О!ШUБКА

Шубку, пушистую, ослепительно белую, непередаваемо мягкую и почти невесомую – примерив ее, Ынхо будто тончайшую шаль на плечи накинул – омега увидел на улице Мёндан, в витрине одного из меховых бутиков Saga Furs. И влюбился сразу, а повертевшись в ней перед зеркалом в примерочной, еще больше. Она сидела отлично, согревала чудесно, выглядела и была совершенной и совершенно во вкусе Ынхо. Шикарный переливчатый мех сиял под яркими лампами искусственного освещения. И Ян сиял, ощущая себя по меньше мере особой королевских кровей. И он знал теперь совершенно точно, что попросит на День рождения у Юнги. И вот омега в бутике снова. Теперь уже с Мином. Выплывает из примерочной, дефилирует неспешно по небольшому подиуму, расположенному в центре магазина, демонстрируя Юнги шубку. Себя в шубке. Замечает улыбку на лице пары, одобрительные кивки, но и без этого понимает, что выглядит на миллион. Не в первый ведь раз в салоне, не в первый раз примеряет, наслаждаясь, эту элегантную роскошь. – Хорош, ничего не скажешь, и шубка хороша, – резюмирует тихонько альфа. – Но для повседневной носки не слишком ли роскошная? Сколько она стоит? – интересуется у подошедшего продавца, пока Ынхо перед зеркалом прихорашивается. – Чуть больше трехсот миллионов вон, двести двадцать тысяч долларов, – профессиональным, лишенным всяких эмоций тоном, уточняет пожилой представительный альфа. Юнги же сглатывает и интересуется не без некоторой иронии: – Эта шубка из шкурок давно почивших мамонтов сделана? Или из животных, чья популяция с лица Земли исчезла окончательно, чтобы дать жизнь этой вещице? Продавец улыбается сдержанно: – Это лисья шуба. – Лисья? – Юнги переспрашивает, до крайности удивленный. – А стоит, наверное, подороже горностаевой. Так мехом этого животного, по крайней мере, королевские мантии подбивают. – Примерно столько же стоит, – спокойно уточняет альфа. – Разве лисий мех ценится так высоко? – вздыхает Юнги, подозревая, что Ынхо придется выбирать себе другой подарок. Омега сам твердил альфе о границах разумного, однако выбрал презент, который не просто в эти границы не вписывается, но улетел за их пределы куда-то в глубокий космос. – Это мех премиального качества, хотя даже такая характеристика слишком скромна для него. Возможно, вам небезынтересно будет узнать, что европейские, азиатские и даже африканские королевские дома с недавних пор покупают у нас охотно шкурки снежных лисиц. Ими тоже подбивают и оторачивают мантии монарших особ, шьют шубы для королей и наследных принцев. Я уж опускаю незначительные на этом фоне подробности того, что среди наших клиентов – мировые звезды кино и музыки, что самый дорогой, эксклюзивный мех не через аукционы, как должно, а напрямую, мы продаем ведущим европейским домам моды. И к нам очередь за ним стоит на несколько лет вперед. Saga Furs – мировой бренд меха и меховых изделий, расположенный в Норвегии. При этом у нас имеются не только эксклюзивные нишевые линейки одежды, но и относительно доступные коллекции. Мы и сами часть меха для пошива покупаем на аукционах, но у компании имеется несколько десятков собственных экспериментальных питомников, где на протяжении многих лет животным подбирают и создают поистине королевские условия обитания. Это делается для того, чтобы добиться высочайшего качества шкурок, их максимальной долговечности, превосходных внешних данных. И, конечно, обладатель такой вещи и в самые сильные холода должен чувствовать себя тепло и комфортно. А шубка, которую примеряет ваш омега, из премиальной эксклюзивной коллекции, поскольку сшита из шкурок особых лисиц, которые выращены на одном из Командорских островов в условиях, максимально приближенных к естественным. Собственно, снежные лисицы – исконные обитатели этих мест. Но когда компания только задумала проект, мех зверьков и близко не был столь совершенным, белоснежным, густым. Несколько десятков лет назад Saga Furs арендовала часть территории одного из островов и занялась разведением идеальных лисиц. Зверьки большую часть времени обитают в естественной среде, при этом их подкармливают особыми витаминными и минеральными добавками, полезными, специально для них разработанными кормами. Каждый зверек чипирован, носит на теле крошечную камеру и геолокационный датчик. Мы следим за лисичками и в случае чего можем прийти на помощь. Когда приближается брачный период, время случек, наши селекционеры и генетики подбирают идеальные пары с самым отменным мехом. Каждая последующая такая случка приносит все более совершенное потомство со шкурками идеальнейшего качества. Внешняя среда обитания, суровый климат островов и работа наших специалистов позволяют в последние несколько лет получать отличные результаты. А потом из идеального меха наши лучшие модельеры создают идеальные изделия. Каждая шубка сделана вручную, каждая имеет неповторимый дизайн, персональный сертификат. Каждая, в самом деле, достойна украшать и согревать королей. Да, стоимость наших изделий значительна, это одни из самых дорогих лисьих шуб в мире. Но это именно шедевры, и цена для такого качества и красоты абсолютно приемлема. Юнги кивнул, сказал откровенно: – Не буду лукавить: я не готов заплатить эту сумму. Строго говоря, мог бы, но, признаться, не вижу смысла. Все же мы с моим омегой не сюзерены, не звезды музыки и кино, но простые смертные. На красных дорожках не появляемся. Приглашения на королевские приемы и балы, – засмеялся, – в ближайший десятилетия не ждем. Но, вы, может быть, могли бы порекомендовать нам что-то столь же симпатичное, но не такое дорогое. Продавец кивнул и отлучился, а Юнги, несколько напрягшись, окликнул вертевшегося у зеркала омегу. – Ын-а, оторвись на минуточку. Ян