в мое. Не в мое». – А в аптеке, Пак-щи, – смешок ироничный, – платят недостаточно? Или ваш опыт недостаточен для достойной зарплаты? – Господин Мин, – в глаза – потухшими глазами, и голосом глухим, – чем я могу помочь? – Простите, пожалуйста, Чимин, Чимин-щи, я не хотел быть резким, не знаю, что нашло на меня, – уголки красиво очерченных губ опускаются, и в голосе искреннее расстройство. Телефон протягивает. – Здесь рецепт. – Вы все-таки заболели тогда. Но сейчас, кажется, все в порядке? – голос чуть звонче, мягче, и улыбка слышна в нем, и на пухлых губах появляется тоже. – Да, почти поправился. И можно к тому, что в рецепте, что-то от головной боли прямо сейчас. Омега подходит к одному из многочисленных ящичков, достает упаковку, пробивает, протягивает, потом ладонь левой руки ко лбу подносит, потирает его: – Вот же, про антибиотик забыл! А Юнги вздрагивает, замечая изуродованный, скрюченный, в грубых голубовато-розовых шрамах мизинец. И снова взгляды пересекаются, и в небольших темно-карих глазах омега видит сожаление. И читает легко немой вопрос. Но ответа не будет. Ничего не будет. Альфа же морщится вдруг, тихонько мычит и виски потирает: снова боль вспышкой прошивает мозг. Юнги блистер вскрывает сразу, две таблетки на ладонь. – Воды, господин Мин? Головой качает отрицательно. Из кармана той же модной укороченной куртки, что неделю назад была на нем в клубе, достает знакомую флягу, к губам подносит. И омега не сдерживается, и громко, изумленно-возмущенно: – Вы алкоголем собираетесь запивать лекарство, Мин-щи?! Юнги – взгляд недоуменный на омегу, потом на флягу в руке. И улыбается понимающе: – Что вы! Здесь нет спиртного, обыкновенная вода. Я, знаете ли, водохлеб каких поискать. Бутылку с собой таскать все время не слишком удобно, а с небольшой флягой очень даже комфортно. К тому же это подарок друзей. И им приятно, что он кстати пришелся. Таблетки запивает, а Чимин недоверчиво, осторожно втягивает воздух. Как и неделю назад – никакого специфического аромата. И улыбается смущенно. А альфа поясняет. Зачем, и сам не знает. Вот хочется: – Я могу, конечно, выпить иногда в компании с друзьями, в конце непростой недели или когда проект завершили, или по праздникам. – Вы инженер? – Архитектор… Пухлые губы в который раз трогает улыбка, теперь широкая, яркая, обнажающая ряд белых зубов, идеально, за исключением одного, центрального, ровных. Но это несовершенное совершенство придает омеге еще больше очарования. Улыбка вдобавок превращает милые серые глаза Чимина в две радуги. И омега такой забавный и трогательный сейчас. Не молодой мужчина, но озорной подросток. Невозможно не улыбаться, глядя на него. И аромат Юнги улыбается тоже, сияет, переливается, хочет понравиться, потому что альфа, ничего не поделаешь, невольно хочет этого тоже. И воздух его природным имбирным ароматом насыщается: удивительным миксом цветов и цитруса, сладости и остроты, тепла и свежести. И Юнги тепло тоже. И омеге, который отходит от стойки, ищет в дальнем ящике нужный препарат и вдыхает с удовольствием разошедшийся имбирь, урча тихонечко. И радуясь снова тому, что во фляге вода, и с удовольствием слушая красивый, с обворожительной природной хрипотцой голос, и... – Любимый… И да. И но. Одно огромное непреодолимое «но»: Мин Юнги – любимый. И любящий. И вот его омега идет неторопливо к стойке, у которой, замерев, стоит альфа. И обнимает. И тоже хрипловато, с легким прононсом: – Любимый, ты все купил? Чимин не может побороть замешанное на внезапной печали любопытство, короткий взгляд бросая на омегу и тут же опуская голову: плотная черная маска скрывает лицо парня до самых глаз. – Все, – коротко, безэмоционально звучит в ответ. Альфа снова протягивает карточку провизору, не глядя тому в лицо. И Чимин берет, не глядя, и возвращает быстро. На короткое «благодарю» лишь кивает и без того опущенной головой. – Я запарковался неудачно, Юнги, других мест не было. Подожди меня в машине, пожалуйста, и отгони ее, если кому-то помешает. Альфа кивает, уходит, и только его имбирные феромоны кружат еще некоторое время в воздухе. А его спутник, чуть отведя голову в сторону, откровенно изучает лицо Чимина. И омега теряется под этим настойчиво-бесцеремонным взглядом зеленых глаз, спрашивает тихо, неуверенно: – Чем я могу помочь? Вам, вероятно, нужны противопростудные препараты? У вас есть рекомендации врача? Рецепт? Хриплый смешок, хриплый голос, который, впрочем, звучит сейчас довольно дружелюбно, шутливо даже: – Рецепты? Ну, мне просто надо пропотеть хорошенько. И для этого помогите советом, желательно из личного опыта. Мы оба взрослые, вы медик к тому же, чего стесняться. Чимин слегка кивает, смотрит напряженно. – Подскажите, пожалуйста, хорошие презервативы. У вас, вижу, неплохой выбор, но я совершенно в этом не разбираюсь. Какие, например, вашему альфе и вам нравятся. У моего жениха скоро гон, у меня течка. Детей любимый пока не планирует, при этом в свои особые дни он еще более, чем обычно, темпераментный, и блокаторы не принимает, – омега закатил глаза, – и меня из постели не выпускает. У нас просто сексуальный марафон какой-то, не знаю, как я вообще выдерживаю. К тому же в прошлый раз Юнги не удержался, я забеременел и пришлось идти на аборт, – омега нахмурился, глаза наполнились слезами. – Я бы, может, оставил ребенка, но… Впрочем, это неважно. Зато важно подобрать презервативы, которые сохранят нашу чувствительность на максимально возможном уровне. Мы встречаемся уже не первый год, и всегда обходились без подобных средств защиты, но пока не решим стать родителями, спокойнее