О!ШUБКА

Больше трех недель прошло после разрыва с Ынхо. И столько же понадобилось Юнги, чтобы, решившись на разговор с Чимином, прийти к небольшой аптеке. Альфа на протяжении минувшего дня звонил сюда не раз, а услышав в трубке знакомый голос, разрывал соединение: Юнги просто надо было убедиться, что омега на своем рабочем месте. Последний звонок Мин сделал, находясь в десяти метрах от здания. Он не знал, останется ли Чимин на ночную смену, но полагал, что поздним вечером в аптеке будет немноголюдно, и он сможет если не поговорить, то хотя бы попросить о разговоре, не будучи при этом вполне уверен, что Чимин вообще захочет общаться. Юнги около часа уже стоял рядом с аптекой, но едва собирался зайти, как в нее направлялся очередной страждущий, последний из которых, впрочем, оказался не посетителем, а коллегой омеги. Юнги этого не знал и сердился: какого хрена поздним вечером полчаса торчать в небольшой аптеке?! Но вот дверь открылась, и в ярком свете фонаря альфа увидел Чимина. Тот задержался ненадолго на крыльце, лицо поднял к осеннему чистому небу, на котором еще один яркий «фонарь» сиял в окружении крохотных небесных «светляков», вдохнул глубоко, с наслаждением прохладного очень воздуха и отправился к аптечной парковке, на которой теперь, около полуночи, стояло два автомобиля: скромный подержанный серебристый Hyundai Solaris и новенький графитовый юнгиев Hyundai Equus, пафосный, наглый, купленный альфой пару месяцев назад по случаю с огромной скидкой. – Господин Пак, Чимин-щи, пожалуйста, вы можете уделить мне несколько минут? Негромко, чтобы не напугать, робко, потому что не уверен, что не пошлют, и с хрипотцой больше обычного, поскольку все омеги из личной жизни Юнги и просто знакомые омеги говорят, что это не только голосу альфы, но и ему самому придает особого обаяния, а Мину сейчас позарез необходимо быть обаятельным. И обаять. Попытаться хотя бы. Омега чуть вздрагивает, замирает на мгновение, а потом поворачивается медленно, выглядит совершенно растерянным, потерянным и очень-очень уставшим. – Чимин-щи, все в порядке? – Юнги сокращает расстояние между ними до минимума, осторожно, невесомо почти, касается предплечья омеги. Тот отмирает, отступает на пару шагов резко и голосом напряженным, прохладным, как октябрьский вечер, и тоже хриплым, а точнее – только альфа не знает этого – охрипшим в момент: – Несколько минут? Хорошо, господин Мин, но не больше. Я устал очень, больше суток не был дома. Юнги реагирует мгновенно и более эмоционально, чем сам бы хотел: – Пожалуйста, разрешите, я отвезу вас домой, а поговорить мы можем и позже, когда вы отдохнете и выспитесь. Омега вздыхает, губы сжимая, головой качает отрицательно, а потом негромко, с нажимом: – Я на машине и в состоянии добраться до дома самостоятельно. Слушаю вас, Мин-щи. – Тогда минутку, пожалуйста. Альфа срывается с места, летит к Hyundai Equus, с заднего сиденья хватает букет нежных фиолетовых астр, в хрусткий прозрачный целлофан завернутых, и торопится обратно к опешившему омеге. Вообще, Юнги не думал покупать цветы, а когда все-таки сделал это – проезжал мимо магазина и торкнуло его заглянуть, а потом и оплатить приглянувшийся букет – все равно не планировал дарить, не решался, точнее. И вот снова наперекор себе поступает. А может, так и надо иногда, так правильно? Отпустить рациональное, эмоциям поддаться. Да ведь тут и здравый смысл с ними в тандеме: альфа виноват перед Чимином, пришел просить прощения и цветы отдаст в знак извинения. «Правда, Мин Юнги?» Да. Нет. Не совсем. Потому что букет – это все же и прежде всего о том, что Пак Чимин альфе нравится. Омега не влюбил в себя Мина с первого взгляда, нет. Но зацепил, очаровал, на краю альфьей души нашел себе уголочек крохотный и обосновался там, кажется, надежно. Не ушел, не растворился в памяти, не отпустил. Букет как знак извинения – версия для Чимина. Букет как знак симпатии, интереса – правда, которую Юнги принимает от себя самого с волнением. Которую хочет, но пока боится озвучить Чимину. Ему бы сейчас услышать, что омега простит, а там уж как-нибудь, когда-нибудь… Цветы Чимину протягивает. В глазах теперь – робости океан, в голосе – смущение и неуверенность: – Это вам… Я хотел… Омега, еще не вполне пришедший в себя от удивления из-за неожиданной встречи и спринтерского забега альфы, смотрит на букет, распахнув глазищи милые, а потом улыбается во весь рот, не может сдержаться, перебивает и с искренней тихой радостью: – Астры. Я, знаете, так их люблю. Осенью непременно себе поку… – прерывается резко, вздрагивает, отступает на несколько шагов, – господин Мин, пожалуйста, зачем это все? С чего вдруг? Заберите, отдайте своему омеге. Но в противовес собственным словам нежно-сиреневый букет к груди прижимает крепко-крепко. А Юнги смотрит на тонкую фигуру, на руки, что цветы держат, на палец покалеченный. И внутри, под ребрами, кажется, нет больше мышцы упругой алой, но клубочек мягкий трепыхается и в нем одна только нежность. И снова все наперекосяк. И с губ слетает то, о чем сейчас говорить не собирался: – У меня нет омеги, Чимин-щи. Мы расстались три недели назад. – Нет?.. Расстались? – на автомате, кажется, а потом осмысление, осознание. – А зачем вы говорите мне это? Юнги тихонько смеется: – Вы букет попросили отдать моему омеге, а я просто объяснил, почему не могу этого сделать. – В самом