О!ШUБКА

Юнги в самом начале их с Чимином романа не раз и не два мягко, но настойчиво просил омегу дать возможность платить за него в кафе, кино и прочих местах, куда парни выбирались в свободное время. Омега мягко, но настойчиво парировал, что за себя в состоянии заплатить сам и просит альфу не препятствовать ему в этом. – Чимин, поверь, я очень ценю твою самостоятельность в финансовых вопросах, но мне не менее важно и приятно самому заботиться о тебе. И в таком смысле тоже. Взамен ничего не потребуется, – помолчал, улыбнулся и выдал показавшееся поначалу забавным уточнение. – Бесплатная благотворительная акция. И тут же смутился, и рассердился на себя: последняя фраза была неуклюжей, ненужной. И Чимину она, наверное, тоже резанула слух. И ударила больно. Парень сжался в комок, ответил глухо: – Юнги, пока мне вполне достаточно этих твоих слов. Они уже сами по себе забота. Альфа сделал порывистый шаг вперед, запястье худое обхватил осторожно и с искренним сожалением: – Прости, Чимин, пожалуйста. Я не хотел обидеть. И омега увидел, почувствовал эту искренность. Улыбнулся, коснулся ласково теплой сухой ладони альфы пальцами. – Все хорошо, Юнги. Мне, правда, очень приятно твое предложение, но я сам. И альфа уступил Чимину. Хотя, казалось бы: кому, как не омеге, сбросить с хрупких плеч все финансовые заботы. А они ведь, почти наверняка, есть: парень живет в старом доме, ездит на скромном подержанном автомобиле, подрабатывает ночами. Разве все это от хорошей жизни? Мин успокаивает себя отчасти тем, что омега не отказывается хотя бы от милых знаков внимания вроде букета цветов или хорошего дорогого шоколада, до которого очень охоч. И если Юнги заранее, сюрпризом, бронирует столик в кафе, билеты в театр или на какие-нибудь активности, Чимин тоже не спорит и не сопротивляется. Впрочем, в какой-то моменту Мину, обжегшемуся не раз об омежье корыстолюбие, даже становится интересно, как долго еще Чимин собирается участвовать в марафоне финансовой независимости. И что будет после того, как обеспечивать Пака возьмется, наконец, Юнги. Ведь наступит же когда-то такое время! Когда-то. Наверное. Спустя месяц встреч, во всяком случае, Чимин по-прежнему платит за себя сам, и чувствует себя при этом абсолютно комфортно. Но тут некомфортно становится уже самому Юнги. Потому что он с не испытываемым доселе рвением хочет обеспечивать, заботиться, ухаживать и дать понять упрямому омеге, что не ждет ничего взамен. То есть нет, ждет, конечно! Еще как! Но пока сам Чимин не решится на что-то большее, чем переплетаться ненадолго пальцами в темном кинозале да гулять, за ручки взявшись, по Намсану, Юнги готов ждать. А его потребность удовлетворять все скромные и вполне вменяемые хотелки Чимина и дарить что-то дороже букета цветов, обеда в кафе и экскурсии в Сораксан основана лишь на все более растущей привязанности, нежности, влюбленности и желании быть вместе. Тем более, несмотря на сдержанность Чимина во всем, что касалось плотского, эмоционально он был достаточно открыт. И Юнги видел, что омега тоже привязывается к нему все больше, и ему все чаще хочется видеть и слышать альфу. И узнавать, наконец, не только ментально, но телесно. И позволять обнять себя крепче, и в объятьях задержать дольше. И самому прижиматься. Пусть неуверенно, будто на ощупь и не вполне понимая, чем это для него завершиться может. И вот на скамейке в городском парке под старой, почти сбросившей листву липой, Чимин разрешает Юнги положить голову на омежьи бедра, гладит осторожно густые, очень мягкие волосы альфы, пока тот вокализирует от удовольствия: мурчит, урчит и рокочет. И руку пары перехватывает, и, глаз не сводя с лица Чимина, подносит его ладонь к своей щеке. Трется, ластится, а потом подушечки длинных пальцев целует невинно. Останавливается, доходя до искривленного, шрамированного мизинца, но спустя мгновения и его губами касается бережно. И почему-то ему кажется вдруг, что все страхи и скованность Чимина, связанные с телесной близостью – и речь сейчас даже не о той, самой сокровенной, – спрятаны в этих шрамах, в этой «пятнашке» покалеченной. И то, что у двадцатипятилетнего омеги никогда никаких романов не случалось, и он даже не целовался ни разу по-настоящему, тоже упрятано в шрамы и кривизну мизинца. Да и попытки сохранять финансовую самостоятельность от Юнги – от альфы Юнги, от своей пары – не оттуда ли? У Юнги в глазах вопрос. У Чимина – смятение. Потому что вопрос понятен. Омега криво улыбается, глаза отводит. – Чимини, – Юнги смотрит мягко, сжимает осторожно ладонь, но омега убирает ее, а старший дает убрать. – Ты поэтому… – Я... Ты… Ты не подумай... Ничего такого, – трет пальцами одной руки по мизинцу другой, будто так распрямить его сможет. – Не больно? – вопрос срывается невольно с губ Юнги и кажется совершенно идиотским, потому что зажило все давно, хоть и так, неровно, зажило. Да и никогда прежде Чимин не жаловался, и видно, что не больно.  – Больно… – так неожиданно, что Юнги на секунды глаза широко открывает. – Иногда больно. Но, – на мизинец указывает, – не здесь. Отворачивается, губы кусает, глаза блестят. Альфа встает, омега – следом. И Юнги тотчас обнять пару пробует, уверенный, что парень оттолкнет. И снова ошибается. Чимин стоит прямой, напряженный, не отвечает на объятья, но и не отступает. А альфе кажется, что сейчас самое время. Достает из кармана футляр бирюзового цвета. – Моему люби… прекрасному омеге. У Чимина глаза блестят, но он смахивает слезинки быстро, открывает. На бирюзовом бархате – изящный браслет: золотистый тонкий круг, украшенный в одном месте белыми камушками в форме маленькой короны. – Нравится? Конечно, нравится. Чимин обнимает, сияет, тянется к браслету. Надевает, удобный, надежный замок застегивая. Руку отводит, любуется тем, как в лучах солнца блестят, переливаются крохотные бриллианты, а потом вдруг спрашивает, волнуясь: – Дорогой? – Не расплатишься вовек, – Юнги отвечает шутливо. А Чимин, услышав, бледнеет, отступает, и в глазах столько обиды вдруг. Но Юнги, пока ловит и читает взгляд, успевает еще сказать искренне: – Моя большая маленькая радость Пак Чимин, да что ж ты такой серьезный у меня. Я всего-то пошутил. И снова неудачно, кажется... Омега же, пока альфа оправдывается, застежку открепляет торопливо, сдергивает украшение, протягивает: – Мне не надо. И это не игра. Юнги видит: не надо. Он голосом, полным раскаяния: – Чимин, хороший мой, это слова про «не расплатишься» так задели тебя? Прости, пожалуйста. – Мне не надо, – омега стоит с протянутой рукой, в пальцах браслет сжимая. Юнги сердится, раздражается, хоть и виду не подает. Чимин перебарщивает. Со всплесками гордости, с болезненным каким-то стремлением быть сильным и независимым, с этим своим «не надо». Ведь альфа не сказал ничего обидного. Он влюблен, нежен, очень терпелив. Он извинился. Он не заслуживает таких слов, поступков, взглядов. Он из последних сил сдерживает раздражение. Ровно, спокойно: – Я еще раз прошу прощения, Чимин. Но если моя вина столь велика, если подарок, который я выбирал, думая лишь о том, как порадовать моего прекрасного омегу, представляя твою улыбку, радость, настолько неприятен и не нужен, я заберу его. И уйду сам. Насовсем уйду. Потому что и я тебе не нужен. В широко распахнутых глазах – испуг. Но ни слова с губ не срывается. Юнги голову опускает, разворачивается, делает несколько шагов. А Чимин догоняет и обгоняет немного, останавливается, путь преграждая. Слезы градом бегут по щекам. Мужчина впервые видит, как плачет Чимин. По-настоящему плачет. Обычно омега сдерживался, пусть даже глаза увлажнялись сильно, пусть мокрыми становились недлинные густые реснички, пусть капельки крохотные скупые выступали из глаз, на щеках растворяясь мгновенно. Но сейчас все не так. Сейчас так горько, безутешно, сильно. Но не подходит, не прижимается. Только смотрит, руками себя обхватив за плечи, скулит тоненько, жалко: – Не надо уходить. Прости, пожалуйста. Мне очень нравится подарок. И ты… очень нравишься, – а потом преграда невидимая рушится. Шаг порывистый к Юнги – и прижимается неуверенно к груди, и альфа тут же прижимает нежно, бережно. И феромоны теплые выпускает невольно, и ладонь на затылок, гладит ласково. – Просто… Просто… Непросто. Что-то непросто с Чимином. У Чимина непросто. Было когда-то, наверное. Но омега не пускает Юнги в свое прошлое. Никого не пускает. Имеет право. Главное, чтобы их настоящему и будущему это не помешало. А потом Чимин поделится. Наверное. Зато Мин в другом убежден: он не смог бы отказаться от омеги, даже если бы Чимин любил и Юнги, и... его деньги. – Все хорошо, мой маленький, мой родной. Все непременно будет хорошо. Мы вместе, мы справимся, – шепчет уверенно, ласково в ушко и Чимин медленно, очень медленно успокаивается, затихает, вдыхая хрипло, шумно феромон того, кому учится доверять и верить. *** Двое встречались тогда больше месяца. Общались, много гуляли. И вот заглянули на выставку картин современных японских художников. Намджун, завывая восторженно на весь офис, и Чонгуку с Тэхеном, и Юнги с его тайным омегой, и всем