будет с ними. Чимин слушает, беззвучно скуля от тоски, но старается взять себя в руки и в словах этого светловолосого, зеленоглазого красавца найти для себя успокоение, и благодаря им вернуться к привычному образу жизни. Господин Мин, что скрывать, понравился Чимину, хотя шансов и так не было. Одна глупая надежда трепыхалась где-то глубоко внутри. И хотя этот омега, на взгляд Чимина, сильно перебирает с подробностями своей очень личной жизни, Пак окончательно убеждается: в его собственной все остается по-прежнему, потому что перед ним не просто парень, жених Юнги. И они не один год вместе. И Мин-щи темпераментный альфа… Да только этого было достаточно, чтобы понять: Чимину Юнги от слова совсем не подходит. Куда ему такой страстный парень, когда омега о том, чтобы просто обнять пару и дать обнять и поцеловать себя думает с напряженным волнением. К тому же вот эта ремарка, про «оставил бы ребенка, но…»  Неужели, Мин-щи отправил на аборт свою пару? – Так что же? Я ответа жду, вы долго еще молчать собираетесь? – хмурит брови омега. Чимин пожимает плечами, говорит извиняюще: – К сожалению, я не смогу вас проконсультировать. Если бы речь шла о любом препарате, охотно помог бы. Возможно, ультратонкие будут неплохи. Но вам лучше все же обратиться в специализированный магазин, там консультант точно даст дельный совет. Омега хмыкает, вздергивает брови: – А вы тогда что за специалист? Раз товар продается в аптеке, сотрудник должен знать о нем все. Ну хоть личным опытом поделитесь, если… хм… профессионального не достает. – Я не готов и не буду обсуждать это, – вежливо, но твердо. – В самом деле? – молчаливый кивок, и «удар» такой силы, что, кажется, устоять на ногах невозможно: – Скромничек, значит. Мг. Ну, и как же тебе в твоем ночном клубе работается? Задницу подставлять не страшно, когда альфий член без презерватива. Подхватить ведь можно дрянь какую-то. Тебе ли, аптекарь, этого не знать? Больно. Эмоционально так больно не было давно. Даже неделю назад, когда к Чимину приставал немолодой альфа. Его слова и поступки были мерзкими, но и раскаяние, и извинение – искренним. Этот же незнакомый омега на ровном месте втоптал Чимина в грязь. Не предположил даже, а просто констатировал: Пак – шлюха. Потому только, что в ночном клубе работает. А Чимин этого омегу в буквальном смысле впервые в лицо видит. В глаза, точнее, потому что большая часть лица маской скрыта. У Пака вообще столько посетителей за вечер, разве всех упомнишь? Он на номерки глядит чаще, чем на лица. Но если сам омега ходит в клуб хотя бы время от времени, то, конечно, запомнил гардеробщика. Только оскорблять так люто зачем?! А может, это Мин-щи рассказал о Чимине своему парню? И они вместе посмеялись над гардеробщиком, который, увидев симпатичного гостя, распустил свой феромон. Вдруг, Юнги несмотря на насморк услышал все же аромат яблока. Да ну, бред какой! Кому вообще может быть интересен обычный гардеробщик? «Господину Мину. И его чудесная улыбка, и смех, и несколько восхищенных слов не гардеробщику, но танцору как раз об этом говорят. Сегодня, правда, он ляпнул ерунду какую-то, но и сам был не рад. И переживал, и извинялся искренне, а едва тебя увидел, тоже напустил своих феромонов множество», – внутренний, довольно молчаливый обычно омега, успокаивает и подбадривает сейчас невероятно расстроенного хозяина. И надежда, дурацкая, ненужная, лишенная всякой логики эмоция, все равно трепыхается где-то в глубине души. А глаза слезами наполняются, но Чимин берет себя в руки. – Я могу еще чем-то помочь? – Так а чем ты вообще помог, недоразумение? Подай-принеси, – голос хоть и хриплый, но ласковый, с таким мягким, нежным, понимающим укором. Жестокая несправедливая издевка, от которой еще больнее. – Хорошего дня, скромничек. Береги здоровье, не забывай пользоваться презервативами. Выходит неторопливо, чуть вальяжно, пока Чимин, вцепившись в стойку, всхлипывает все громче и громче, а потом на пол опускается. Прижимая колени к груди, плачет навзрыд. Второй раз за эту непростую неделю. Он не плакал с тех пор, как пришел в себя в больничной палате, думая, что остался сиротой. Он старался оставаться сильным, когда был жив отец, и особенно, когда его не стало. Он радость, победы, успехи неизменно делил с папой. Но о проблемах, особенно тех, с которыми мог справиться сам, не всегда рассказывал Дэгону. Берег его. И сейчас не расскажет тоже. Папа и так переживает очень из-за того, что сын затворником живет. И себя винит неизменно, и сколько еще раз просил прощения, и к психотерапевту просил сходить тоже. А Чимин сказал ему однажды, что попробует наладить личную жизнь, просто не с кем пока. От балды сказал. Чтобы папа успокоился. И вот не может успокоиться сам. Но он выревет сейчас эту обиду. И симпатию к альфе заодно. И антипатию к его омеге. Как господин Мин только живет с таким стервецом? Хотя, с Юнги он, возможно, пылинки сдувает. А может, альфа и сам жестокий и властный. В постели так наверняка. Что там его омега про секс-марафоны говорил… Ладно, Чимину все равно, в конце концов. – Все равно, все равно, – плачет, слезами напрасно пытаясь отмыть грязь слов с души, растворить без остатка в памяти. А надежда невидимым, неощутимым, незримым ростком упрямо пробивается сквозь грязь… *** Ынхо садится в машину, маску снимает, выглядит очень расстроенно и, кажется, заплакать собирается. – Что такое, Ын-а? – спрашивает тут же Юнги. – Купил, что хотел? Головой качает отрицательно. – Не было? – Не было. – Ты поэтому так расстроился? Ну что за проблема. Поищем в другой аптеке. Ынхо смотрит на