деле, – смущается, но тут же сердито. – А мне он зачем? Я ведь не ваш омега. – Чимин, пожалуйста, я просто хотел извиниться. Знаю, что вы не виноваты ни в чем, и не я только, но и Ынхо должен просить у вас прощения. Я не имею представления о том, что именно он вам наговорил тогда в аптеке, но то, как передал содержание вашего с ним разговора мне... Это не было правдой. Он сам, и на том спасибо, признался в этом. Но лишь когда мы расставались. Поэтому в последнюю нашу с вами встречу я вел себя… – опускает голову, хрустит костяшками пальцев. – Недопустимо вел. Простите меня, Чимин-щи, а астры примите в знак извинения и... – у Юнги все наперекосяк сегодня, вообще с тех пор, как Чимина встретил, все наперекосяк, – не только поэтому. Вздох, в глаза теперь смотрит смущенно и замирает, напрягается. И Чимин – в глаза, молчит недолго, а потом губки, бутончики нежные, трогает неяркая улыбка, и голос, и слова ласкают слух альфы: – Извинения принимаются, господин Мин. Спокойной ночи. Кивает, идет к парковке, слыша вслед негромкое спасибо. Еще один кивок на ходу, но не поворачивается к альфе, направляется к скромному Hyundai. «Все? На сегодня все? Или совсем? Но ведь простил. И это главное. Это так много. И… так мало». – Чимин-щи, еще одну минутку. Эти цветы… Я не только извиниться хотел… Я правду говорю, пожалуйста… Правду… – голову резко отводит, хмурится. – Вы… Я… Вы понравились мне очень, я не собирался говорить сейчас… – Господин Мин, вы только что расстались с омегой, на котором собирались жениться, с которым встречались несколько лет. Не слишком ли вы торопитесь? – Что? Я что собирался?.. Глаза распахнуты в изумлении и в голосе неподдельное удивление. Юнги выглядит и звучит сейчас ровно так, как Чимин, когда от альфы несправедливые обвинения слышал. Но, в отличие от Чимина, он не принимает их безропотно. В объяснения пускается тотчас. Горячо, торопливо, искренне: – Мы встречались около года, и я никогда не говорил Ынхо, что собираюсь жениться на нем. Думал об этом, не стану скрывать, но, повторюсь, не говорил, особенно после того… Впрочем, это неважно… Откуда у вас такая… – замирает, но тут же продолжает. – Так вот что вам на самом деле Ынхо говорил. Что он, интересно, еще наплел? – Юнги-щи, пожалуйста, – омега вздыхает, – не сейчас. – Простите, Чимин. Я ни слова не скажу больше, только ответьте, когда вы сможете уделить мне внимание? – и едва-едва слышно, из-под нахмуренных бровей глядя. – Если сможете. Чимин задумывается, колеблется: – Завтра вечером. Я в аптеке до шести, потом можно пересечься. «Можно?! Да ведь я, на самом деле, хочу этого. Хочу и боюсь, очень боюсь. Очень хочу». – Хотя, о чем нам говорить, господин Мин? – Пожалуйста, Чимин… Омега кивает: – До завтра, Юнги-щи. Альфа отходит на несколько метров, наблюдая с довольной улыбкой, как бережно парень кладет на пассажирское сиденье букет. А потом тяжело плюхается за руль, поворачивает ключ в замке зажигания, стараясь разбудить двигатель. Раз и другой, и третий. Бесполезно. – Этого еще не хватало, только техосмотр прошел, все же в порядке было, – шепчет с досадой, за телефоном тянется, чтобы такси вызвать, понимая и принимая, что завтрашняя встреча с Мином-щи не состоится, зато с водителем эвакуатора и мастером СТО – непременно. Осторожный стук в стекло, омега открывает дверцу: – Чимин, – не виноватый в ситуации Юнги пожимает почему-то виновато плечами, – давайте я отвезу вас домой. Обещаю молчать всю дорогу, а чтобы вы вообще забыли о моем присутствии, предлагаю расположиться на заднем сиденье. – Господин Мин, я не хотел бы вас напрягать, но и отказываться не стану, – с усталым вздохом соглашается Чимин, – хотя до моего дома неблизко, а время уже позднее. И да, мы не сможем, к сожалению, увидеться завтра: после работы машину повезу на СТО. Юнги кивает, улыбаясь. И спустя минуту омега устраивается позади, на пассажирском сиденьи, называет адрес. – Чимин, а на работу вам завтра к которому часу? – интересуется альфа. – К восьми утра, – парень откидывается на мягкую спинку и, едва машина выезжает на дорогу, закрывает глаза. В салоне тепло. Уютный полумрак разбавляет лишь подсветка на приборной панели. Юнги ведет плавно, не торопясь. Останавливается на светофоре, оглядывается на пассажира и на душе тепло становится тоже. Чимин дремлет, тихонько посапывая, чуть приоткрыв полные губы, голову склонив на плечо. Юнги бы самому сейчас сесть рядом, свое подставить, поправить темные прядки, что прикрывают небрежно лоб и сомкнутые веки омеги, и пальчики, которыми парень сжимал букет, нежно обхватить своими и, быть может, снова почувствовать те приятные искорки, что на коже ощутил, соприкоснувшись с пальцами Чимина в гардеробе ночного клуба. Почувствовал ли тогда что-то подобное сам омега? Как бы ни было, отстранился он очень резко. И вот сейчас, когда Юнги его предплечья осторожно коснулся, тоже. Впрочем, Мин легко находит объяснение: они ведь едва познакомились, так что это нормальная реакция. И лучше он о других, несравнимо более приятных моментах подумает сейчас. О том, что Чимин простил, улыбнулся ему, забрал цветы и все-таки доверился, сел в машину. А завтра – именно завтра, никаких переносов! – они непременно поговорят, Юнги все для этого сделает. И для того, чтобы разговор стал для обоих началом чего-то нового. «Нравится, нравится, нравится, – в полудреме, в полумраке теплого