коллегам настоятельно рекомендовал посетить эту восхитительную экспозицию. На выставке, в самом деле, было представлено множество прекрасных работ, включая несколько картин очень откровенного содержания. В отдельном зале, где они были выставлены, двое, до того делившиеся охотно впечатлениями, в основном, молчали. Лишь короткими репликами обменивались. И омега локацию, погруженную в свет глухих алых ламп, покинул с алыми щеками. У Юнги они оставались по-прежнему белоснежными, но огнем полыхнуло тоже. Правда, значительно ниже, в паховых областях. Впрочем, пожар во время последовавшей затем прогулки на свежем воздухе, казалось, самоликвидировался. Юнги провел Чимин до дома, тот сделал несколько шагов по щербатой лестнице и оступился. Еще секунды – омега затылком упал бы на голый бетон, но Юнги, который смотрел в спину уходящему парню, среагировал молниеносно. Подскочил – и Пак прямо в руки ему приземлился. А альфа в испуге прижал пару крепко к груди. И ощутил ударивший тут же в нос нежно-сладкий яблочный аромат. И имбирем своим теплым ярким невольно ответил, заполонив все пространство вокруг. И прижал еще крепче. И глаза закрыл, продолжая откровенно, звучно вдыхать омежий прелестный запах, наслаждаться приятной тяжестью тела на своих руках. И перед глазами встала в этот момент одна из картин с выставки, на которой одетый лишь в тончайшую прозрачную тунику стройный, гибкий, с сияющей золотистой кожей, иссиня-черными глазами омега протягивал полулежащему на футоне обнаженному полностью альфе спелое яблоко. В блестящих полузакрытых глазах юноши, в томном выражении его лица отчетливо читалось: попробуй. И альфа тянулся к паре руками и напряженным сильным телом, и взглядом. И очень хотел тоже. Попробовать. Дарителя яблока. И Юнги захотел. Всего-то поцелуя. Глубокого, чувственного, страстного. Почему нет? Они ведь уже не первую неделю встречаются. И вот сейчас, кажется, настал очень подходящий момент, чтобы своего спасенного принца поцеловать именно так. Альфа опустил бережно омегу на землю, обхватил его щеки ладонями, потянулся к губам своими приоткрытыми и услышал сердитое шипение. Глаза открыл и в обращенном на него взгляде увидел страх и раздражение. И отпустил тут же. И оба стояли некоторое время друг против друга молча. А потом Мин кивнул Чимину сдержанно и ушел, ни слова не сказав в ответ на тихое грустное: «До свидания, Юнги». Но уже полчаса спустя звонил и просил прощения, а Чимин благодарил за спасение. И извинялся, не уточняя, за что извиняется. И Юнги снова накручивал себя, и едва сдержался, чтобы не психануть, и рокотал беззвучно, что этот мелкий просто цену себе набивает, и сам еще первый к альфе полезет, попросит, даст понять... И снова ошибся. Поначалу это бесило, потом Юнги смирился, потом проникся уважением, а потом еще больше захотел проникнуть в суть выставленных границ и рамок. Сделать подкоп и снести все стены нахер. И пусть в их отношениях все не так идеально, карамельно-сахарно и безоблачно, и не обходится без недопонимания, потому что двое узнают друг друга, без незначительных ссор и недолгих обидок, но цель у Юнги имеется вполне конкретная: отправиться с Чимином в ЗАГС. Потому что альфа Мин влюбился в омегу Пака по самое не могу. И это, совершенно точно, не без взаимности. Хоть и не без рамок и стен. Но Юнги с землей сравняет их. Вопрос времени. *** Вечер второго января. В уютном сеульском ресторанчике «Starlit» не просто малолюдно, но почти нет посетителей. Новогодняя ночь, как и первый день наступившего года, когда здесь не протолкнуться было, позади. Сеульцы отдыхают дома, переваривают приятные эмоции и вкусные блюда прошедшего праздника. А Юнги и Чимин вернулись в столицу лишь пару часов назад. Новогоднюю ночь каждый из них провел в родном городе: альфа с отцом в Дэгу, омега с папой в Тэджоне. Незыблемая традиция для Чимина и такая же, после смерти Донсу, для Юнги. Родители не просят, не намекают даже, но дети все еще не готовы оставить в эту ночь, в самый семейный праздник, в одиночестве самых близких людей. Впрочем, если Юнги всегда было, где, как и с кем встретить Новый год, то Чимин, так и не обзаведшийся друзьями, неизменно уезжал к Дэгону. Впрочем, он отправлялся бы в Тэджон даже будь у него отличная дружеская компания. Юнги в середине декабря – они встречались тогда около трех месяцев – спросил Чимина почему-то с виноватой интонацией, где тот Новый год отмечать будет. Омега ответил тотчас, что поедет к папе. И глянул на альфу тоже виновато, ожидая непонимания и упреков. А тот улыбнулся, взял