подошел, сияя: – Юнги, нравится? Знаю, что нравится. Разве такая вещица может вызывать что-то, кроме восторга! – Может, – парировал альфа. – Мне, например, зверюшек жалко. Но шубка, в самом деле, очень красивая. И все-таки... – смутился, увидев, как улыбка мгновенно слетела с губ Яна. – Ты видел ее стоимость? – Ты не мог не оценить ее красоту! – Ын-а, двести двадцать тысяч долларов. Ты ведь сам говорил о подарке в рамках разумного. – Тебе для меня жалко денег? – голос искрит миксом обиды, разочарования и раздражения. Юнги изгибает бровь в неприятном удивлении, но отвечает очень мягко, спокойно: – Ынхо, мы в прошлом месяце купили тебе новый хороший автомобиль, ты живешь сейчас в Каннаме, два месяца назад мы летали с тобой в Ниццу. Мне кажется, твое замечание не совсем справедливо. Шубка хороша, но я не вижу смысла покупать столь дорогую. На автомобиле ты ездишь каждый день, квартира нужна любому человеку, украшения можно носить круглый год. А шуба будет висеть в шкафу как минимум девять месяцев. Мы не ходим на балы, мы не звезды, обычные люди. Даже в театр, на выставки какие-то гламурные нечасто выбираемся. – А приемы, на которых весь цвет сеульского бизнеса собирается? Где вас награждают, лучших выбирают, где банкет и танцы. И это ведь предновогоднее мероприятие, шуба была бы очень кстати, – омега привел, как ему показалось, убедительный аргумент. – Не поспоришь, но она нужна тебе, только чтобы добраться до бизнес-центра, где проходит мероприятие. Или, Ынхо, радость моя, не станешь шубку снимать? В ней и на фуршете останешься, и танцевать будешь, – улыбнулся Юнги, беря омегу за руку. Ян заалел щеками, ладонь вырвал, стиснул в кулачок, глянул не раздраженно даже, но со всем холодным презрением, какое только смог вложить во взгляд. И Юнги не просто расстроился, у него на душе так безнадежно-мрачно, так невозможно-пусто стало, будто одним этим взглядом Ынхо выжег все теплое, доброе, важное, что было между альфой и омегой. Или это только у Юнги было? Только для него одного важно? Альфа ведь не жмот, в самом деле. И не отказывает в действительно нужных и важных вещах, даже если это недешево. И балует своего омегу не только значимыми покупками, но регулярно милыми сюрпризами и подарочками. Неужели, Ынхо такой же, как и предыдущий парень Юнги Ёнкей. Тому поначалу ничего не надо было, кроме нежности, тепла, внимания. И они много гуляли, просто гуляли в парках городских, у Хангана, в каком-нибудь старинном уютном райончике столичном. И были бесконечные, интересные двоим разговоры. И букет цветов Ёнкея приводил в неописуемую радость, и посиделки в уютной кондитерской приравнивались к походу в фешенебельный ресторан. А уж колечко с крохотным бриллиантом и вовсе вызвало море счастливых слез и тысячу слов благодарности. Но потом все изменилось. У омеги спустя три месяца прошла скромность, у Юнги через пять – влюбленность. И Ёнкей. Был ли омега до встречи с Мином, в самом деле, таким экономным и непритязательным, но быстренько от этих качеств избавился? Или осуществлял нехитрый план по охмурению и завоеванию небедного альфы? Да кто ж его знает. Сам Ёнкей, утирая слезы тонкими, в дорогих колечках-подарках пальчиками, утверждал, что это Юнги приучил его к хорошему, а теперь бессовестно бросает. На что альфа, впрочем, довольно беззлобно, хоть и прямолинейно, парировал, что Ёнкей давно уже встречается не с ним, а с его кредитной карточкой, и если бы альфа, а не сумма его банковского счета, получал в последние месяцы столько же внимания, то омега не утирал бы сейчас слезы. Одновременно искренние – по кредитке альфы, что так спонтанно, в момент, уплыла из его нежных пальчиков, и фальшивые – о своей безответной, всепоглощающей буквально любви к ее обладателю.  Юнги, которому от всепоглощающей омежьей любви никаких физических и эмоциональных радостей уже давно не перепадало, да, признаться, и не хотелось уже, искренне пожелал омеге новых счастливых отношений и большой взаимной любви. После чего отчалил. Ёнкей тоже, и очень искренне, но шепотом, запустил Юнги в спину пожелание тотального пожизненного нестояка, отсутствия семьи и дома престарелых в зрелом возрасте. И чтобы стакан воды ему даже там подать было некому. Юнги, к счастью, пожелания Ёнкея не услышал. А вот плач омеги еще не один день звучал в его ушах. И совесть мучила. Мало ли? Приучил на свою голову неискушенного экономного парня, скромного администратора тренажерного зала, в который ходил несколько лет, ко всяким благам и жизни не по средствам. Глядишь, тот глупостей каких наделает, не в силах принять возвращение к прежней экономной жизни. Через месяц примерно Юнги вздохнул с облегчением, но не без удивления, когда в крупном торговом центре в паре метров от себя увидел счастливо щебечущего, сияющего Ёнкея и его новую всепоглощающую любовь – альфу лет на двадцать старше, килограмм на сто больше омеги и сантиметров на пять ниже. Лысого, безусого, с тонкой, сильно удлиненной бородкой, глянув на которую, Юнги вспомнил что-то из зарубежного фольклора, про то, что любовь зла… На безымянных пальцах обоих сияли внушительных размеров помолвочные кольца. Пара направлялась в сторону дорогущего бутика нижнего белья для омег. При этом альфа-жених то полировал ладонью затянутые в черные скинни ягодицы Ёнкея, то губами тянулся к его губам, целуя развязно. Омега алел щеками, подставлял попу и губы, обнимал за плечи. А Юнги смотрел на пару, морща нос, представляя на месте альфы огромный пухлый кошелек. А потом и себя, и тоже в виде кошелька. Или кредитной карточки. Словом, в образе той ценности, коей он истинно являлся для этого омеги. Проницательный Юнги пожелал теперь большого семейного счастья спутнику Ёнкея, а сам отправился