салона под мягкий шелест шин беззвучно повторяет раз за разом Чимин. – Неужели, судьба в самом деле, дает мне шанс, призрачный, крохотный, в который я и сам не верю? Которого боюсь. Нет, не думать пока ни о чем, ни на что не надеяться». Омега вдыхает неяркий сейчас имбирь, отвечает невольно едва-едва им самим ощутимыми фруктовыми феромонами и погружается ненадолго в дремоту. «Нравится, нравится, нравится», – повторяет беззвучно альфа и улыбается, уловив обострившимся в момент обонянием бледные крупицы яблочного аромата. Вдыхает беззвучно и ведет по-прежнему плавно, чтобы не разбудить омегу, но наслаждаться как можно дольше скромными нотками его природного запаха. *** Молодой мужчина подходит к такси, которое только что въехало во двор. – Доброе утро, машина на имя господина Пака? – Доброе, именно. Садитесь, пожалуйста, – приглашает пожилой водитель. – Я отменяю свой заказ, извините, а это в порядке компенсации, – протягивает таксисту несколько купюр. Тот смотрит удивленно, ибо компенсация составляет никак не меньше половины суммы, которую заработал бы водитель, когда б клиент не отменил вызов. Впрочем, кто же откажется от легких денег. Мужчина благодарит и уезжает, а Юнги улыбается довольно: его предположение оказалось верным, омега на такси все-таки решил отправиться на работу. Вообще, Мин с половины седьмого утра зависает у скромного чиминова жилища, поскольку предполагал, что парень и общественным транспортом воспользоваться может, и тогда из дома выйдет значительно раньше. Юнги омегу только в половине первого привез к дому, и еще минут десять прошло, прежде чем решил разбудить. Чимин проснулся очень быстро, такой милый, взлохмаченный, розовощекий. И зевнул, и потянулся так сладко, что внутренний минов альфа заурчал от удовольствия. А потом урчал уже сам Юнги. Чимин поблагодарил, попросил не беспокоиться и из машины не выходить, взял бережно букет и, пожелав спокойной ночи, направился к подъезду. Юнги несколько секунд глядел ему вслед, а потом перевел взгляд на сиденье, где ехал Чимин. Слева, у самой двери лежала, почти сливаясь с черной обивкой, темно-синяя почтальонка омеги. Юнги, согласно заранее придуманному плану, мог утром привезти ее Чимину, но решил справедливо: тот расстроится, обнаружив, что забыл такую важную вещь. Да в ней ведь и ключи от квартиры, и мобильник наверняка лежали. Мин потянулся к почтальонке, выскочил из машины: – Чимин, минуточку! Омега обернулся, глянул недоуменно на спешащего к нему Мина. Юнги же протянул, улыбаясь, почтальонку: – Букет взяли, а такую важную вещь забыли. Чимин смутился, потом цветы к лицу поднес и произнес едва слышно, не будучи уверен, что Юнги услышит, и желая, чтобы услышал: – Я взял вещь, которая сейчас для меня, действительно, была важнее, – а потом обычным своим голосом. – Спасибо и спокойной ночи, Юнги-хен. Юнги – услышал. И заурчал бархатно, благодарно и тоже почти беззвучно, не будучи уверен, что Чимин услышит, и желая, чтобы услышал: – Нет ничего важнее и приятнее этих слов для меня сейчас, – а потом обычным своим голосом. – Спокойной ночи, Чимин-щи. Чимин – услышал. Недавний эпизод проносится в памяти Мина мгновенно, а в это время дверь подъезда открывается, Чимин выбегает, оглядывается в поисках заказанной машины, пока альфа торопится к нему: – Доброе утро, господин Пак. Такси уже ждет вас, – знакомый хрипловатый голос звучит как нельзя более официально, а его обладатель легкий поклон отвешивает омеге, жестом указывая на запаркованный Hyundai Equus. – А-а-а… Г-господин Мин? – у омеги глаза и рот открываются синхронно широко. – Это вы?.. Вы таксист? А как так? И замирает, и глаза по-прежнему огромные, и чудесные губки, на которые нанесено немного бесцветного бальзама, сложились в пухло-очаровательную букву «о». Омега похож сейчас на маленького растерянного мальчика, и Юнги находит его невозможно привлекательным. Смеется: – Это у меня спрашивает омега, который, помимо основной, имеет еще и дополнительную работу. Чимин отмирает, руки накрест складывает, обхватывая ладонями плечи, потирает сквозь ткань тонкой куртки. – Вы замерзли, пойдемте в машину, – Юнги легко касается предплечья омеги, а тот дергается, отступает тотчас резко. И вчерашние слова стоящего с букетом Чимина о том, что было ему важнее, которые альфа десяток раз прокручивал за эти часы в памяти, улыбаясь всякий раз ярко, довольно, растворяются, погибают в этих движениях. – Вы, в самом деле, так подрабатываете? – омега смотрит недоверчиво-хмуро. – Нет. Я просто хотел подвезти вас на работу, и этот способ показался мне довольно милым, – прерывается, вздыхает, говорит растерянно: он все же другой реакции ожидал, улыбки, позитива, чуть больше мягкости в голосе. К тому же альфу не может не огорчать, что Чимин снова отстранился в ответ на легкое, совершенно невинное касание. – Но если вы возражаете… Хотите, такси вызову? – Я не возражаю, господин Мин, – омеге неудобно становится, когда он видит потухший взгляд и в голосе слышит растерянность. И он улыбается, и объяснить торопится. – Просто это так неожиданно. Но мне… приятно. Правда. А альфа сияет, урчит. – Пойдемте в машину, Чимин, – руку протягивает, но опускает тут же, и омега замечает это, и благодарит безмолвно: в глаза смотрит мягко, улыбается, кивает. И семенит следом. «Может, стесняется шрамов, пальчика этого больного», – приходит вдруг в