Юнги, носом шмыгает, слезинки бегут по щекам. И альфа улыбается ободряюще, пальцами осторожно снимает соленые капельки. – Хороший мой, ты и физически, и морально расклеился. Что случилось? Тебя не провизор ли обидел? – Юнги говорит, понимая что этого быть не может, и удивляется, получая в ответ утвердительный кивок. – Да как? Почему? – Несколько дней назад омеголог назначил мне гормональное лекарство. Оно очень эффективное, но переносится всеми по-разному. Я просто хотел проконсультироваться с господином провизором, спросить, насколько оно популярно, что другие пациенты говорят. Покупают ли повторно. Ну и спросил заодно, был ли у самого аптекаря опыт приема. И если да, то как он переносил лекарство. Я очень корректно поинтересовался, вежливо. Да и вопрос обычный, что в нем такого? А омега так рассердился, будто я его спросил о том… м-м-м, какая и почему у него любимая поза во время секса. Едва не кричал, что раз врач назначил, надо принимать, а не задавать дурацкие вопросы. И что, и как там у других омег – неважно. Мол, попробуешь – сам поймешь. Он даже тыкал мне. – Тыкал, грубил? – Юнги выглядел и звучал ошарашенно. – Совершенно не похоже было, что он такой. Со мной омега вел себя очень вежливо. – Мне не так повезло. Кстати, знаешь, лицо у него такое знакомое. Где я мог его видеть? – В «Burn», Ын-а, – Юнги ответил тут же, и Яну это не очень по душе пришлось: неделя прошла, а Мин не забыл этого омегу, какого-то жалкого гарде… – Он танцует там. – Что он там делает? Танцует? – у омеги глаза на лоб полезли, а Юнги поморщился, махнул рукой. – Гардеробщиком работает. Я просто оговорился. Ян «задумался», а потом «вспомнил»: – Точно, гардеробщик. Подожди, а танцор все-таки причем? Юнги нахмурился, ответил неохотно: – Неделю назад я зашел в гардероб за твоей курткой, Чимин в это время танцевал перед зеркалом. Здорово танцевал, – улыбка тронула губы альфы, а у Ынхо тревога сердце сжала ледяными лапами. – Да ладно, не о том речь. – Танцевал? – омега нахмурился. – Так кто он все-таки: аптекарь, гардеробщик или стриптизер, который, – усмехнулся криво, – подменяет гардеробщика? – Причем тут стриптизер? Чимин-щи объяснил мне, что подрабатывает в клубе. «Имя запомнил, и сразу узнал омегу, и заговорил с ним, и вопросы задавал». Ян раздражается и волнуется, но Юнги все его страхи сам обнуляет подчистую: – Да какая вообще разница, какое нам с тобой дело до этого парня, Ынхо? – Нам с тобой, любимый, – омега сияет, – и правда, никакого дела. У нас своя жизнь, у этого грубияна своя. Юнги кивает, не желая продолжать разговор. Он, в самом деле, неприятно поражен тем, как повел себя господин Пак с Ынхо. В обе их встречи он был приветливым и корректным, а тут что же? Альфа задумывается. Он уже допускал подобную мысль, но гнал ее от себя тотчас. Зря, видимо. Чимин был учтив и доброжелателен, стараясь обаять альфу, а едва понял, что у того омега есть, психанул. Ведь и глаза на Мина не поднял ни разу, едва Ынхо появился в аптеке, а в ответ на слова благодарности просто промолчал. А потом еще и на Яне отыгрался. Нахамил, до слез довел. «Рассчитывал отхватить респектабельного, небедного альфу, играя в скромность, мягкость, вежливость, а когда обломилось, показал, каков на самом деле», – объясняет себе Юнги. «Ну ты идиот, – объясняет Юнги внутренний альфа. – И ведь сам себе не веришь». «Не верю, – вздыхает. «Ты же не знаешь, что в той аптеке наверняка было». «Не знаю. И, – рявкает вдруг зло, – знать не хочу. Я с Ынхо почти год встречаюсь. У него, конечно, тоже свои тараканы имеются. Но у кого их нет. И вот уж в неискренности моего омегу точно не упрекнешь. Та же шуба. Мог ведь промолчать, но нет, все свои эмоции выдал до последней. И сейчас вот тоже. «Так это не искренность, это несдержанность», – резонно замечает внутренний альфа. «Отвали! В конце концов, Ынхо я знаю, а этого аптекаря-лицемера – нет! Еще меньше, чем нет. И знать не хочу. И все на этом». – Ына, – гладит бедро пары, а потом по паху ведет и там оглаживает с нажимом, и слышит хриплое, возбужденное урчание, и заводится сам, и тоже с хрипотцой сексуальной, когтистой, – ты там вечером какую-то пастилочку хотел пососать? Так я не против, если тебе здоровье позволит. Приезжай. Вот только подождать меня придется, едва ли я раньше девяти появлюсь. – Сколько надо подожду, – отвечает, откидывая голову, дыша шумно, – всю жизнь готов ждать, любимый. И язычком по губам мажет, и улыбается томно, хотя внутри все тысячами маленьких солнц от радости полыхает. Гроза закончилась, так и не начавшись. Юнги принадлежит Ынхо. Юнги его хочет. А Ынхо, пока не найдет себе пару по сердцу и со взаимными чувствами, будет терпеть Юнги. И это не самая высокая цена за безбедную жизнь. И эта клетка золотая, вот в чем прелесть, всегда была распахнута. Ее легко покинуть будет, когда время придет. А из новой омега просто сделает уютное семейное гнездо. Все хорошо. Слава Небу, у Ынхо все хорошо: было, есть и будет. *** С того момента, как Юнги и Ынхо оказались в аптеке, прошло полторы недели. Омега все-таки заболел на следующий день, и теперь уже альфа, как умел, заботился о своей паре. Ынхо, правда, чтобы не заразить почти выздоровевшего Юнги, порывался уехать к себе, но Мин заявил, что об этом и речи быть не может. Ян ведь не оставил одного подхватившего серьезную простуду альфу, вот и тот собирался хоть чем-то быть полезным своему парню. Вызвал врача, а дождавшись, попросил разрешения быть рядом, пока тот осматривал омегу. И задал не один вопрос, и выслушал все разъяснения. И сообщил, что колоть антибиотики и жаропонижающие