в расположенный по соседству с бельевым бутиком ювелирный. У него как раз набирал обороты новый роман с очень красивым омегой. Веселым, общительным, неглупым, интеллигентным преподавателем музыки Яном Ынхо. *** С Ынхо все так же, как с Ёнкеем, начиналось: никаких просьб, никаких пожеланий и на каждый крохотный знак внимания – радости, позитива, благодарности стократ больше. Ян внешне симпатичнее Ёнкея, и образован несравнимо лучше. И кулинар неплохой. Юнги сам на кухне как рыба в воде и объективно может оценить поварские таланты Яна. А еще Ынхо нежный и заботливый. И всегда беспокоится о Юнги, волнуется, когда у того на работе загруз или настроение неважное. И переживает очень, если альфа заболел, и окружает еще большим вниманием. И всегда готов выслушать, и посоветовать, если в состоянии дать совет. И в постели у них все прекрасно, омега темпераментный, горячий и обожает своего любовника, и не скупится на комплименты относительно его сексуальных талантов. Что касается материальной стороны их отношений... Да, аппетиты Ынхо несколько... а может, и в разы увеличились. Но Юнги ведь сам омегу балует непрестанно, потому что его хочется баловать. И Ян всякому подарку радуется, сияет и не знает, с какой стороны подойти к альфе, как благодарить. Он не может сделать ответный дорогой подарок, но старается порадовать Юнги какой-нибудь замысловатой вкусняхой собственного приготовления или массажем долгоиграющим приятно-расслабляющим: не зря когда-то заканчивал курсы в родном городе. И в постели альфу ублажает всячески. И в боулинг-клуб оплатил им с Юнги полдесятка посещений, хотя терпеть не может это развлечение. Но знает, что альфа шары катать обожает и не раз приглашал Ынхо сыграть с ним, говорил, что ему приятно будет научить пару паре приемов, а потом и посоревноваться. Но Ян все отмахивался, и вот согласился, чтобы так отблагодарить Юнги за квартиру, в Каннаме им для омеги снятую. И учеником Ян был прилежным, и играл с энтузиазмом, и восхищался искренне отточенными бросками и точными ударами, что демонстрировал Юнги. Потом, правда, своему мастеру по маникюру жаловался два часа кряду, что все ногтики попортил, подушечки пальцев едва ли не в кровь стер, вставляя пальцы в отверстия шаров. Да Юнги ведь не знал об этом. Юнги радовался искренне, что Ынхо благодарный такой и легко уступает собственным желаниям, а в этой ситуации нежеланию, чтобы сделать Мину приятное. И что омега будет теперь жить неподалеку, а Мин, весьма вероятно, через месяц, в День рождения Яна, сделает ему предложение и уже в свою, в их с мужем квартиру приведет. И вот он, День рождения. И помолвочное колечко лежит в кармане джинсов альфы. А омега стоит рядом в роскошной белой шубке, раздраженный, злой, хмурый, как туча грозовая. И, кажется, сейчас начнет громы и молнии метать. – Ынхо, – Юнги берет кулачок пары в руку, разминает нежно, пытаясь развести пальцы, – я ведь не отказываюсь купить тебе шубку. Просто давай подберем здесь же похожую, но не такую дорогую. Мы ведь машину тебе новую купили в прошлом ме… Кулаки так и остаются сомкнуты. Умный, веселый, понимающий, влюбленный омега выходит из себя, кричит, срывается на истерику: – Не такую дорогую, альфа Мин Юнги, сам носи! Не ожидал от тебя! Ты же обещал, ты слово дал, что купишь мне ее! Я так ждал, я рассчитывал! Я уже друзьям рассказал, что у меня шуба будет королевская! Ты мне весь день рождения испортил! Ты меня опозорил! Это низко! Лжец! Жлоб! Тебе, твоим словам жалкая вона цена. Это ты-то крутой бизнесмен? Тебе просто повезло быть сыночком богатых родителей, наследником большого состояния, но сам ты ни на что не способен. Даже подарок, который обещал, купить не можешь! Альфа стоит потрясенный, ошарашенный, глазами хлопает. – И я не ожидал, Ынхо. И подошедший с шубкой продавец, кажется, тоже. Он деликатно покашливает, смотрит чуть смущенно на альфу и омегу. Юнги находит в себе силы улыбнуться. Продавцу и своему парню. – Вот, господин Мин. Эта шубка очень похожа на ту, что сейчас на молодом человеке, но стоимость значительно более лояльная. Те же белоснежные лисицы, только выращенные в неволе. Мех по своим качествам, конечно, уступает тому, что у зверьков, которые в естественной среде жили, но все равно хорош. Шуба будет выглядеть отменно и через десять лет. – Ынхо, примеришь? Юнги касается белоснежного теплого меха, спрашивает холодно-спокойно, хотя внутри все горит от обиды и унижения, от несправедливых обвинений, от грубости и резкости омеги. От разочарования, охватившего все существо. Неужели, он опять ошибся, неужели был слеп? Неужели, нет ни любви, ни нежности, ни привязанности искренней, но все опять упирается в эти гребаные деньги?! И альфа для Ынхо не пара – возможность. Жить комфортно. – Нет, не надо, – Ынхо носом шмыгает, говорит в разы спокойнее и на Юнги смотрит с волнением, с тревогой, с раскаянием. – Господин Ян, давайте примерим все-таки, – предлагает продавец. – Тоже ручная работа и модель похожа. – Давай, Ынхо, – Юнги кивает. – Не лишай меня, пожалуйста, возможности все-таки сделать тебе подарок на День рождения. Подходит, помогает омеге облачиться в белоснежную шубку, шепчет в ушко с горечью. – Пусть это и дешёвка. Шуба садится идеально, и альфа, который в нюансах, одним специалистам известным, не разбирается, не видит никакой разницы между первой и второй. Ынхо – видит, точнее, чувствует, что эта шубка не такая воздушная и мех менее плотный, и не такой искристый. И фасон немного другой, хотя, несомненно, идет омеге. А из головы не идет вопрос: как он мог сорваться вот так и наорать на Юнги? Унизить при продавце, при секьюрити. Да неважно даже, что они слышали. Важно, что Юнги мог увидеть изнанку истинного отношения