голову альфе. И тут же жалость и нежность охватывают. И волк внутри мечется, воет беспокойно, хочет носом уткнуться в омежью ладонь, вылизать шрамы, а потом жалеть, оберегать, не давать никому в обиду. И Юнги разделяет это желание, и вдруг, и вместе с тем – из крайности в крайность – страшится его. Боится, что может ошибиться в Чимине, как ошибался в других омегах, с которыми встречался. Сейчас одно ведь только очевидно – внешне Чимин очень хорош собой. Но что истинно за этой оболочкой скрыто? Несколько коротких встреч не могут дать точного ответа. Кажется, омега – порядочный парень, умный, трудолюбивый, неравнодушный и в аптеке своей каждому посетителю готов помочь. Но Ынхо тоже казался Мину порядочным. А оказался порядочным лицемером. «Да что я в самом деле, – рычит на себя сердито. – Чимин мне нравится, и я хотел бы попробовать встречаться с ним. Все плохие мысли в сторону. Все хорошо будет». Открывает дверь пассажирского сиденья рядом с водителем. Омега замирает на секунды, колеблется, кажется. – Чимин, если удобнее там, где вчера сидели… – говорит спокойно, кивает понимающе. – Все в порядке, Юнги-щи, – садится рядом. А Мин достает с заднего сиденья небольшой плотный прямоугольный контейнер, занимает место водителя. Щелкают замочки, крышка откидывается, салон заполняют теперь восхитительный аромат свежего кофе и ароматной выпечки, а Чимин получает тотчас в руку стакан Флэт уайта и гигантских размеров корично-лимонную теплую мягкую булочку. – Ох, ничего себе сервис, – омега улыбается во весь рот и звучит восхищенно. – Спасибо! – Лучшее такси в Сеуле всегда к вашим услугам. У нас гарантирован персональный подход к клиентам, теплая атмосфера, вкусные завтраки в салон, – Юнги видит, как расслаблен и доволен теперь парень, и тоже широко улыбается, и шутить пытается. – А я как раз не успел позавтракать, – откусывая с аппетитом кусочек булки и делая глоток горячего вкусного напитка, объясняет омега. – Вчера вырубился, едва до дома добрался, а утром не услышал, как будильник сработал: так-то я на метро и автобусе думал добираться. А вы, господин Мин?.. Еще позже меня были дома и, наверное, совсем не выспались. Нотки искреннего беспокойства звучат в голосе и слышать их альфе очень приятно. – Чимин, пожалуйста, Юнги, Юнги-хен. Я выспался, все в порядке. А пока вас ждал, выпил эспрессо. Так что бодр и полон сил. Юнги спал сегодня чуть больше четырех часов, но чувствует себя так, будто все двенадцать провел в постели. В начале седьмого он уже находился около дома Чимина, успев предварительно заехать в небольшую кофейню «Breakfast», которая открывалась в шесть утра и предлагала посетителям новорожденную, с пылу жару, ароматную выпечку и бодрящий кофе. Чимин откидывается на спинку удобного сиденья, допивает напиток, вкуснейшую булочку доедает, еще раз благодарит альфу, а потом спрашивает, чуть замявшись: – Юнги-щи, вы долго меня ждали? – Час, чуть больше, может быть. Я тоже подумал, что вы могли воспользоваться метро, поэтому приехал пораньше. – И как, проспав всего несколько часов, вы будете работать? – С нетерпением ожидая вечера. Ведь мы же увидимся, – не вопрос, пусть мягкое, но утверждение. – Юнги-щи, – омега хмурится. – Не получится сегодня. Вечером я с машиной разбираться буду. – Это единственная причина, которая нам помешает Чимин? – Единственная? – омега хмыкает удивленно-иронично. – Ага, но довольно существенная, не находите. Еще и эвакуатор придется заказывать. Ладно, справлюсь, в первый ли раз, – задумывается – и так горько, так грустно вдруг, что у Юнги все внутри сжимается. – И не с тем справлялся. Альфа молчит некоторое время, спрашивает мягко: – Чимин, вы все свои проблемы всегда решаете сами? Грустный смешок: – Так у меня просто выбора… – осекается резко, злясь, досадуя на себя за эту невольно сорвавшуюся с губ правду, а потом выдыхает, все равно Юнги понял все, – …нет. – А если бы был? – Господин Мин… – Юнги… – Юнги-щи, я, знаете ли, ненавижу условное наклонение. Предпочитаю мечтать как можно меньше, хотя и без этого не обходится, конечно. А так-то лучше действовать. Даже если не получится, по крайней мере, не упрекнешь себя в том, что не пытался. Альфа кивает, подъезжая к аптечной парковке, а Чимин смотрит в лобовое стекло изумленно и снова рот открывает, не в силах справиться с удивлением: часть ее занимает эвакуатор, на котором стоит, надежно закрепленный, чиминов авто. – Это что? Как? – Очевидно, это ваш автомобиль отправляется в ремонт утром, чтобы вечер у вас был свободен. Молчит. Хмурится. Смотрит на альфу: – Юнги-хен, это вы? Кивок в ответ. – Почему? Зачем? – Уже ответил, чтобы вечер… Нетерпеливо головой качает, губы – в полоску тонкую. – Почему? Юнги смотрит серьезно в глаза. – Чимин, вам неприятно? Эта инициатива наказуема будет? Молчит. Вздыхает тяжело. Ладони – к лицу. И вниз резко. И тоже смотрит. И глаза влажные. Смыкает веки накрепко, губы закусывает. Капли на щеках. Вытирает. С мягкой сталью в голосе: – Не будет. Мне очень приятно. Я очень благодарен. Но все расходы оплачу сам. – Чимин… – Сам, господин Мин. Юнги одновременно восхищают и напрягают эти слова. Чимину, очевидно, немаловажна независимость, финансовая, во всяком случае. И это похвально, и уважения достойно. И это… знакомо. И недоверием, и едкой горечью где-то внутри проливается. «Ынхо тоже поначалу был таким, и Ёнкей. Нет, черт, нет! Нахрен