при необходимости сможет Ынхо сам. Доктор засомневался, но Юнги пояснил ему, что научился делать уколы, когда ухаживал за тяжелобольным папой. А потом сходил в близлежащую аптеку, и заварил чай, и даже сварил клюквенный морс из замороженных ягод. – Вкусный? – смотрел на омегу, ожидая одобрения. – Вкусный, – слабо смеясь, хрипел Ынхо, делая глоток за глотком, – идеальный даже, только чуточку сахара добавить. А Юнги, попробовав, скривился, зарокотал расстроенно: – Ын-а, ну как ты мог такую кислятину пить? А я, идиот, так торопился тебя напоить морсом, что даже сам его не попробовал. Но сахар добавлял, честно. – Юнги, любимый мой, ты сделал морс сам, уже поэтому только он для меня самый вкусный и целебный, – омега брал ладонь пары в свою, подносил к щеке, ластился, но тут же и отпускал. – Проекты и клиенты ждать не будут, иди. И Юнги отправлялся в гостиную, где стоял теперь временно его офисный ноут. Как Ынхо ни убеждал, что прекрасно справится сам, а ерундовая простуда – не повод Юнги сидеть с ним дома, как с маленьким, альфа не внял. «Ерундовая простуда», между тем, пока не отпускала омегу. Он по-прежнему температурил и кашлял мучительно. Юнги однажды днем заглянул в спальню, где дремал Ынхо, подошел, рядом устроился. Осторожно взял ладонь омеги в свою, стал поглаживать мягко. Крепкие, как у самого альфы, пальцы. Но не узловатые, ровные. И мизинец прямой, с красивым, миндалевидной формы ногтем. А у того омеги из аптеки, у Чимина, скрюченный, покалеченный, в заметных шрамах. Кто же его так? Когда? За что? Как больно, наверное, ему было. И чудесные пухлые губки не в улыбке растягивались, но болезненный крик срывался с них. «Небо! Какого, спрашивается, хрена, я думаю о чужом омеге, находясь рядом со своим, таким слабым сейчас, нуждающимся в заботе, нежности, любви, все то же мне дающим. Нельзя, нельзя». Касается лба Ынхо, понимая, что температура слишком высокая. Звонит доктору, тот приезжает через пару часов и вот в руках Юнги новый рецепт и очередная рекомендация: если состояние господина Яна не улучшится до завтра, таблетки заменить уколами. – Попробуйте найти вот эти японские антибиотики, они очень эффективные, но новых поставок давно не было. Возможно, удастся отыскать что-то из старой партии. Ночью Ынхо плохо спит, по-прежнему кашляет, температура не поднимается выше тридцати девяти, но и сбивается плохо. Юнги безрезультатно ищет нужный антибиотик в близлежащих аптеках, а потом в тех, что подальше. Еще и еще дальше. Во всем мегаполисе обнаруживает, наконец, лишь три, где есть то, что ему надо. И ближайшая из них… Нет, туда он не поедет. Лучше пару десятков лишних километров намотает в северную часть города, где две из трех аптек расположены. Потому что ближайшая, по дурацкой иронии судьбы, та самая, где работает Пак Чимин. С другой стороны, какого хрена Юнги будет тратить время и бензин? И откуда это дурацкое чувство неловкости перед малознакомым омегой, которому Мин вообще ничего не должен, который ничего не должен альфе. Только его Ынхо – извинений вагон и маленькую тележку. И потом, совсем не обязательно, что именно Пак будет сейчас в аптеке. Да и маску можно надеть, нужно даже. У альфы больной дома: мало ли, Юнги тоже носитель инфекции. А так побережет окружающих, да того же грубияна Пака-щи, у которого и работа, и подработка, и хрен знает что еще. Деньги всего мира, наверное, заработать хочет. «Да ты ж его недавно обвинял в том, что он жизнь свою хочет устроить, окрутив какого-нибудь идиота состоятельного!» – возмущается внутренний альфа. – До этого, правда, говорил, что омега правильный, потому что едва узнал, что у тебя есть парень, отдал тебе его куртку и разговор прервал. Как ни крути, некоторые представления о морали у провизора есть: даже если хочет охомутать, занятые идиоты его не интересуют. И вот еще: о том, что Чимин нагрубил Ынхо, мы только со слов твоего омеги знаем. Можно, конечно, допустить, что Пак-щи сорвался, потому что рассчитывал на роман с тобой, да обломался. Но как наверняка было?.. И Чимин мог нагрубить, и Ынхо насочинять». «Да зачем ему это?» – удивляется Юнги. «Не знаю, ну ревнует тебя, возможно. А этот Чимин… Да вся его вина, на самом деле, заключается в том, что он тебе понра… Фраза внутреннего альфы, который очень хочет донести до бестолкового или упрямого хозяина очевидное, снова растворяется, но теперь в раздраженном юнгиевом рыке. Мин предупреждает Ынхо о том, что отправляется в аптеку, не уточняя, в какую, и выходит из дома. *** Маска закрывает лицо до глаз, бейсболка до бровей. Юнги беззвучно заходит в аптеку, за стойкой которой – вот же ж блядство! – стоит Пак Чимин, а в торговой зоне – три посетителя. Провизор объясняет что-то молодому омеге, а Юнги проходит поспешно в зал, в конец очереди становится. Слышит знакомый уже голос – спокойный, мягкий. Дотошный покупатель сыплет вопросами, на которые Чимин отвечает подробно и без намека на раздражение или недовольство. Скорее, то и другое можно заметить на лицах стоящих в очереди посетителей. Наконец омега улыбается, благодарит и выходит с покупкой. Кудрявый альфа чуть моложе Юнги просит посоветовать мазь и лекарства от боли в коленях для папы. И Чимин вместе с рекомендацией в ближайшее время непременно посетить врача предлагает все необходимое. Альфа улыбается, смотрит на провизора с нескрываемым интересом, забавно бровями поигрывает и легкие нотки бергамота немедленно заполняют пространство около стойки, касаясь обоняния всех присутствующих. – Ох уж эта молодежь, – омега в возрасте, стоящий перед Юнги, говорит поначалу с напускной ворчливой