к нему омеги. И уйти, бросить. И чтобы не ушел вместе с кредиткой, Ынхо дома у Юнги в тот вечер истерил еще громче. Умолял простить, говорил, что во всем виновата приближающаяся течка и гормоны дурацкие, что он любит Юнги и жить без него не сможет, что ему ничего не надо и никогда больше он у альфы ничего не попросит. И Мин пожалел, не бросил, даже выслушав все оскорбления. И подарок все же сделал, пусть и на следующий день. Ту, вторую шубку, которая стоила в десять раз дешевле. Ынхо выгулял ее потом всего-то пару раз – роскошный белоснежный теплый мех, из-за которого сердце и душа альфы невольно холодом и недоверием наполнились. Мех, который не столько согревал тело Ынхо, сколько напоминал о тех словах, что Ян выплюнул в лицо Юнги. И от этого все леденело внутри. И омега Небо молил, чтобы Мин забыл их рано или поздно. А чтобы не напоминать лишний раз о них, шубку задвинул в дальний угол шкафа. И Юнги тоже постарался задвинуть эти непростые воспоминания в самый отдаленный угол памяти. Постарался поверить омеге. Дать ему шанс. И все-таки, все-таки… *** Небогатому провинциалу Яну Ынхо повезло несказанно в первый же месяц пребывания в столице встретить и обольстить респектабельного молодого альфу. Расположить его к себе настолько, пыль в глаза пустить так профессионально, что Юнги поверил: их с Ынхо симпатия обоюдна и растет с каждым днем, во что-то большее превращаясь. Учитель музыки Ынхо приехал в Сеул из маленького городка Тхэбэк вместе со своим коллегой Ким Тэхеном. Омеги закончили музыкальный колледж в родном городе и работали несколько лет по специальности в местных школах. Но жизнь в провинции, спокойная, однообразная, пресная, вдобавок там, где тебя каждая собака знает, не всем по душе. И омеги не были исключением. Жадные до новой обстановки, впечатлений, знакомств и заработной платы, которая в столице была значительно выше, парни решили уехать в Сеул. Изначально они знали друг друга шапочно. Ынхо был старше на два года, учился на последнем курсе колледжа, тогда как Тэхен только перешел на второй. Общаться начали несколько лет спустя: пересеклись совершенно случайно в тематическом молодежном чате Тхэбэка, в ветке по трудоустройству в Сеуле. Вакансии по их специальностям в столице Южной Кореи имелись, отправленные резюме работодатели приняли благосклонно, но в одиночку ехать в огромный мнгомиллионный город провинциальным мальчикам было некомфортно. К тому же аренду жилья менее накладно было оплачивать вместе. Поэтому Ынхо, едва увидев в чате сообщение о том, что молодой учитель музыки ищет спутника-омегу для переезда в Сеул и совместного съема квартиры, списался с Кимом. Они встретились несколько раз, перетерли нюансы переезда, нашли и арендовали на несколько месяцев небольшую квартирку в Сеуле. Особых симпатий друг у друга, пока решали вопросы с переездом, не вызвали, но и до аллергии было далеко. Им, главное, обосноваться в столице, на работе закрепиться, а там новая жизнь начнется. В том числе – Ынхо этого в первую очередь хотелось – удачно-личная. Тэхен об этой стороне вопроса пока не думал вообще, его прежде всего работа и ее перспективы интересовали. А найденная вакансия была очень привлекательна, особенно в свете того, что парень приехал из провинции. Год работы – и школа предоставляет учителю отдельную комнату в новом уютном общежитии, а также гарантирует поступление на заочное отделение музыкального факультета Пусанского университета искусств, сразу на третий курс. Устраивала Кима и зарплата, которая была в три раза выше той, что ему платили в школе Тхэбэка. Омега Тэхен, таким образом, ехал в Сеул работать и учиться. А еще попробовать на вкус жизнь мегаполиса и стать, если все сложится, ее частью. Омега Ынхо ехал в Сеул работать и устраивать личную жизнь, чтобы потом, по-возможности, не работать. А просто жить. Богато. И счастливо. Потому что если богато, то это непременно счастливо. Иначе разве возможно? Через месяц после знакомства Тэхен и Ынхо уже жили в Сеуле и преподавали музыку и мировую художественную культуру в столичных школах. А Ян приступил еще и к реализации плана по поиску респектабельного альфы, который взял бы омегу под свое теплейшее финансовое крыло. Для начала омега решил поискать счастья в ночном клубе «Burn», недавно открывшемся, но уже весьма популярном у золотой сеульской молодежи, в ряды которой мечтал влиться и сам Ян. Он предложил Тэхену отправиться в «Burn» вместе, и младший омега приглашение принял с большим энтузиазмом. Впрочем, в первый же вечер, после часа пребывания в клубе Тэ, оглушенный громкой музыкой, невероятным шумом и небывалым количеством посетителей, с не меньшим рвением решил сбежать отсюда в компании с начинающейся головной болью. Но тут зазвучал вдруг мелодичный, спокойный, прекрасный лирик-сингл «See you again» популярного корейского дуэта «Pair»: мелодичный спокойно-размеренный рэп альфы Agustа D и поп-лирика омеги JimMini. Микс обворожительной хрипотцы одного голоса и нежности другого. Тэхен знал и обожал эту композицию. Он дома, аккомпанируя себе на стареньком пианино, пел ее тоже. И папа с отцом неизменно приходили и с удовольствием слушали сына. И померанский шпиц Ентан, любимец всего семейства Ким, устраивался у ног молодого хозяина. Тэхен так давно не играл и не пел эту песню. И соскучился по ней. И по тем чудесным вечерам с милыми маленькими концертами, на которых единственными и самыми благодарными слушателями были любимые папа и отец. И так грустно стало без них, без крохотного, казалось, надоевшего Тхэбэка. Вокруг царило веселье, молодежь танцевала, развлекалась, шумела, смеялась. А Тэхен почувствовал, что загнется сейчас от тоски и одиночества. Он предупредил счастливо-возбужденного, сияющего