все сомнения, все сравнения – в задницу!» – Я понял, Чимин. Но угостить вас ужином сегодня вечером вы, надеюсь, позволите? Стали нет больше в голосе омеги, только мягкость и нежность природная. – Конечно. – Тогда мне нужны документы и ключи от машины. Как только будет ясно, что с ней не так, я наберу вас. Кивает, отдавая альфе необходимое: – До вечера, господин Мин, Юнги-щи, – выходит из автомобиля. – До вечера, маленький омега. Я не знаю, что и как будет этим вечером, но постараюсь, по крайней мере, быть честным, – шепчет, глядя в лобовое стекло на уходящего парня. *** Поломка оказывается незначительной, и без четверти шесть серебристый Solaris Чимина въезжает на аптечную парковку. Следом появляется юнгиев Equus, а через минуту еще и такси подруливает, и забирает водителя, который пригнал владельцу отремонтированный автомобиль. Чимин выходит, удивляется и радуется такой оперативности, благодарит. И просьбу Юнги отправиться в кафе на Equus не игнорирует. – А после ужина я отвезу вас домой, Чимин. – Но это значит, что вы не будете пить, Юнги-щи. Голос омеги звучит при этом подчеркнуто равнодушно. А вот взгляд! Юнги кажется, там коктейль эмоций: напряжение, волнение, неверие и надежда. И какая-то обреченность, что ли? И принятие, понимание? Чего? – Не буду, Чимин, но для меня это и не проблема. Я, помнится, говорил вам уже, что к спиртному отношусь более чем спокойно, и за эти несколько недель, – улыбается, – ничего не поменялось. И Чимин отмирает, успокаивается, и из взгляда тревога уходит, и довольная улыбка на пухлых губах сияет. Альфа же замечает искренне: – Чимин, а что вам помешает расслабиться за бокалом хорошего вина. Давайте зака... – Нет! – прерывает, не дослушав. И брезгливость, и отвращение проскальзывают в глазах и голосе, но Чимин берет себя в руки мгновенно, и жестко, холодно поясняет. – Еще более, чем вы, равнодушен к алкоголю. И альфа во взгляде омеги топит до поры до времени любопытство и почти готовое сорваться с губ «почему». Двое отправляются в небольшое уютное кафе, ужинают, делятся поначалу впечатлениями от блюд, которые продегустировали. Потом Юнги меняет вполне умышленно, но поначалу плавно темы и направления разговора. Замечает, что говяжьи ребрышки в кафе очень даже ничего, но его папа готовил их немного иначе, маринад был другой, и они более сочными и нежными получались. Чимин отвечает, смеясь, что сам готовит не слишком здорово, и то, что лежит в его тарелке сейчас, кажется ему ну очень вкусным. Юнги рассказывает, что, сколько помнит себя, любит на велике кататься. Смеясь, вспоминает, как начинал когда-то с маленького, трехколесного, а потом отец учил его ездить на двухколесном. Юнги подрос, стал сильнее, выносливее и с того времени, в какой бы уголок Кореи семья Мин не отправлялась на автомобиле, велосипеды непременно брала с собой тоже. И на них все трое передвигались, когда осматривали местные достопримечательности. И на лесных, на горных тропинках, где на автомобиле передвигаться было не так комфортно, семью выручали велики. – Все-таки общее увлечение еще больше сплачивает детей и родителей, – резюмирует воодушевленно Юнги, а Чимин отводит ненадолго взгляд, улыбается чуть натянуто, говорит, стараясь придать голосу ярких красок, что они с папой и отцом тоже катались. Не так, чтобы много и далеко, но было дело. И да, это было здорово и весело, и Чимин счастлив тогда был. И все, никаких подробностей. Замолкает. Юнги делится: родители хотели, чтобы сын пришел в семейный бизнес, а альфа, хоть и старается помогать отцу, всегда предпочитал строительству архитектуру и лет с двенадцати мечтал не возводить, но проектировать дома и коттеджи, торговые и бизнес-центры, больницы и школы, экспериментировать с эстетикой форм, интерьером, пространством, светом и цветом, материалами. И вот закончил факультет инженерии, а не стройфак, но отец и папа, несмотря на то, что об иной карьере для сына мечтали, всегда поддерживали его. Чимин слушает внимательно, с искренним интересом. Кивает, улыбается, несколько раз уточняет что-то. Но едва Юнги завершает рассказ снова молчит, хотя так правильно, так естественно было бы и омеге рассказать что-то о своей учебе, о семье, быть может. И вот альфа сам проявляет инициативу: – А вы, Чимин, как в фармации оказались? Это был ваш выбор? Или кто-то из родителей имеет отношение к медицине? Омега смотрит не то растерянно, не то расстроенно, но очевидно: на эти простые вопросы ему ответить непросто. Молчит некоторое время, хмурится и маленькая горькая складочка залегает меж бровей. – Чимин, что-то не так? Извините, не думал, что эти вопросы… – Нормальные вопросы. Мой папа провизор, отец – хирург, был хирургом. Я тоже хотел… Готовился, учился, но, сами видите, сложилось иначе. В каком-то смысле отец и решил за меня. – Что хирургия не для омеги? – Не для меня.   – Но, если я правильно понял, ваш отец тоже ушел из хирургии? – Он из жизни ушел, – Чимин не хочет резко, но, кажется, именно так звучит, – а из хирургии еще раньше. – Простите, Чимин, не хотел расстраивать вас грустными воспоминаниями. Юнги эту резкость легко объясняет потерей близкого любимого человека, попыткой за вспышкой раздражения скрыть боль. И своей делится. Она несравнимо слабее, чем была два года назад, и на смену отчаянию и черной тоске давно уже пришла светлая печаль. И счастливые воспоминания прошлого не огнем потери жгут в настоящем, но тепло и тихую радость дарят. И Юнги очень хочется мягко коснуться ладони Чимина, а потом сжать ее осторожно и так поддержать, ободрить. Но он чувствует и то, что делать этого сейчас не стоит. Зато касается ласково взглядом, делится личным, чтобы омега видел: альфа способен понять его боль, готов и хочет разделить ее. – Я понимаю вас, Чимин. Мой папа умер два года назад, для нас с отцом это была очень тяжелая потеря. «Понимаете? Да если бы. Слава Небу, что очень немногие способны понять, какое облегчение можно испытывать, теряя одного из самых близких людей». Чимин изо всех сил сдерживается, чтобы не зареветь в голос: он с тех пор, как встретил больше месяца назад этого альфу, плакал больше, чем за предыдущие шесть лет, которые со смерти отца прошли. И Чимин понимает сейчас, что его душа и сердце будто на две ровные части разрезаны. И благодаря одной ему отчаянно хочется быть слабым. Хочется довериться этому симпатичному альфе, который смотрит с таким теплом и сочувствием, который уже помог с машиной, а перед этим отвез домой и вот, невыспавшийся, приехал утром, чтобы отвезти на работу, и даже о завтраке позаботился. И хочется рассказать Юнги-щи обо всем, что пережил когда-то и бесполезно отпустить пытается. Точнее, хочет, но прошлое все еще держит покалеченной рукой отца, грубостью слов, жестокой силой. И ненавистными прикосновениями, посягательствами чужих альф. И эта половина в Чимине, недоверчивая, тревожная, подозрительная, не дает довериться альфе. И она много лет побеждала. Но вот сидящий напротив Юнги заботой своей неожиданной, теплом ударил по ней и оставил тоненькую трещинку: – Мне очень жаль, Юнги, что ваш папа ушел. Вы много говорите о родителях. Семья важна для вас? «А для вас? И почему мне так неловко или боязно спрашивать? Ведь сам я хочу семью. Говорить о том, чтобы создать ее с Чимином, конечно, преждевременно. Я ничего почти не знаю о нем, а узнав, возможно, захотел бы расстаться. Да и он со мной тоже. Но, может, это и есть мой омега? И да, я хотел бы попробовать встречаться с ним. Но захочет ли он? Пап, ты говорил пару недель назад, что уже скоро. Может, вот оно «скоро». И глаза! Папа, у омеги ведь глаза серые, как и бриллиант в твоем колечке». И в серые – карими, и искренне, эмоции не пряча: – Да, Чимин, вы правы. Возможно, я покажусь сейчас папиным сынком, хотя я просто люблю своих родителей. И папу, которого нет уже в этом мире, и отца. Да как иначе, когда у них я всегда находил любовь, поддержку, утешение и, если сам об этом просил, добрый совет. Они были для меня лучшими родителями и казались идеальными супругами, – Юнги тихонько засмеялся, взглянул на Чимина, готовый увидеть на лице неодобрение, но ничего подобного не замечая. Спокойная улыбка, доброжелательный взгляд. – Папа незадолго до смерти сказал, что в их жизни тоже не обходилось без споров, ссор, ошибок, но они умели и готовы были прощать друг друга. И я бы тоже хотел так, когда время придет. А еще я хотел сказать, Чимин-щи, Чимин… Я спросить хотел. Да вы, думаю, и сами понимаете… Вы нравитесь мне, понравились с той самой минуты, как увидел вас, танцующего, в большой белой шляпе. Я старался не думать о вас и у меня получалось… время от времени. А потом в аптеке увидел снова, и забыть не мог уже, даже когда сердился на вас понапрасну. А потом услышал случайно, как мой бывший омега в разговоре с другом признался, что никогда не любил меня, встречался со мной потому, что я… небедный человек. Я ни словом не оскорбил, не унизил его, просто попросил уйти. Но правда в том еще, что, возможно, ушел бы сам спустя время. Потому что… Ну, у нас был один непростой очень момент в отношениях. Мы, кажется, справились, пережили его, хотя нелегко было забыть… Но истинная причина в том, что я вас встретил. И пусть не знаю почти, но хотел бы быть рядом, узнавать хотел… И если я тоже вам хоть немножко симпатичен. И если вы дадите мне, нам шанс… Возможно ли это? Чимин, пока альфа говорит, старается не отводить взгляд. Слова Юнги – весы в душе омеги: на одной чаше – тревога и боль, на другой – надежда и робкая радость. Слова Юнги Чимину во многом повторяют то, что Пак сам мог сказать альфе. О том, что Юнги понравился ему сразу, что Чимин впервые пытался представить рядом с собой альфу – своего парня, и именно этого альфу, а потом изо всех сил старался забыть и думал, что получилось. И все равно ждал в гардеробе. А когда смирился все-таки, Юнги пришел к аптеке поздним вечером. С цветами, с извинениями, с этим своим честным «вы мне нравитесь», с искренностью вообще. И с помощью, и с булочкой вкусной. Чимин хочет сказать «да». А еще он «но» сказать должен. У него столько этих «но», с которыми альфа пошлет его далеко и подальше, даже не выслушав до конца. Но иначе никак. Еще минуты назад он думал поблагодарить, пообещать ответить завтра. А сейчас, хоть и не вполне понимает, как лучше сказать, решает не откладывать ничего. Юнги, кажется, был честен с ним. И Чимин будет тоже. Хотя и мысли, и слова нужные вышибает в момент из мозга. И сердце ускоряет ход, и дыхание делается рваным. Омега вдыхает чуть дольше и громче обычного, говорит тихо, глаза – в глаза: – Юнги-хен, я бы дал шанс себе. И вам. Но едва ли вы захотите им воспользоваться. Небольшие глаза распахиваются на мгновение, но альфа собирается, смотрит внимательно, взглядом