осторожно за руку: – Чимин, я, если честно, переживал, думал, ты захочешь, чтобы эту ночь мы провели вместе, но отец… понимаешь, совсем один будет. С тех пор, как не стало папы, а он умер почти накануне Нового года, в этот праздник отец остается дома да и к себе никого не приглашает. Мы вместе едем за елкой, вместе наряжаем ее, вместе готовим что-то, а в новогоднюю ночь просто болтаем, строим планы на наступивший год, вспоминаем такие же ночи прошлых лет… О папе говорим. Теперь, когда боль прошла, это делать проще. – Вам очень не хватает Донсу-нима? – Чимин касается осторожно щеки альфы, проводит невесомо по белоснежной коже. – Не хватает, да. Но отец острее чувствует его отсутствие, потому что живет в доме, в котором они больше двадцати лет провели вместе и были, несмотря ни на что, очень счастливы. Он не просит меня приезжать, напротив, говорит, что в Сеуле, с друзьями, мне будет веселее. Но я вижу, как он радуется, когда я домой возвращаюсь даже на день, на часы. И я тоже рад, что могу хоть немного скрасить его одиночество в эту ночь. Ты ведь не обижаешься? Ты понимаешь?  – Обижаюсь? О чем ты, Юнги? Хотя я был бы не против отметить Новый год вместе с тобой, но, как уже сказал, поеду к папе. – А я в любом случае хотел пригласить тебя в Дэгу. Отец был бы очень рад познакомиться с тобой. И за нашим маленьким праздничным столом снова появился бы омега. Такой очаровательный, нежный. Мой омега. Чимин кивнул, задумался, а потом заговорил рвано, неуверенно: – Папа, как и господин Мин, новогоднюю ночь тоже проводит дома. Он вообще живет довольно замкнуто. Много лет назад уехал в Сеул, отца встретил. Семья, муж всегда стояли для него на первом месте. Так сложилось, что отцу требовалось много внимания. Слишком много. А папа очень любил его и не мог отказать… И я любил, и надеялся… – хмурится, вздыхает. – В какой-то момент у папы осталась только работа, у меня – учеба. Мы ни с кем не могли… Мы почти ни с кем не общались. Жили одним днем, потому что отец… Мы с папой не знали, как и что будет, чего ждать. Голову вниз, хмурится, губы кусает. – Он болел, наверное, Чимин? – Юнги интересуется осторожно: его парень об отце почти совсем не говорит. – Да, болел, – так иронично-горько, с такой тоской. Чимину больно. Почему-то больно вспоминать и говорить об отце. И Юнги, который был уверен поначалу, что это связано с сильной привязанностью к родителю и травмой от потери, задумывается теперь: точно ли это так? Но Чимин тут же меняет тему: – Папа тоже не раз уже предлагал мне Новый год проводить в Сеуле. Но я, как и ты, не хочу, чтобы в такой праздник он один оставался. И знаешь, так забавно: мы ведь с папой тоже непременно покупаем вместе елку и украшаем, и ужин праздничный готовим. Потом просто болтаем, телевизор смотрим. – А дома в новогоднюю ночь вам не скучно? Чимин вздыхает грустно, на Юнги смотрит и говорит поначалу не без иронии, а потом спокойно, ровно: – Нет, хен. Нам не один год весело было. Очень. Так что теперь такие вот тихие уютные праздники – самое то. К тому же мы на улицу непременно выбираемся. Папина квартира недалеко от мэрии, а там у главной елки всегда многолюдно, весело. – Чимин, а давай в следующий раз пригласим родителей в Сеул да встретим Новый год у нашей городской елки, а потом посидим все вместе в каком-нибудь ресторанчике? – Юнги, а давай не заглядывать так далеко, – смеется Чимин. – За год ведь много чего случится может. – Это что, например? – Мин хмурится. – Что такого может произойти, что нам помешает быть вместе? Чимин вскидывает руки в примирительном жесте: – Хен, да я просто так, к слову. Мы ведь совсем недолго встречаемся. И я понимаю, что тебе, – вздыхает, смотрит виновато, – непросто с мной... в определенном смысле. – Мне хорошо с тобой, Чимин, – Юнги говорит просто, искренне, без улыбки, но во взгляде мягкость. Касается ладони парня бережно, к щеке, а потом к губам подносит ее мимолетно. – Ты ведь с самого начала был честен. Это дорогого стоит. И я, соглашаясь, знал, на что иду. Все хорошо будет. И следующий Новый год мы непременно отпразднуем вместе. Вдвоем или с родителями. Обещаешь? Чимин улыбается неуверенно, кивает едва заметно: – Я хотел бы. – Вот и прекрасно. А второго января приглашаю тебя в «Starlit». Должны же мы, хоть и немного позже, отпраздновать вместе наш первый Новый год. И снова кивок, и улыбка. Юнги обожает чудесную улыбку своего парня. Он Чимина обожает. И в новогоднюю ночь в Дэгу не удержался, рассказал отцу о своем омеге, хотя позже планировал сделать это. И в низком, с