улыбкой Ынхо, только что вернувшегося с танцпола, что чувствует себя неважно и уйдет совсем скоро. Ян, казалось, расстроился. Спросил заботливо, что случилось и чем помочь может. Ким искренне признался, что не готов был ни к шуму, ни к многолюдству клуба. «Вот деревня, провинция темная, тихая», – хмыкнул про себя Ян, обняв при этом за плечи омегу. – Вызвать такси? – Я сам доберусь до дома, Ынхо, – и тут зазвучала «See you again», – вот только песню эту дослушаю. Тэхен устало прикорнул на удобном стуле, смежил веки. Так и замер, и беззвучно заплакал. А когда открыл глаза, увидел рядом альфу. Высокого, крепкого, черноволосого и черноглазого. И очень-очень симпатичного. Он улыбнулся совершенно очаровательно, забавно захлопал глазами и застенчиво, робко выдал: – Я был бы рад, если бы вы согласились потанцевать со мной. Очень люблю эту композицию. Она, знаете… – шмыгнул носом, засмущался еще больше, – такая же прекрасная, как и вы. Тэхен оглянулся, не вполне уверенный, что именно к нему обращается обаятельный альфа, но тот, нижнюю губу покусывая, смотрел выжидающе на Тэ. Ким перевел взгляд на Ынхо, который глянул на него, кажется, с напряженной улыбкой, а потом подал руку другому альфе, тоже отлично сложенному, но не столь высокому и крепкому, как тот, что ждал ответа от Тэхена. Двое направились в сторону танцпола, пока Тэ молча сидел с полуоткрытым ртом и смотрел недоверчиво на стоящего перед ним со все еще протянутой рукой молодого мужчину. – Это мой близкий друг Юнги, – пояснил альфа. – Он вашего друга пригласил. А я… Мне, наверное, повезло меньше, чем хену. Опустил голову и плечи, и совсем уже собирался отойти, когда омега отмер: – Меня зовут Тэхен, я с удовольствием потанцую с вами. Тоже очень люблю этот сингл, – потом прервался резко, добавил едва-едва слышно с улыбкой. – Зайка. Слух у «Зайки» оказался поистине заячий. – Вообще-то, я Чонгук, – засиял и плечи расправил, – но родители и хены меня именно так называют. – Это ведь все из-за зубов передних, – уточнил очаровательно-непосредственно, нимало не смущаясь. – Они немного выступают вперед, можно было брекеты поставить, но мне и так нормально. – Ага, и так нормально, вам идет, у вас чудесная улыбка. А зубы, да я не заметил, вообще-то... Они вышли на танцпол, когда половина композиции уже прозвучала. Альфа осторожно положил руку на спину Тэхену, второй обхватил его ладонь. А Тэ свою свободную на альфьем плече устроил. – Как вам «Burn», Тэхен-щи? Мы с друзьями считаем, что это один из лучших ночных клубов Сеула. Тэхен, который не мог признать, что Чонгук понравился ему очень, в своем богатом омежьем воображении построил уже легкомысленно парочку-другую чудесных воздушных замков, где симпатичному альфе была уготована роль его парня. Но теперь, услышав вопрос, спросил себя, с чего вдруг ему такие бредовые идеи пришли в голову. Чонгук-щи, по всей вероятности, представитель той самой золотой молодежи, беспечно-обеспеченный, прожигающий деньги отца и папы, омег меняющий как перчатки, знающий себе цену, а точнее, многократно ее завышающий. Возможно, он студент-старшекурсник, который в универе появляется только во время сессий, да и их сдает опять-таки благодаря родителям: те отстегивают, кому надо, вот деточку и держат в вузе. А Тэхен обычный омега, и альфа ему нужен обычный. Ну, не совсем обычный, но точно не мажор какой-нибудь, как вот этот Чонгук. А любящий, нежный, чуткий, понимающий. И умный, и чтобы мужа и детей мог обеспечить. Тэхену золотые горы не нужны, но достаток в семье очень даже. И он сам готов трудиться для этого. И работает много, и любые часы дополнительные берет в школе, и на замены выходит. Он корейскую литературу прекрасно знает, и дважды уже проводил урок вместо старенького заболевшего коллеги. «Небо, о какой семье я вообще говорю сейчас!» – выныривает из размышлений, пока Чонгук смотрит внимательно, ожидая, что скажет так понравившийся ему омега. А Тэхен думает, что ответит сейчас честно и домой пойдет. Потому что головная боль не прошла, замки, к счастью, растворились в воздухе так же быстро, как и выросли, и пришло понимание того, что не в ночных клубах Тэхен будет искать себе пару, а в театрах, на выставках, на квестах интеллектуальных. Молодой коллега рассказывал о таких. И о том, что там народу собирается тьма. – Здесь красиво, Чонгук-щи. И весело, и напитки, и еда вкусные, и развлекательная программа интересная, и дансеры отличные. Но я, видите ли, только месяц назад из глухой провинции приехал и не привык еще к такому шуму и многолюдству. Если вы, столичный житель, конечно, понимаете, о чем я. Так что сравнивать мне, сами понимаете, не с чем. «Burn» – первое подобное заведение, в которое я пришел. И оказался не готов. Это не для провинциала. Думаю, что позже привыкну к такой атмосфере. А вообще, я домой собирался, но услышал «See you again» и решил задержаться, пока она звучит. Сингл заканчивается, Тэхен снимает руку с плеча Чонгука, а тот убирает ладонь с его спины. Омега ждет, что пальцы, сжимающие его ладонь, разомкнутся, и золотой альфа, услышавший такое признание от забитого провинциального омеги, уйдет, возможно, не попрощавшись даже. Но Чон Чонгук по-прежнему не спешит размыкать ладонь, а когда омега пытается аккуратно высвободить пальцы, сжимает их чуть сильнее. – Я провожу до столика, – смотрит, моргая, и движения пушистых длинных ресниц похожи на взмахи крыльев крохотной нежной птички. И тут же с едва заметным нажимом в голосе, с тщательно, но не слишком успешно скрываемым нетерпением, неготовностью услышать отказ. – А если вы домой собираетесь, то и до дома тоже. Не возражаете... Птички, реснички, робость даже, но альфа – альфа и есть. И в