интонацией, но тут же хохочет громко и прямолинейно заявляет. – Ну понравился вам Чимин-щи, так ротом ему об этом скажите, а не заферомонивайте все вокруг. Так вы быстрее договоритесь. Или не договоритесь. Главное – ясность будет и настоящее общение. А то одичали совсем, сидите вот в телефонах своих да в интернетах, слово живое один другому сказать боитесь! Альфа смотрит на пожилого омегу смущенно-сердито, а тот хохочет: – Рот у вас есть, ёгие? Спрашивайте, потому что за мной еще один претендент на внимание Чимин-щи стоит, феромонами стреляет. Правда, даже скромнее вас: вон как лицо спрятал, хорошо хоть на глаза не надвинул маску. Юнги рыкает тихонько, кулаки сжимает и совсем уже собирается поставить на место безбашенного омегу, когда слышит растерянный и не без грустинки голос Чимина: – Ни-ним, не смущайте посетителей, пожалуйста. Пожилой омега, по лицу видно, собирается немедленно что-то возразить, но кудрявый альфа опережает его, говорит торопливо: – Чимин-щи, я, если не возражаете, загляну к вам позже, ближе к закрытию аптеки. «Мне пофиг, что Чимин ответит, абсолютно, совершенно пофиг». – Не возражаю, конечно… «Кто бы сомневался, Чимин-щи: не в клубе так на работе вы своего не упустите». – …Но только в том случае, если вам лекарства нужны, – ни нотки кокетства, ни намека на улыбку, вежливо и со вздохом тоскливым. «Я дебил…» «Спешу тебя успокоить, не всегда, но и не без этого», – хмыкает внутренний альфа, а парень, которому Чимин только что вежливо отказал, поджимает губы и уходит. – Ни-ним, – расстроенно говорит омега, – зачем вы так? Пожалуйста, в который раз уже говорю: я со своей личной жизнью сам разберусь, ладно? – Да ты уже с ней разобрался, Чимини. Подозреваю, что пристрелил и похоронил еще до того, как мы с тобой два года назад в этой аптеке впервые встретились, – серьезно говорит сейчас омега. – Ни-ним, у меня еще один посетитель, – шепчет Чимин, а потом чуть улыбается, – давайте мы в следующий раз обсудим мою личную жизнь, лучше вы мне о своей расскажите. Как супруг, помогают лекарства? – Еще бы, но как только у него нормализуется давление, он становится таким активным и деятельным, что у меня оно повышается. – Так это же прекрасно, Ни-ним, – смеется теперь Чимин, – у вас гипотония, у мужа гипертензия. – И мы не даем умереть другу друг, – хохочет омега. – Так и живем уже сорок лет. А на самом деле… – У вас просто любовь на века, – заключает Чимин, отдавая омеге лекарство. – Чего и тебе желаю, мой мальчик, – мужчина посылает Чимину воздушный поцелуй и бодренько выходит из аптеки. Юнги оказывается, наконец, перед стойкой. Чимин смотрит на него мгновение: – Доброе утро. Чем могу помочь? Юнги на приветствие лишь кивает молча, протягивает в этот раз бумажный рецепт. Чимин уходит и возвращается вновь с упаковкой. – Шприцы и иглы внутри, препарат вводится внутримышечно раз в сутки, в одно и то же время. Лекарство с отличным эффектом, побочка минимальная. Постоянные посетители хвалят его очень. Сам я им не пользовался, но па… моему близкому родственнику его назначали тоже, и он был очень доволен. Надеюсь, тот, кому вы купили препарат, быстро пойдет на поправку. – Это все? – Да, или вам еще что-то нужно? – вежливо, спокойно, никаких эмоций. Для предыдущих покупателей они находились у омеги, для Юнги – нет. – Все…  Нет, не все, – раздраженно. – Вы не узнали меня, Чимин-щи? – Я узнал вас, господин Мин, – вздыхает, со лба надоедливую прядку отводит ладошкой, и снова изуродованный палец перед глазами альфы. – Если вы еще хотите что-то спросить… Взгляд – в сторону, говорит незаинтересованно-вежливо. А альфа снимает маску. – Вы, пусть и кратко, сейчас рассказали мне, – Юнги бесит этот красивый омега, бесит его спокойствие и палец покалеченный, вежливость, лицемерная, напускная или выборочная, не всем предназначенная, – хоть я и не спрашивал об этом лекарстве, о его свойствах и качествах, и об отзывах других. – Мне не казалось это лишним. Я всем абсолютно посетителям по-возможности даю такую информацию. – Всем? Да что вы? – хмыкает насмешливо. – Мой омега несколько дней назад сам попросил вас рассказать о назначенном ему омегологом препарате. А вы не просто не ответили, но еще и нагрубили ему, наорали. – Что?.. Я сделал что?.. Глаза распахнуты в изумлении и в голосе неподдельное удивление. Что же, господин Пак, по всей вероятности, не только танцор отличный, но и актер каких поискать. И все-таки Юнги теряется. Не получается не верить Чимину. Но и верить не хочется. Однако раздражения в голосе в разы меньше, да и убежденности тоже: – Вы нахамили Ынхо.  Вы… нахамили Ынхо? Зато сейчас сама любезность. Или у вас день не задался тогда? Или принцип какой-то избирательный в отношении посетителей: с кем вести себя приветливо, а на ком сорваться можно. Омега смотрит на Юнги снова, губы сжимает, в глазах мокро, ресницы дрожат и голос тоже, и с всхлипом едва слышным. Не альфе, себе: – Я думал, вы не такой. Чего ему, в который уже раз получившему под ментальный дых от очередного альфы, стоит собраться сейчас. Глаза закрывает на секунды, вдох-выдох, глубоко, медленно. И вот уже снова провизор Пак сама вежливость: – Господин Мин, я прошу передать вашему омеге мои извинения за свое недостойное поведение. Я не стану оправдываться, потому что мне нечего, – усмехается горько, – сказать в свое оправдание. Я должен был, наверное, извиниться лично и сделаю это, если ваша пара придет в аптеку, чтобы выслушать меня. – В этом нет необходимости. – Тогда еще раз мои слова сожаления вместе с пожеланием здоровья вашему омеге. Если я правильно