когтистой хрипотцой голосе сына проскакивали теперь мурлыкающие нежные нотки, сильно отдающие влюбленностью. И даже стараясь говорить ровно, сдержанно, альфа все равно переходил на что-то трепетно-воздушное, когда рассказывал отцу о том, какой его омега умный, веселый, добрый. И унывать не привык. И как много работает. И сам себя обеспечивает. И очень-очень гордится этим. И папе, который в Тэджоне живет, финансово помочь старается. А еще Чимин так хорош собой! У него кожа теплого, нежно-песочного оттенка. И, кажется, сама излучает мягкое тепло и легкое сияние. А когда омега смущается, возмущается или эмоционально рассказывает что-то, на щеках непременно проступает легчайший румянец. И это совершенно прекрасное зрелище. И эти его темно-серые глаза в обрамлении густейших черных ресниц, и мелодичный, искристо-переливчатый смех, и губы-бутончики, и чудесная улыбка. Да никакой луврский Мон Лиз, принятый почему-то за идеал омежьей красоты, с Чимином и рядом не стоял! И никакая загадочная улыбка этого Джоконда не сравнится с искренней, открытой, сияющей чиминовой. Юнги после всех любовных неудач верить хочется: искренность – это о Чимине. Да, альфа понимает: и у его парня есть какие-то тайны, но это не их отношений касается. Альфа знает от омеги, что нравится ему, знает, что он первый и единственный, с кем Чимин строит отношения. А Юнги все больше убеждается в том, что хочет построить с этим омегой гнездо. Семейное. Уютное. Прочное. Сообщив об этом отцу, сын потом все вообще слова растерял. И просто замурлыкал в январскую ночь наивлюбленным мартовским котом эмоциональную амурную оду в честь своего омеги. Громко и так выразительно, прочувствовано, что и без слов все понятно было. И Мин Донин решил, что его тридцатилетний отпрыск, у которого с личной жизнью категорически не складывалось, в самом деле, подобрался, наконец, к порогу большого семейного счастья. И в этих мурчащих нотках услышал не только Марш Мендельсона, но и агуканье, и смех малыша, его внука. И даже руки успел положить на ручку фантомной коляски, в которой спал кроха. Нет, лучше двое сразу. И тоже заурчал, и глаза возвел к Небу, куда ушел несколько лет назад, так и не дождавшийся внучат, его любимый супруг. Юнги же, закончив солировать, пообещал познакомить отца с Чимином через пару месяцев, когда предложение руки и сердца сделает. *** Альфа и омега встретились у ресторанчика около часа назад и вот сидят в полупустом уютном зале, нарядно украшенном новогодними гирляндами, переливающимися множеством веселых разноцветных огоньков. И красавица-ель стоит недалеко от танцпола, наряженная по моде нынешнего года серебристо-синими игрушками. И даже ангел на ее верхушке сияет нежно-голубым светом. Двое продегустировали уже легкие вкусные закуски и утку с овощами и рисом попробовали. Чимин пьет свежевыжатые соки, Юнги обычную холодную воду. Омега несколько раз, смущаясь, предлагал альфе заказать спиртное, но Юнги отказывался. Он понимает отлично, но не понимает почему: Чимин любой алкоголь на дух не переносит. И не очень приветствует тех, кого привлекает спиртное. Он прямо альфе не говорил об этом, но Мин сам замечал, как неизменно хмурился, поджимал губы его донсен, когда в кафе видел, как пьют посетители. Как сжимался, смотрел со страхом и презрением на здорово набравшихся альф. Юнги же нисколько не лукавил, говоря омеге, что может выпить умеренно по поводу с друзьями, но раз Чимину неприятно даже незначительное количество алкоголя в крови альфы, Мин воздержится. И это воздержание ему переносить несравнимо легче, чем иное. Юнги так хочется этого мальчишку прижать к себе крепко и не отпускать, положить ладони на его ягодицы, сжимать, наслаждаясь упругостью идеальных полушарий, а потом, не отпуская, притянуть к себе мальчика, пахом впечататься в пах, потираться негрубо, но настойчиво сокровенным о сокровенное, ощущать, как мягкое, свое и омегино, наливается, твердеет, как теплом восхитительным, тяжело-сладким, тягучим, ленивым заполняется самый низ живота, как болезненно-приятно давят на возбужденную плоть мягкие транки и плотные джинсы. И чтобы обоим хорошо от этого, непременно обоим. А потом в стену вдавить мальчика, а еще лучше в простыни. И носом в шею уткнуться, снимать с железы почти всегда едва-едва слышный бледный аромат зеленого яблока. Губами посасывать, подушечками пальцев ласкать нежную чувствительную кожу крепкой длинной шеи, по родинкам маленьким, с ума Юнги сводящим, языком пройти. И хочется полуоткрытых розовых губ, от юнгиевых настойчивых поцелуев распухших. И