блестящих, черных, как провинциальная ночь, глазах, вместе с симпатией тоже – нетерпение и нежелание услышать отказ. И "не возражаете" отнюдь не вопросом звучит, а, пусть мягко, констатацией. Омега молчит некоторое время и... кивает. Потому что альфа понравился и признание Тэхена не оттолкнуло его нисколько. Как и что дальше будет, совершенно неизвестно, но пока двое направляются к столу омег, и Чонгук по-прежнему сжимает пальцы спутника, но теперь, увидев желанный для него кивок, мягко, осторожно, нежно. И, чуть опустив голову, чтобы незаметно было, смотрит с восхищением на омегу, вдыхает беззвучно легчайший аромат ночной фиалки и своим гранатом, сочным, свежим, кисло-сладким, постреливает сдержанно. Переводит взгляд на столик омег, за которым стоит уже не два, а четыре стула, и Юнги, кивая и улыбаясь, слушает внимательно спутника Тэхена. Этот омега, вне всякого, очень хорош собой. Но он для Чонгука – слишком. Слишком самоуверенный какой-то, что ли? Слишком яркий, веселый, раскованный. Впрочем, возможно, потому, что выпил немного больше, чем ему следовало: на столике стоит пустой фужер и еще один, на треть полный. Перед стулом Тэхена тоже бокал с коктейлем, едва тронутый, и почти пустой стакан сока. Четверть часа назад Чонгук, услышав громкий смех за одним из соседних столиков, обернулся, скользнул взглядом по хохочущему красивому омеге с бокалом в руках, а потом перевел взгляд на его спутника. И залип. Тэхен показался таким уютным, теплым, милым. И, как Чонгук, немного застенчивым. И растерянным вдобавок. И, кажется, даже был готов заплакать. И внутренний волк Гука, завывая горестно, заметался внутри, и сердце заметалось тоже, и очень захотелось защитить того, кого увидел лишь пару мгновений назад, чьего имени не знал. И непонятно было, надо ли защищать и от кого. Но потребность имелась огромная. Тот второй омега, такой красивый, яркий, эффектный, себя сам защитит, если придется. А этот, что сидел поникший, грустный, маленький… Его бы на руки взять, как Гук взял когда-то рыдающего Юнги, и дать выплакаться, и утешить, сказать, что омега не один, и, если позволит только, альфа будет рядом. И поможет, и боль разделит. Гук, обалдевая от переполнивших его совершенно неожиданно неожиданных же эмоций, наблюдал за Тэхеном некоторое время, молясь усиленно Небу Омегаверсному, чтобы медляк начался быстрее, и собираясь с духом, чтобы пригласить. И робел, и готовился к отказу. А Юнги, в свою очередь наблюдавший последние несколько минут за донсеном, бровь изогнул и выдал со смешком, впрочем, совершенно беззлобным: – Залипаешь, мелкий? – Угу, – и насупился, и губы поджал, и чуть кивнул в сторону соседнего столика. – Одобряю, – кивнул Юнги, глянув очередной раз в том же направлении. – Симпатичный. Оба симпатичные. Ты давай, свою любовь приглашай на танец, а я его спутника. Я правильно понял, что вон тот грустный маленький омега любовь и есть? А-то еще его приглашу… – Не вздумай даже, – Чонгук, всегда приветливый и мягкий, рыкнул в этот раз как никогда раздраженно-зло, и это не игра была. И Юнги подумал вдруг, что макне, у которого серьезных романов, как и романов вообще, было с мышиный хвост, запал сейчас всерьез и, возможно, надолго. Как и сам Мин, совершенно для себя неожиданно, попал в этот вечер под обаяние спутника гуковой, с первого взгляда, любви. Мин вообще-то просто за компанию подошел с мелким, планировал станцевать разок с симпатичным омегой, но полтора часа спустя две свежеобразовавшиеся пары отправились на такси к дому Тэхена и Ынхо. Альфы проводили омег, пригласили на первые свидания, получили согласие и отбыли. Чрезвычайно довольные внутри, но внешне более сдержанные: не в первые же часы трубить омегам о своей к ним большой симпатии. Гордость там альфья и все такое. Успеют еще. А Тэхен не думал о гордости. Своей и чонгуковой. Омега, который умирал недавно от нахлынувшей вдруг ледяной тоски, согревался теперь, ловя на себе теплый восхищенный взгляд, вдыхая усилившийся альфий феромон, с удивлением замечая, как отпускает, уходит мучившая его головная и душевная боль. И в машине, чувствуя вновь осторожные ненавязчивые прикосновения горячих пальцев к своим прохладным и тепло крепкого тела рядом, снова мечтал о чем-то прекрасно-светлом и строил замки, которые поплотнее воздуха были. А дома смотрел на Ынхо подернутым дымкой взглядом и отвечал невпопад на вопросы, главным образом Чон Чонгука касающиеся. Чонгука, в котором Тэхен ошибся. И это была его лучшая ошибка. Ну, если все, что он узнал об альфе за короткое время, которое они провели в «Burn» за разговорами, было правдой. Чонгук – не бесполезная голубая кровь, отца-папенькин сынок. У него универ с отличием заочно. И работа интересная, дизайнер в архитектурном бюро своего друга, Мин Юнги. И не такой уж он завсегдатай ночных клубов, но не без этого. А почему нет: молодой привлекательный альфа, сердце которого свободно от всяких отношений амурных. И это сейчас он отрывается в клубе, но в офисе при необходимости сутками над проектами корпит, доводя все до совершенства. Потому что перфекционист, каких свет не видел. И вот недавно очень сложный проект закрыл, и заказчик до потолка прыгал, и поэтому начальство подумывает поднять золотому дизайнеру зарплату. И все эти слова и оценки Тэхен не от Чонгука слышит. Это Юнги-щи, хен, коллега и руководитель, сыплет щедро фактами – «Это именно факты, Тэхен, не комплименты» – пока Чонгук сидит с видом несколько смущенным, но и очень довольным. И сияет зайкиной улыбкой, когда видит обращенный на него уважительно-одобрительный взгляд омеги, этой фиалки нежной, что горсть своих лепестков бросила в душу Чонгука. И там тоже сейчас распускаются цветы и надежды. Тэхен перетирает