понял, антибиотик вы покупали для него. – Передам, – кивает коротко, выходит, но удовлетворения не чувствует вовсе. Напротив, на душе тяжело, тоскливо, муторно. Юнги кажется, он совершил сейчас какую-то ошибку. И, несмотря на признание вины, на искренние слова прощения, Пак Чимин против воли произносил их. А то и не должен был произносить вовсе. Он ведь не просто удивился, поразился, когда услышал о том, как был груб с Ынхо. А потом Юнги был резок и груб уже с самим Чимином. Но имел ли он, в самом деле, на это право? – Не знаю, – бормочет, садясь в машину. – Неужели Ян обманул? Невозможно! Может быть, неправильно понял что-то? Да что тут можно было не понять? «А я же говорил тебе: об истинном содержании того разговора только омеги знали. И кажется, ни один из них не сказал правду», – рокочет расстроенно внутренний альфа, а Юнги и вовсе психует сейчас. – Зачем я поехал в эту аптеку дурацкую?! Только настроение себе испортил. Вопросов без ответов добавил. Чимина, возможно, упрекнул незаслуженно. Лучше бы в другую часть города смотался. «Лучше бы, потому что сюда ты приехал прежде всего из-за маленького омеги! – рычит вдруг внутренний альфа. – У тебя нашелся отличный повод увидеться с ним еще раз, и ты не преминул этим воспользоваться». Последнее предложение растворяется в шуме двигателя и в категорическом нежелании альфы услышать подобное замечание. У Юнги ведь есть парень, он привязан к нему и, возможно, поведет под венец скоро. А Пак Чимина Мин Юнги переживет. Да и переживать нечего, ведь не было у двоих ничего, кроме пары улыбок и вот этой неприятно-непонятной ситуации, которая, Юнги кажется, поставила точку там, где было еще место многоточию. *** Дверь за Юнги закрывается и сил изображать спокойствие у Чимина нет больше, да и не надо. И, как тогда, полторы недели назад, когда альфа ушел, омега опускается на пол, к стене спиной тяжело приваливается. И не рыдает сейчас, плачет тихо, редкие слезы роняя: – Я бы мог рассказать ему, но зачем? Что изменила бы эта правда? В конце концов, обманывают все. И пусть не всякую ложь можно простить, а иная приводит к ужасным последствиям, это точно не тот случай. Альфа любит этого парня, доверяет ему, они давно встречаются. Мне не понять, почему омега соврал своей паре, меня оговорил. Да и плевать. В самом деле, плевать. Там, в клубе, в тот момент, когда раздался звонок и в трубке прозвучало «любимый», все закончилось, не начавшись. Да и я разве был готов к каким-то отношениям? Просто это первый альфа, который понравился так, по-особому. Сразу понравился. И оказался занят. Да у нас все равно не получилось бы ничего… А может, получилось? Может, стоило все-таки сказать правду. Хотя бы потому, что после этого извинения необдуманного Мин-щи точно решит, что я грубиян и лицемер вдобавок. А вдруг?.. А если этот омега обманул не только своего альфу, но и меня? Соврал, что жених, что давно вместе, и про аборт вот тоже… Хватит! Можно бесконечно строить теории, когда всего-то надо принять одну аксиому: это не твое, а чужое брать нельзя. Да ты и не брал никогда, и не знаешь даже, как это делается. И не виноват в том, в чем тебя обвинили. А эти двое – просто очередной непростой эпизод в твоей жизни. И ты для них эпизод. Так что проехали, Пак Чимин. «Проехали, вот только альфа, пусть и недолго совсем, все-таки был приятным эпизодом», – замечает внутренний омега, и Чимин, вставая с пола, едва заметно кивает, соглашаясь. *** Еще пять дней позади. Ынхо после первых же уколов не просто пошел, полетел на поправку. И через три дня уже хлопотал на кухне альфы, а через четыре подкатывал к Юнги с непристойно-приятными предложениями. Мин же в сотый раз перемалывал в памяти подробности беседы с фармацевтом, не имея возможности забыть его изумленное лицо и тот всхлип тихий, и слова извинения, которые могли бы сойти за абсолютную правду, если бы не было перед этим такой реакции. И если бы альфа не услышал, как общался провизор Пак с другими покупателями, как он с ним общался. Юнги хотел правды. Юнги не хотел бы думать о Чимине плохо, если этого «плохо», в самом деле, не существовало. И вот нафига ему была такая инфа об омеге, который появился на пару минут в его жизни и ушел из нее быстро, хоть и с небольшим скандальчиком, Юнги же и учиненным? Все просто, все сложно: Мину понравился молодой провизор, и если Ынхо обманул своего альфу, надо как минимум понять, что стало тому причиной и перед Чимином извиниться. И выяснить, зачем он оговорил себя. Почему и один, и второй омега говорили неправду? Юнги ничего не знает о Паке-щи. А с Ынхо почти год встречается. У них всякое, конечно, бывает. Но факт остается фактом – альфа привязан к омеге, тот нравится ему. С первого взгляда понравился. А со второго еще больше. У Ынхо обнаружились, конечно, свои тараканы, так и у Юнги они есть. И у этого Чимина, наверняка, тоже. И, быть может, еще крупнее и в больше, чем у Ынхо. Так стоит ли год отношений нескольких минут ни к чему не обязывающих разговоров? Юнги вздыхает, признаваясь себе честно: пока не поговорит с Ынхо, покоя ему не будет. Он отрывается от компьютера, набирает омегу, а тот отвечает мгновенно: – Любимый... – Да… любимый. – О-о-о… Как приятно. – Ынхо, нам надо поговорить, – голос звучит вдруг так строго, официально, что заглянувший в кабинет Чонгук глаза широко распахивает, и вылетает за дверь, успев сообщить страшным шепотом, что заглянет позже. И тут же к Намджуну забегает, чтобы озвучить версию, что Юнги либо своему Ынхо предложение будет делать, либо расставаться, уж больно пафосно звучал. Намджун предлагает Гуку вместо