чтобы с них слабые сладкие стоны срывать, и чтобы они потом все громче, протяжнее, слаще становились. И раздеть, и раздеться. И наготой прижаться к наготе. И снова мучить, дразнить поцелуями, касаниями. И самую нежную плоть ласкать, распалять руками и губами, и языком нежные складочки кольца оглаживать, и пальцами в нутро входить осторожно, медленно, нежно, каждое движение тела читать, к каждому стону и слову прислушиваться. Чтобы не больно, но сладко, чтобы хотелось больше, дальше, чтобы Чимин телом и голосом кричал, о том, как хорошо ему, о том, что совсем скоро он высшей точки плотского удовольствия достигнет. И это высшим удовольствием Юнги станет тоже. Альфа кулаки сжимает что есть сил, повторяет беззвучно: «Станет, все равно станет моим». Он заслужит доверие Чимина, узнает рано или поздно, что не так было в его прошлом. Юнги не сможет изменить былое, но, сейчас ему кажется, готов на многое, чтобы в настоящем и будущем омега был счастлив. С ним счастлив. Чтобы понял и поверил: альфа Мин Юнги – не опасность, но защита от опасности. Альфа Мин Юнги – нежность и тепло. И Чимин уже оттаивает потихоньку. И эта оттепель – в его взгляде, в редких особых словах, в осторожных, поначалу робких, а сейчас более уверенных прикосновениях и объятиях. И терпение Юнги Чимин видит. И ценит. И смущается, что не может, не готов дать больше. Юнги иногда кажется, что сейчас Чимин и себе не может объяснить эту осторожность и прохладцу. Живет с ними будто по инерции. Будто приклеил к себе намертво и оторвать не может. И боязно уже – как без них, и страшно – больно ведь будет отрывать. И рана там появится. А вдруг сквозь нее опять обман и боль, источником которых Юнги будет. Ничего, альфа подождет. И если все хорошо пойдет и дальше, а в направлении этого «хорошо» оба уверенно двигаются, то следующий Новый год пара точно отметит вместе. А еще с родителями, с друзьями. Юнги не знакомил Чимина ни с кем из парней. Несуеверный альфа Мин суеверно боится представлять своего омегу друзьям до тех пор, пока не сделает ему предложение и не получит согласие. «Ничессе, Юнги, ты завернул: не рано ли о браке думаешь?» – рокочет, впрочем, одобрительно внутренний альфа. В зале в этот момент звучит негромко нежная, романтичная мелодия. И две пары идут в направлении танцпола. – Юнги, – омега смотрит с улыбкой и с капелькой волнения в голосе, – приглашаю тебя на танец. Альфа замирает, застывает на мгновения. Это подарок такой новогодний ему от Чимина? Еще один вдобавок к симпатичной кожаной ключнице и такому же карт-холдеру. Мин минуты назад мечтал прижать и прижаться, и вот, кажется, впервые, Чимин будет так близко и так долго. Не мгновенья, минуты. И расстояние между ними останется минимальным, а может, если Чимин позволит, не останется вовсе. Омега будет вести в этом танце, как ведет сейчас, в каком-то смысле, в их отношениях. А Юнги отведет Чимина в семейную жизнь. «Небо! Я тороплюсь! Я слишком тороплюсь! Не слишком ли я тороплюсь?!» Рука Чимина тянется к его руке, тонкие длинные пальцы едва заметно подрагивают, а Юнги свою протягивает плавно. Никаких резких движений сейчас. С Чимином вообще никаких резких движений. Сухая горячая ладонь альфы в миллиметрах от омегиной. Но Юнги не трогает ее, ждет. И вот – ладонь к ладони. Прохладные пальцы касаются горячих, а потом сжимают. И Юнги встает, и смотрит с нежностью, и непонятное волнение скрывает. Боится, что Чимин передумает сейчас. И это будет больно для альфы. Это будет значить, что Чимин по-прежнему не доверяет. Не Юнги даже, но прошлому. И, как ни парадоксально, как ни по-идиотски звучит, Юнги в каком-то непонятном смысле имеет отношение к этому прошлому, отвечает за него невольно. Но нет. Ладошка сжимает ладонь крепче, Чимин торопливо ведет Юнги за собой и на пустом почти танцполе, чуть помедлив, обхватывает за плечо левой ладонью осторожно. А правой держит по-прежнему пальцы Юнги. И глаза в глаза. Молчит. Альфа улыбается, кивает: – Чимин, я могу?.. Подносит к губам ладонь парня, касается ее мимолетно, а потом кладет себе на плечо. И омега сжимает тут же пальцы. А альфа руки смыкает некрепко на спине пары, ощущая напряжение мышц под тонкой тканью белоснежной рубашки. – Все хорошо, Чимини. Полувопрос-полуутверждение альфы. Кивок омеги. Молчат. Начинают танец. Так получается само собой: расстояния между телами нет. И двое прижимаются друг к другу, но ровно настолько, чтобы комфортно было двигаться. Чтобы эмоционально было комфортно. Чимину. Юнги же и так хорошо, потому что любимый омега рядом. «Нет, не