события чудесного вечера, от которого он и близко не ожидал ничего подобного, слышит, как из-под воды, голос Ынхо. Отвечает кое-как, желает спокойной ночи и даже в душ не идет, только левую руку моет. А потом ложится в кровать, аккуратным носом в ладошку, что едва-едва пахнет гранатом, утыкается и засыпает мгновенно. И, прижимая к носу теплую, едва источающую аромат ночной фиалки ладонь, умирая от нежности, проваливается в сон на своей огромной кровати альфа Чон Чонгук. Ынхо же в царство сновидений отправиться не может долго, и все повторяет беззвучно то расстроенно, то раздраженно, то зло: «Свалил бы ты, Тэхени, на пару минут раньше, так, может, этот роскошный альфа меня пригласил на танец и на свидание завтра. Ладно! Юнги в смысле внешности не в моем совершенно вкусе, но как человек к себе располагает: неглуп, небеден, нежаден – оплатил все наши напитки, да еще сколько вкуснях заказал. И одет стильно, и часики от Cartier на запястье. Выглядят скромно, но дурных денег стоят. И бизнес у него свой, а Чонгук, хоть и друг его близкий, но, как оказалось, подчиненный. С начальником роман крутить все-таки круче. И, кажется, что-то, в самом деле, закрутится. Ынхо альфе Мин Юнги определенно понравился. Это и во взгляде читалось, и в улыбке. И пару элегантных комплиментов отвесил ему альфа. И вот – Ян смотрит на прикроватный столик, где в вазе стоит длинноногая кремовая роза – даже цветок подарил, выходя из клуба. Есть там холодильник крошечный, в котором цветы на продажу стоят. Ладно, отдаваться накрайняк с закрытыми глазами можно, и имбирь вдыхать. Вот, кстати: если к внешности альфы у Ынхо претензии имеются, то природный аромат Юнги, сложный, многогранный, изысканный, совершенно во вкусе омеги. Теплый, но свежий, чуть пряный, но не без нотки цитруса, есть в нем и горчинка приятная, и сладковатые цветочные атомы». Что же, Ынхо будет встречаться с этим альфой, если альфа после первого свидания решит встречаться с омегой. И если Юнги по-прежнему будет также мил и нежаден, то омега научится терпеть его подле себя. И в комфорте, с комфортом искать того, к кому потянутся душа и сердце. *** Ынхо проспал свидание, а его нынешний кавалер терпеть не может ждать. Минджун вообще альфа нетерпеливый и несдержанный. И обо всем, что не нравится, даже о мелочи мелкой, молчать не будет. Касается ли то внешности Яна, его одежды, поступков, эмоций, слов. Альфа все выплеснет, выскажет резко, а то и оскорбительно. И не станет считаться ни с чувствами, ни с настроением, ни с желаниями Ынхо. Во всяком случае, если они идут в разрез с его собственными. Но у омеги просто нет выбора. Точнее, альтернативу он на крайний случай оставляет. Если совсем невыносимо станет с Минджуном, хотя куда уж больше, омега вернется на работу в школу. Правда, в Новогоднюю ночь, которую Ян провел в одиночестве в одном из сеульских ресторанов, он познакомился, потанцевал и поговорил немного с молодым, достаточно привлекательным альфой, который в компании друзей отмечал праздник. Минджун отмечал тоже, в компании бывшего мужа, детей и внуков. У них традиция имелась незыблемая: хоть они и в разводе с супругом были почти пять лет, Новый год непременно встречали вместе. Хотя изначально альфа все-таки в эту ночь планировал с Ынхо быть, и даже столик заказал в ресторане, но в час набрал Яна, попросил не волноваться и сообщил безапеляционно, как впрочем всегда, что первое января проведет с родными. Праздник все-таки семейный, а у него трое детей и внуков пятеро. И все они его остаться просят. – Ынхо, мы с тобой в ресторане посидим завтра, – не сказал, констатировал. – Отдохни, как следует. Деньги тебе на карточку я только что закинул, основные блюда были оплачены раньше, но вдруг захочешь чего-то еще. И да, веди себя прилично, деточка. Альфа отрубился, омега проверил баланс. Сумма на счету была такая, что хватило бы на бутылку шампанского и чашку кофе. И если Ынхо в самом деле хотел сейчас чего-то, так это послать альфу на хуй. В принципе, у него, благодаря бывшему парню, квартира была оплачена еще на три месяца вперед, но вот живых денег осталось немного. Он быстро спустил в казино те, которые перевел ему на карту после расставания Юнги, а потом отнес в ломбард несколько драгоценных украшений, подаренных Мином. Начал просматривать вакансии учителя музыки и подумывал уже, как продать выгодно единственную оставшуюся у него дорогую вещь, белоснежную лисью шубу, которую Ян надел от силы пару раз. Если бы не она, если бы не эта омежья истерика, которая на одном только гоноре дурацком была замешана, может, все хорошо было бы у них с Юнги. Альфой, который красотой не блистал, но был нежен, терпелив, внимателен, заботлив. А недовольство свое, раздражение всегда облекал в холодную сдержанность, отстраненность, но не грубость. И не унижал никогда Ынхо, даже если тот был откровенно неправ и вел себя вызывающе или резко. И конечно, Юнги был щедр. И конечно, Юнги никогда не бросил бы омегу одного в новогоднюю ночь. Альфа и прошлую предлагал провести омеге в Тэгу, да Ян сам отказался. Остался в Сеуле, с Чонгуком, Тэхеном и Хоби в ресторане отрывался. А Минджуну было пофиг, что омега в такой праздник один будет. И щедростью альфа не отличался, хотя и без подарков не обходилось. И на Чеджу они слетали недавно, и в рестораны наведывались часто, и в театре на самых крутых местах сидели неизменно. Но выбор, начиная от того, куда пойдут нынче вечером и заканчивая тем, будет ли у них сегодня секс, альфа неизменно оставлял за собой. А еще Ынхо за каждую потраченную вону приходилось отчитываться и едва ли не чеки предоставлять Минджуну. Но хоть так. К тому же альфа хоть и не молод уже – отличный любовник. Неутомимый, страстный. И