версий начертить в автокаде план коттеджа для нового заказчика. Впрочем, намереваясь за обедом деликатно порасспросить Юнги о теориях, выдвинутой мелким. – Что-то случилось, Юнги? – Ынхо тоже напрягается, альфа никогда не разговаривал с омегой так строго. – Я весь внимание. – Давай дома поговорим. Никакой спешки. Я вообще позвонил, потому что забыл визитку бизнес-партнера около компьютера, продиктуешь мне номер, – тон меняется резко на самый обычный, но Ынхо, заинтригованный до крайности, переспрашивает по-прежнему взволнованно: – А этот разговор точно терпит? – Точно, – усмехается Юнги. – Не разговор даже, вопрос, на который мне можешь ответить только ты. И, пожалуйста, честно. – Только я, Юнги? – тягуче-сладкие мурлыкающие нотки тут же слышатся в голосе. – Ага, – альфа поначалу не вполне понимает эту сладость, впрочем, тут же списывает ее на предстоящую, обещающую быть горячей, ночь. Воздержание, вызванное болезнью обоих, закончено, и сейчас, кажется, ничего не мешает паре оторваться как следует. Альфе с омегой в постели неизменно хорошо. У Яна темперамент о-го-го какой. Он жаден до любой ласки, невинные ли это поцелуи или секс на грани безумия, бесконечный, горячий, жесткий. Ынхо отдается с удовольствием и принимает с благодарностью. Иногда Юнги кажется, что он не в полной мере удовлетворяет хотелки своей пары, хотя та каждым жестом, движением, стоном, словом грязно-сладким дает понять, насколько ей хорошо. И урчит потом благодарно альфе в ушко, и глазами сияет. А уж в течку Ынхо устраивает Юнги сексуальные марафоны, кажется, покруче и пожарче тех, что у парней во время гона альфы происходят. Юнги в последнюю янову течку так увлекся разок-другой, что чуть не кончил в партнера. Хорошо, тот сам успел отстраниться. Детей Ынхо пока не хочет. И честно сказал Юнги, что вообще никогда не думал о том, что привязать к себе альфу, забеременев от него, это правильная идея. И Юнги очень проникся тогда, зауважал омегу. Потому что чужие мысли читать не мог, в противном случае узнал бы, что Ынхо от Юнги нужны исключительно материальные блага, а детей он заведет с тем, кого полюбит взаимно. Омеге же, ясное дело, любовь найти проще, когда он не обременен отпрысками, да еще от альфы, которому просто позволяет себя любить. Юнги предупреждает Ынхо, что немного задержится, и погружается в работу. Омега тоже погружается: в большие мечты и маленькие хлопоты. Какой вопрос задаст ему Юнги – у Ынхо сомнений нет. Он срочно отправляется на маникюр – его пальчики, особенно безымянный на левой руке, должны выглядеть идеально. А дома охлаждает шампанское, готовит несколько легких закусок, перестилает белье в спальне. В ванной долго и тщательно приводит себя в порядок, моется, делает прическу, наносит легкий макияж. В восемь вечера устраивается на постели, одетый в свободные льняные шортики, украшенные тонким изящным кружевом, и обтягивающий белый топ с вырезом-лодочкой, открывающий ключицы и длинную шею. Берет планшет, собираясь скоротать время за дорамой, а потом задумывается, бросает взгляд на прикроватную тумбочку. Сколько раз он хотел это сделать, но сдерживал себя, даже когда один оставался в квартире. Еще какой-нибудь час-полтора – Ынхо и так получит то, чего хотел, и за неимением других вариантов этот пока самый лучший. А сейчас – он быстренько! Ему только посмотреть, примерить. Вдруг не подойдет, не налезет. Ынхо опускается у тумбочки, открывает дверцу, руку наугад тянет к самой стенке, тут же ощущая под пальцами маленькую коробочку. На потертом бархате – то самое старинное украшение, фамильное кольцо омеги Мин Дэгона. Белое золото, сияющий, всеми гранями переливающийся в свете торшера, редкий серый бриллиант. Омега надевает, натягивает его на безымянный пальчик. Чуть бы побольше. Придется отнести к ювелиру и подогнать под нужный размер. Включает яркий свет, кисть отводит, любуется, восхищается безмолвно тем, как сияет, переливается, лучится даже в искусственном свете старинный камень. На солнце это будет и вовсе невероятное зрелище. Телефон омеги срабатывает: единственный не друг даже, хороший приятель звонит. Вообще, их у Ынхо два, Тэхён и Манхи. Но с Кимом не обо всем поговорить можно, не все перетереть: Тэ – парень Чонгука, Чонгук и Юнги – близкие друзья и коллеги. С Тэ можно говорить о своей любви к Юнги. Манхи можно говорить правду. У него ситуация похожая. Манхи замужем за состоятельным альфой. Это брак, где альфа любит, а Манхи не то чтобы прям терпит, просто привык за пару лет к мужу, притерся, даже симпатию в последние месяцы к нему испытывает и о ребенке подумывает. И, в отличие от Ынхо, любви больше не ждет. Благодарный потому что. Муж о нем всячески заботится, не отказывает ни в чем, да и с плотскими утехами не докучает особенно. Так многие пары живут в бедности, а Манхи в богатстве. – Как дела, Ынхо?.. *** – …Какая любовь, Манхи, о чем ты вообще? С Чонгуком я с самого начала, увы, пролетел, а Юнги... Он неплохой альфа, кто же спорит, но я его не любил никогда и вряд ли полюблю. Ащ, ну какая там симпатия?! Ну да, ну симпатия... К его кредитке у меня офигенная симпатия, знаешь ли. Любовь даже. А из всех его качеств я большое всего ценю щедрость. И слепоту, – Ынхо негромко расслабленно смеется. – Да нет, с обычным зрением у него все хорошо. Но вот с внутренним – жопа, и мне это только на руку. Как я с ним живу? А ты как живешь со своим Джоно. Почему это другое? Ах, у тебя симпатия все же проснулась. Ну так, может, и у меня проснется. Сегодня вот точно. Почему? Да он предложение мне, скорее всего, сделает, – снова отводит кисть, любуется