любимый, просто очень-очень симпатичный душе, сердцу, разуму. Телу». Юнги слышит ставшее чуть учащенным дыхание Чимина, и даже в неярком сейчас свете видит, как пульсирует на крепкой шее артерия, и бледный всегда аромат омеги чуть ярче, звонче становится. Альфа отстраняется, расстояние умышленно делает больше. Секунды – Чимин тянется сам к нему, уничтожая жалкие сантиметры. Но и не сокращая еще больше, прижимаясь, но не вжимаясь. И пальцами правой руки чуть сильнее на плечо давит. Юнги же по-прежнему касается напряженной спины омеги мягко. А потом не сдерживается все же: проводит ладонью вверх-вниз, гладит. Ждет, что Чимин отстранится сейчас. И ошибается. В зале, освещенном лишь множеством маленьких разноцветных фонариков, Чимин ладони смыкает на шее альфы, чувствительного местечка чуть пониже ароматической железы касается кончиком носа и теплым дыханием обдает. А потом вдох глубокий, замирает и Юнги ощущает прикосновение теплых, чуть влажных губ к шее. Такое мимолетное, такое невесомое, что оно фантомным кажется. Альфа старается не думать сейчас о том, поступает ли омега умышленно или случайно так получилось. Но нет: случайно в подобных вещах не о Чимине. А прелесть правды в том, что парень просто делает очередной шаг Юнги навстречу. Доверяет еще больше. Альфа хочет тотчас прижать сильно. И тоже в шею. Хоть кончиком носа, а лучше губами, пусть на секунды, на мгновения жалкие. Сдерживается, но другой способ находит показать, как счастлив сейчас: урчит невозможно бархатно, невыносимо сладко. И в ответ слышит мягкие мурлыкающие звуки. И чувствует, как тело под его ладонями расслабляется, и яблоко чуть ярче, и пальцы не просто лежат на юнгиевой шее, но гладят нежно, хоть и недолго совсем. И этого хватает, чтобы природный аромат Юнги, теплый, терпковато-пряный, дал знать о себе ярко. И о том, как хорошо сейчас его обладателю, тоже сообщил омеге немедленно. И Чимину хорошо. И впервые в его жизни столь концентрированный альфий феромон не вызывает отвращения, неприязни, страха. Дарит эмоциональный комфорт, уют, спокойствие, осознание того, что мужчина рядом с ним – не опасен, но защитит от опасности. Феромон будоражит приятно тело – омеге нравятся невинные прикосновения Юнги. Альфа теплыми руками спины касается, но неожиданно тепло становится еще и в груди, и в животе, и в паху. И это тепло мозг погружает в легкую дымку. И инстинкты свое берут. И вот уже Чимин бедрами одними подается вперед. И пахом касается паха альфы. И Юнги подается к омеге тоже. Два движения в унисон. Но сокровенное это действие, синхронность его, пугает поначалу обоих. Юнги злится, что поторопился. Чимин поражается тому, что позволил себе такое. Инстинкты позволили. Они есть у него все-таки и глупо было бы думать иное. Они просто спали долго. И вот, тот единственный, кто понравился, пробудил их. Хорошо ли это? Плохо ли? Чимин мог ошибаться, но не его внутренний омега, который полностью доверяет альфе, тянется к нему. И Чимину тоже пора откинуть все страхи. И все-таки неловко, смущенно, снова в унисон: – Извини. И в унисон кивают, и улыбаются неярко. А потом Чимин отстраняется от Юнги, на пару шагов отходит, но глаз с него не сводит, вдыхает глубоко-глубоко раз за разом так симпатичный душе и телу имбирный феромон. И тот чудеса творит с сознанием омеги: Чимин свободен сейчас от всех страхов, сомнений, от смущения. И не вполне, наверное, осознает, что делает, но понимает, для чего: чтобы нравится альфе, чтобы восхищать его. Чимин, пусть совсем недолго, танцует для Юнги. Чувственные, завораживающие движения тела, рук, тонких пальцев. Дразнящие, сексуальные – бедер. И прикосновения плавные, невесомые к собственной шее и груди. Манящие альфу прикоснуться тоже. И на полных губах улыбка мягкая, но глаза сомкнуты плотно. И ничего вульгарного или грубого. Чувственно, красиво, нежно. Разум Чимина сейчас в дымку погружен, в аромат альфы, в близость его тела, в прикосновения осторожные, в таинственный полумрак зала, в музыку нежную, плавную. Но вот мелодия прерывается, ярким теплым светом наполняется пространство, и Чимин в себя приходит мгновенно. И тут же ловит взгляд на себе. Взгляды. Юнги смотрит с восхищением и нежностью. Кто-то невидимый – с неприязнью и такой злобой, что в теплом зале Чимина прошибает лютый холод. И страх. Омега оглядывается – на него не смотрит никто. Быть может, все-таки показалось? Но даже если так, смущение накатывает, тревога приходит на смену радости. Он руками обхватывает плечи, смотрит на Юнги растерянно. – Чимин? Все