очевидный вопрос задавая: – Правда на правду, Юнги-щи. Вы тоже мне понравились… Мин улыбается сдержанно, хотя внутри все начинает искрить от удовольствия. – Но так сложилось, что я… – мычит тихонько от досады на самого себя, на то, что говорить такие вещи должен, – я не встречался ни с кем и никогда. Никогда, понимаете? И до недавнего времени искренне был убежден, что проживу всю жизнь один. И это не пугало и не расстраивало нисколько. И никакой альтернативы не было. – Это с вашим прошлым связано как-то? – очень мягко и еще тише Чимина говорит Юнги. Молчаливый кивок в ответ. – Расскажете, Чимин? Головой качает отрицательно, потом уточняет: – Может быть, когда-нибудь. – Значит, оно есть у нас, это когда-нибудь? – Если вы готовы ждать, готовы встречаться, просто встречаться… Сжимается весь в комок, подбирается, кажется, в два раза меньше становится, ладони накрест на плечи худые, обхватывает себя, только мизинец бесполезный скрючен и чуть в сторону отведен. И глухо, заранее готовый услышать ответ, который не даст никакого шанса:   – Общаться, гулять, но не трогать меня, совсем не трогать, пока… не придет время. Пока я не привыкну. А я не знаю, когда привыкну, смогу ли вообще. Иначе никак. У нас с вами вообще никак, наверное. Потому еще, – рваное алое на бледных щеках, – что ваш омега… – Бывший омега. – Бывший, да, говорил, что вы… – голову вниз, – вы... э-э-э... темпераментный альфа. Так что я… мы... только поэтому уже не подходим друг другу. Юнги молчит, внутри эмоций, сомнений, вопросов множество. Он не во всё, Чимином сказанное, верит, хоть и старается очень. Омеге никак не меньше двадцати пяти. При этом он говорит, что ни с кем никогда не встречался! Эти губы мягкие, полные, невыносимо притягательные, эта шея длинная, крепкая с маленькими очаровательными родинками, это прекрасное стройное тело не знало никогда поцелуев?! Его не касались и не ласкали ни разу губы и руки альфы?! И длинные тонкие омежьи пальцы не переплетались никогда с альфьими? И ни один альфа не входил ни ими, ни членом в нутро этого красивого молодого омеги. Да как поверить в такое?! Но если все-таки поверить? Юнги чувствует, как огнем особым охватывает в момент все тело, как тяжелая густая сладость стекает медленно из живота в пах и ворочается там лениво-медленно, и давит приятно изнутри, горяча плоть, мелкий жемчуг возбуждения рассыпая по коже. Альфа едва заметно бедрами дергает, сводит их, замирая, стараясь успокоить тело, но не имея возможности контролировать железу. И аромат имбиря, теплый, терпкий, горьковато-сладкий, зависает над небольшим столиком. И омега вдыхает его незаметно, с грустью говоря себе беззвучно, что альфе услышанное не по душе пришлось, и пока он слова подбирает, чтобы послать омегу с его предложением далеко и подальше, ароматное облачко юнгиевых феромонов делает это за него. Чимин никогда не был ни с кем, неискушен настолько, что даже к простым прикосновениям не готов. И именно Юнги, когда время придет, может стать его первым альфой и, если все сложится, единственным. И тем мучительно-сладким тягуче-тяжелым напряжением, что не уходит из паха, но будоражит плоть, поделится с Чимином. Но это потом. До этого далеко еще. Хотя волк внутри рокочет довольно, но тут же и осекается. Разве это хорошо, разве правильно, что омега даже касаний простых не хочет, боится? Что же случилось в прошлом этого красивого мальчика? Что сделало его настолько нетактильным и недоверчивым? А может, он просто цену себе вот так набивает? Ну нет, бред, конечно! Чимин честно сказал, что Юнги ему нравится, а уж чего, наверное, омеге стоило произнести слова о миновом темпераменте… Кстати, с темпераментом все, в самом деле неплохо, но, по чесноку, Ынхо в постели тоже отнюдь не скромником был. И определение «темпераментный» Яну подходило превосходно даже в обычные дни, а уж в течку! Да Юнги в гон, наверное, – альфа хмыкает, – имел Ынхо меньше, чем омега насиловал Мина в свои особые дни. Но Ян, видимо, расписал юнгиевы сексуальные потребности и возможности так, что Чимин один этот момент посчитал непреодолимым препятствием для отношений с альфой. У Юнги в голове ворох мыслей и сомнений. Но несомненно одно: он будет встречаться с Чимином, и если поймет, что их обоюдная, едва зарождающаяся симпатия, станет набирать силу, сделает все, чтобы завоевать доверие омеги. И его нежность, и ласку ощутить когда-то. И дать почувствовать, насколько нежным, терпеливым, чутким может... постарается быть Юнги. Он смотрит на Чимина со всем теплом, какое способен вложить во взгляд. А омега за улыбкой неискренней старается спрятать волнение и боль, и горечь, что уже в груди скребет сильно и першит в горле подступающими слезами. Он уверен абсолютно, что после всего сказанного альфе ловить ему нечего. И сейчас говорит себе, что у него дома тепло, уютно и чисто. И несколько любимых пироженок макаронс лежат на кухне в маленькой вазочке, и бутон обожаемого связанного зеленого чая там же. И вот, Чимин заварит сейчас ароматный напиток и с пирожными слопает. А потом в любимую пижаму влезет и уляжется с книгой в постель, и одеяло подоткнет со всех сторон. И впереди будет целая ночь в тишине, тепле, спокойствии и уюте его маленькой спальни. И новые сутки с плотным рабочим графиком не дадут омеге раскиснуть, погрузиться в мысли тоскливые: утром Чимину снова в аптеку, прямо из нее – в «Burn». И туда, Пак улыбается, он поедет уже на машине, с которой, спасибо господину Мину, теперь все в порядке. Встать завтра надо будет пораньше: на метро и автобусе до работы больше часа добираться. А сутки спустя омега вернется домой. И снова будет тихо, чисто, уютно. И одиноко, вдвойне одиноко, потому что шанс был и пропал, когда Чимин готов был дать его себе. Какой же он идиот! Кому такой нужен? С мозгами, определённо, не все в порядке, если он решил, что может рассчитывать на что-то, предлагая альфе встречаться на таких условиях. А потом еще и про юнгиев темперамент ввернув ремарку. Ничего, переживет. Никто кроме Мина-щи его излияний не слышал, и ладно. Все хорошо, у Чимина все хорошо. Только капли подлые ползут предательски из глаз, щеки обжигая теплой солью. Но омега отирает их быстро. Чувствует взгляд Юнги, смотрит в ответ, губы в подобии улыбки растягивает. Получается рвано. Получается рана. Сглатывает – маленький кадык на крепкой шее дергается. – Темпераментный альфа? Даже стесняюсь спросить, как это звучало в оригинале, – Юнги придает лицу самое что ни на есть невинное, мягкое выражение, ну просто ангел во плоти, а потом губы улыбка трогает, и в голосе улыбка. – Чимин, а давайте без подробностей, чтобы ни себя, ни вас не смущать. Скажу только: я самый обычный альфа, без претензий на замашки энигмы и каких-то запредельных требований. А ваша просьба… Да, она… Ну… Немного необычная. Но вы предупредили… А я согласен. Я попробую. – Попробуете, согласны? – каждое слово – сомнение, и взгляд, как у маленького мальчика, у которого что-то важное отобрали, и пусть вернули очень быстро, но только оставаться сильным не хватает сил. И слезы бегут по щекам. А Юнги лезет быстренько в карман свитшота, достает и протягивает Чимину свой невозможно крохотный носовой платок: – Чимин, я бы сам вытер вам слезинки, – говорит, улыбаясь с легкой грустинкой, – но уже слово дал. А омега смотрит неверяще на альфу, к платку тянется, вытирает «соль», только потом замечая забавную деталь: – Юнги-щи, у вас такой платочек маленький. – Ага, да я им и не пользуюсь. Просто таскал в кармане, думал, что не пригодится никогда, – потом вспоминает что-то, смеется. – Вот у моего близкого друга Намджуна, в самом деле, платок, плат, простыня такой величины, что вы, Чимин, столь миниатюрный и худенький, весь в него поместитесь. Омега пытается представить, каких размеров должен быть альфа, чтобы его платок кому-то простыней служил, и смеется. – Ваш друг, наверное, очень высокий и крепкий? – Да, Нами именно такой. А еще есть младшенький, Чонгук – гора превосходно выдрессированных мышц. И Хосок, поджаро-мускулистая худышка. Он полицейский и, несмотря на стройный внешний вид, так навалять может, что мало никому не покажется. Точнее, вначале догонит, потому что бегает, как спринтер, а потом наваляет. Ну а я среди нашей четверки самый взрослый, но в смысле роста самый… – говорит чуть смущенно, – мелкий. – Вы не мелкий Юнги-хен, – мягко парирует Чимин, – и счастливый, должно быть. Судя по тому, как тепло звучал ваш голос, когда вы рассказывали о своих друзьях, они у вас замечательные. – Так и есть. Мы с Джуном и Хоби с детства дружим, а с Гуком в универе познакомились. Наш младшенький – чудный мальчик, мягкий, добрый, веселый. Но несмотря на это в момент, когда мы общаться начали, был совершенно одиноким. – Одиноким? – Да, у него отец большую должность занимал на факультете, где мы учились. Чонгук поступил сам, учился очень хорошо, но однокурсники его стороной обходили, убеждены были, что все гуковы успехи – заслуги и помощь его отца. А однажды нашего мелкого избили даже: посчитали, что он слил однокурсников, прогулявших важную контрольную. И Чонгук не выдал тех, кто избивал. А потом выяснилось, что студентов слил другой альфа. Мы с Джуном тогда уже заканчивали университет, занимались организацией архитектурного бюро, нам нужен был дизайнер, и мы забрали Гука к себе. С тех пор и дружим. Альфа замолчал, глянул на омегу, у которого в глазах снова слезы стояли. – Что такое, Чимин? – Просто жаль вашего друга стало. Быть одиноким, когда ты молодой совсем, наверное, нездорово. Точнее, не каждому надо. Да и те, кому надо, кому комфортно одному, – вздохнул, – могут однажды устать от одиночества. Юнги посмотрел проницательно: – Чимин, а вы? У вас есть друзья? – Скорее, хороший приятель, с которым мы учились вместе и жили в общаге. И в «Burn» я попал благодаря Гаону. Но он замужем, у них с Джисоном маленький сынишка. Мы перезваниваемся, видимся очень редко. – О, мы Чонгука, наверное, тоже скоро выдадим замуж, – засмеялся Юнги. – У нашего младшенького роман серьезный уже почти год, так что все к тому идет. Помолчал, не удержался, коснулся предплечья омеги, но тут же убрал руку, спросил тихо: – А что же наш роман, Чимин? Омега не сказал ничего, посмотрел на альфу. В серых, все еще блестящих от недавних слез глазах, едва заметная тихая радость светилась робко. И Юнги ответил таким же взглядом. И тихая радость была в голосе, в словах прозвучавших: – Давай, я отвезу тебя домой, Чимин, а завтра утром – на работу. И омега, который еще минуты назад представлял себе очередной одинокий вечер и утро такое же, закивал мелко и часто, согреваясь в этих словах, надеясь, что и тепло рук, и ласковых объятий позволит себе ощутить когда-то. И что-то большее тоже. Может быть. Когда-нибудь…