кольцом. – Уверен, если бы не тот момент с шубкой, он бы и раньше предложил. А тогда, я думал, Юнги бросит меня. Но он простил, проглотил и дальше пошел. И подарок я все равно получил, висит теперь без дела. И у меня было время найти кого-то более подходящего. Нет, не нашел… Зато он… Представляешь, я думал, у меня конкурент появился. Да… Ты бы знал, кто! Мелочь, пыль, мальчишка-гардеробщик в «Burn». Я уж всерьез заволновался, но все хорошо теперь. Правда, пришлось кое-какие меры предпринять... – И мне придется, Ынхо, – кажется, никогда еще голос Юнги не звучал так спокойно. На звуковой дорожке он, вне всякого, отразился бы сплошной, без единой стрелы, линией. Омега отбрасывает трубку, прерывая разговор резко, с кровати поднимается, смотрит на Мина мгновения, считывая эмоции с лица и пытаясь понять, в какой момент его разговора альфа духом незримым появился в спальне. На лице Юнги ни злобы, ни презрения, ни упрека. То же спокойствие, что и в голосе, пожалуй. – Юнги… Я… Ты… – замолкает. Яну нечего сказать, только надеяться: единственным проступком, в котором может упрекнуть его альфа, станет взятое без спроса кольцо. – Ынхо, – Мин говорит по-прежнему ровно, а теперь, пожалуй, и доброжелательно, мягко, – сними колечко, пожалуйста. Его время еще не пришло. Омега приободряется, слыша теплые нотки в голосе мужчины, и огорчается ремарке про время. Торопливо прокручивает кольцо на пальце, стягивает с трудом, протягивая Юнги. А тот берет украшение аккуратно, стараясь не касаться омежьих пальцев. Кладет в футлярчик. – Ты обещал, Юнги, рассказать, кому предназначено это колечко, – смелее и более расслабленно спрашивает Ынхо, видя, что Юнги по-прежнему спокоен. И альфа не играет, не мучает, не задает встречных вопросов: – Оно предназначено, Ынхо, моему жениху. Я должен надеть ему это украшение в день нашей свадьбы. Поэтому ты поторопился. – Я... Прости, Юнги. Оно показалось мне таким красивым, когда ты впервые показал его. Очень хотелось рассмотреть колечко более внимательно. Но я обещаю, что больше не трону его. Я вообще никогда ничего не трогал у тебя без спроса. – И я благодарен тебе за это, Ынхо. Но сейчас ты можешь взять все, что в этой квартире принадлежит тебе, потому что сюда не вернешься больше. Омега молчит, ладонями по лицу проводит что есть сил, а потом – руки безвольно вниз. И сдавленно, глухо, не спрашивает, констатирует: – Ты давно пришел. – Максимально удачно для того, чтобы узнать: ты не любил меня никогда. Дальше, в общем-то, можно было не слушать. Но, знаешь, мне понадобилось еще пару минут, чтобы в себя прийти. Тебе же я дам несколько часов на сборы. Аренда твоей квартиры оплачена на полгода вперед. А за то что ты ублажал меня целый год, давал себя трахать без любви, испытывая, наверное, при этом невыносимые моральные страдания, я тебе еще подкину. Все подарки, что ты получал от меня, с тобой остаются. Шубу опять-таки можешь продать, раз висит без дела. Она не такая, конечно, дорогая, как та, из лис-мутантов, но тоже что-то выручишь. И удачи тебе с поиском новой любви. То есть просто любви. Я-то ведь так, подменным был. Вдобавок слепым... Идиотом. – Юнги, пожалуйста, дай мне сказать... – О том, что всего лишь неудачно пошутил, разговаривая с другом, потому что у тебя настроение было плохое? Или просто обманул его? Да ведь ты и меня обманул тоже. И не раз. А тот парень-провизор, он ведь не грубил тебе… Ты выдумал это все, но зачем? – Потому что ревновал тебя! Потому что еще в ночном клубе услышал, на лестнице стоя, ваш разговор с этим гардеробщиком бессовестным. И ты мурлыкал ему что-то! А уж он тебе таким голосочком отвечал, ну просто дыня медовая. Соблазнитель хренов! – Ты ревновал меня, Ынхо? Да откуда взяться ревности, если нет любви? – А у тебя есть, кажется?! Ты сейчас к нему побежишь утешаться? – Ынхо, – мягко, ласково, – я тебе отвечать не должен, у каждого из нас теперь своя личная жизнь. Но так и быть: я иду в офис и ночь проведу там. У меня работы после твоей и моей болезни немерено, сна же сейчас ни в одном глазу. А к тебе у меня одна просьба напоследок, пожалуйста. Омега смотрит с остатками надежды в глазах: – Ключи от квартиры брось в почтовый ящик. Разворачивается, уходя так же бесшумно, как пришел, чтобы в минуты разрушить все ожидания от сегодняшнего вечера, свои и своего омеги. Экс-омеги, который, понимая справедливость упреков и решения альфы, все равно шепчет сейчас в бессильном отчаянии, понимая всю бесполезность собственных слов: – Я тебе еще устрою, попомнишь меня, Мин Юнги. *** Месяц прошел с последней встречи Чимина и Мина-щи. Омега поуспокоился и в одиночестве своей уютной, чистой квартирки снова находил утешение. Тишину привычно разбавлял просмотром дорам и новостей, любимые синглы слушал часто и танцевал перед небольшой плазмой вместе с участниками ютюбовских k-pop батлов. И на подработке танцевал тоже, только из-за стойки не выходил больше. В его рабочей зоне пространства в разы меньше было, но Чимину для того, чтобы исполнять несложные па, хватало. И в каждую рабочую смену омега отчаянно боялся, что Юнги появится в клубе. И очень надеялся, что появится. А потом будто щелкнуло что-то. – Все, – твердо сказал себе одним ранним утром, выходя из «Burn» и отправляясь сразу на работу на длительное дежурство. – Все, – падая от усталости, засыпая на ровном месте, пробормотал поздним вечером, покидая аптеку. А потом решил, что галлюцинирует от недосыпа, потому что услышал за спиной негромкое, мягко-робкое, с обворожительной хрипотцой: – Чимин-щи, пожалуйста, вы можете уделить мне несколько минут?..