нормально? Альфа улыбается, руку протягивает. И парень, не раздумывая, кладет свою в ладонь пары. – Мне показалось, Юнги, что на меня смотрел кто-то, – и сам глядит расстроенно, испуганно. – Не показалось, Чимина, я смотрел. Ты так чудесно танцевал, вот только недолго совсем. Омега улыбается слабо, но и возражает: – Этот взгляд, он такой холодный был, злой. Юнги подходит вплотную, обнимает, в тепло своего тела и запаха кутает омегу недолго, смотрит в зал, глазами пробегает по немногочисленным гостям. И замирает вдруг, застывает на секунды, когда выхватывает кусочек белоснежного, мягкого, сияющего на фигуре знакомой. И рядом в пиджаке зеленом спутник. Этот немолодой, но красивый альфа сидел за соседним с их Чимином столиком один. Хмурился без конца, на часы поглядывал. Очевидно: ждал кого-то. И дождался, чтобы уйти. С Ынхо уйти. Это ведь он был. Шубке своей нашел, наконец, применение… ***

Flashback

– Юнги, – лицо Ынхо в мониторе мобильного лучится счастьем. – Ты ведь говорил, что на день рождения я могу выбрать себе любой подарок. Ну, в рамках разумного, конечно. – И судя по тому, как ты сияешь, он, наконец, нашелся, – смеется Юнги, глядя на омегу. У того легкий румянец на щеках, и глаза блестят от предвкушения и удовольствия, и прелестная лукавая улыбка играет на алым блеском сверкающих губах. Омега Ынхо нравится Юнги. Он умный, веселый, обаятельный и, вне всякого, хорош собой. А сейчас, когда благодаря Мину не слишком ограничен в тратах, вообще следит за внешностью сверхтщательно. У него парикмахер крутой, косметолог от Неба, стилист в топе лучших сеульских. И Ян, поэтому, в топе красивейших омег Сеула. По собственному мнению. Юнги же, по мнению Ынхо, в топе столичных идиотов, которым влюбленность и ее предмет глаза застят. И омега делает все, чтобы место в этом списке альфа сохранял до тех пор, пока Ян не найдет себе пару, которая действительно будет ему по сердцу. – Любимый, – Ынхо, который на очередное свидание приходит пергидрольным блондином, глаза закатывает и спрашивает с оттенком усталой обреченности. – Ты думаешь, я для себя стараюсь? Юнги прямо сразу, в моменте, ничего не думает, только тихо охеревает. Он привык к Ынхо брюнету и, по чесноку, вообще предпочитает темное светлому. И смоляные непослушные кудри Ынхо ему нравились очень. А вот к этому новому образу привыкнуть надо. И к новому гардеробу тоже. Раньше Ян одевался в обычных магазинах, одежду выбирал себе сам, выглядел при этом стильно и модно. Теперь же, упакованный в крутые брендовые вещи, смотрится, конечно, эффектно, броско, дорого, но, на взгляд Юнги, и близко не так мило, естественно, элегантно, как было, когда Ынхо доверял собственному вкусу. И с косметикой омега теперь перебарщивает, не только незначительные недостатки кожи скрывая, но и так милые Юнги прелести: маленькие родинки на щеке и небольшую впадинку чуть выше брови, напоминающую по форме сердечко. Ян урчал благодарно, когда в начале их романа альфа, "сердечко" обнаружив, умилялся и касался его нежно подушечками пальцев. И потом неизменно гладил. И целовал. И Ынхо всякий раз сиял: приятно все же, когда то, что ты считаешь недостатком, альфа называет прелестной омежьей особенностью. Ян благодаря Юнги начал считать так же, но лишь до первого визита к визажисту. После чего проворчал, что ему впадинка напоминает лишь о мерзкой ветрянке и жутком зуде. И на свидание в скором времени пришел с идеальной, ровной, восхитительного тона кожей. – Красиво, любимый? – улыбнулся, кокетливо провел по щеке наманикюренными пальчиками. – Красиво, – скептически выдал Юнги, брови уводя вверх, а потом нос сморщил, тотчас получив по нему щелчок. – Юнги, с таким идеальным альфой, как ты, и омега должен находиться во всех смыслах совершенный. Я для тебя стараюсь, а ты издеваешься! – недовольно выдал Ынхо. – Ы-на, поверь: в джинсах и футболке SPAO и с прической своей обычной, и с сердечком над бровкой ты выглядишь для меня не менее мило, очаровательно и совершенно, – мягко возразил Юнги. А Ян хмыкнул, мол, ничего эти альфы в истинной красоте не понимают, и продолжил эксперименты с внешностью, цветом глаз, волос и стилем одежды. Юнги роскошно щедр в последние несколько месяцев, так почему бы Ынхо не выглядеть роскошно. К тому же у него День рождения скоро, и Юнги не сможет отказать своему омеге в том подарке, который Ян приглядел себе пару дней назад. Белоснежный, теплый, невероятно красивый и элегантный. А то, что стоит, мягко говоря, очень недешево... Ну так ведь и Мин Юнги небедный альфа. Как-нибудь да справится...