вот уж где не скупой. Берет по-максимуму, но и отдает не меньше. Тут у них абсолютная гармония и удовольствия на несколько презервативов за ночь. И это здорово, конечно. Но нежности, страсти, чуткости, гармонии, огня не только в постели хочется. А вне ее – все не так здорово. Сидя в новогоднюю ночь в одиночестве в ресторане, Ян вспомнил слова своего приятеля Манхи, который замуж вышел по расчёту, а потом привязался к мужу, прикипел, и вот забеременел от него месяц назад. Может, и Ынхо смог бы так с Юнги? Ну да что уж теперь. А Мин ведь сегодня тоже один, точнее, с отцом в Тэгу. Появился ли у него кто-нибудь? Может, с мальчишкой-гардеробщиком роман закрутил все же? Может, рад и счастлив был, что тот разговор Ынхо с Манхи услышал. И сейчас с этой шлюхой из ночного клуба трахается! Ынхо телефон в руках крутит, раздумывая, не позвонить ли Юнги. Повод более чем уместный: поздравить с Новым годом. Ну а что такого? Расстались они мирно, без скандалов. И Мин все равно свободен сейчас. Сидят, наверное, с отцом, коньяк смакуют. А если? А вдруг? Новый год, новая жизнь. Волшебная ночь. Почему не дать себе шанс начать все заново. С Юнги? Да! Вот да! Звонок. Второй, третий. Бесполезно. Ынхо отпивает из бокала большой глоток шампанского, которое разум замутняет, но веселья не добавляет нисколько. А ему как раз хочется главные горькие неудачи прошлого года сладким залить. И хвосты этих неудач – грозящее безденежье и новый, так себе, роман тоже. Но даже они не кажутся сейчас такими безнадежно-тоскливыми, тяжелыми, как одиночество этой ночи, которое еще хуже и горше, чем компания занудного Минджуна. В половине первого Ынхо поднимается из-за стола, неуверенной шаркающей походкой направляется к выходу. Тяжело на сердце, тяжело на душе и в голове, и в теле тяжесть. И его Новогодняя ночь – мрак и тяжесть тоже. «Как встретишь, так и проведешь», – шепчет тоскливо. Рухнув на постель в маленькой неуютной квартирке, в тяжелый беспокойный сон погружается. Просыпается от звонка мобильного, выслушивает гневную тираду Минджуна о том, что первое января к концу подходит и альфа звонил ему тысячу раз. И ждет его завтра вечером в «Starlit». Ынхо опаздывает к назначенному времени безбожно. Тридцать минут, которые прождал его Минджун, обернутся часовой лекцией о неуважении, непунктуальности, расхлябанности, наплевательском отношении… У его альфы в запасе занудных лекций по любому поводу на сто часов. Ынхо на пределе уже. Иногда, кажется, ни деньги не нужны, ни развлечения, ни подарки скромные и не очень, ни секс, фееричный, нескромно-прекрасный. Он влетает в зал, даже не сняв роскошную, легкую, невозможного градуса белизны шубку, которая сидит на нем отлично. Чуть запыхавшийся, с нежным розовым румянцем, что положил ему на щеки январский морозец, с растрепанными светлыми волосами, губами алыми, от досады и волнения искусанными, и источающий аромат белых лилий, сладкий, неяркий, притушенный холодком, омега выглядит изумительно и бомбически пахнет. И Минджун, который не стал дожидаться Ынхо, и выпил, и закусил основательно, смотрит на пару с восхищением. Он впервые видит омегу в прекрасной белоснежной шубе, мягкой, теплой, сияющей даже в неярком свете гирлянд и подсветке данспола. И представляет в момент, как сорвет с Ынхо этот мех чудесный, и все вообще сорвет, а потом шубу бросит на паркет и омегу обнаженного уложит на нее, и на полу, на теплом, мягком нежном, будет ласкать и брать его. Жестко, страстно, резко. Как они оба любят. Желание вспыхивает, бурлит, как в котле кипящем. И феромоны мускуса и кожи сплетаются в плотное тяжелое облако. И омегу окружают, но тот, всегда такой чувствительный к аромату Минджуна, не ощущает, кажется, ничего. Смотрит неотрывно на танцпол, на пару, что там находится. Альфа и омега танцуют поначалу, друг к другу прижавшись, а потом омега отстраняется, один двигается совсем недолго – неторопливо, чувственно, плавно, грациозно. Невесомо, дразняще касается своей шеи и груди. А потом снова вместе и рядом с альфой. И свет загорается, и Ынхо понимает, что не ошибся: он Юнги узнал сразу, а вот относительно спутника альфы сомневался. И зря! Все та же маленькая гардеробная сучка! Двое выглядят сейчас абсолютно счастливыми, и это счастье ядом лютой зависти затекает Яну в легкие, и по всему телу ядовитой змеей ползет-извивается. И омега разумом понимает, что этот маленький ублюдок ни в чем не виноват перед ним, и Юнги не виноват, но эмоции перекрывают все здравое. «Ненавижу! – шипит беззвучно, кулаки сжимая. – Это ты забрал его, дрянь, ты увел, отбил, присвоил. Все из-за тебя. Ничего, рано или поздно ответишь. Оба ответите!» И смотрит в спину омеге с яростью и злым отчаянием. И, видя, что парень оборачивается в его сторону, кидает Минджуну короткое: – Я не очень хорошо чувствую себя, поэтому домой поеду. Направляется к выходу, утопая в клокочущих, бурлящих, мятущихся мыслях. В иррациональной ненависти, в зависти черной. А следом торопится заведенный по-иному Минджун, которого желание омеги уйти домой очень даже устраивает. Он возьмет свою пару совсем скоро, и это все, чего альфа хочет и о чем способен сейчас думать. *** Юнги вздрагивает: он Ынхо не видел ни разу с тех пор, как распрощался с ним у себя дома. И теперь вспоминает слова, что тот бросил ему напоследок: – К гардеробщику этому побежишь утешаться? Что же: Юнги, действительно, пришел к Чимину. Не утешаться, нет. Альфе, напротив, все чаще кажется – чтобы утешить омегу, чтобы просто быть вместе. И быть счастливыми.  А Ынхо? У него обижаться на Юнги нет никаких оснований. Мин после того откровения омеги, для его ушей не предназначенного, имел полное право строить личную жизнь с кем и как считает нужным. И все-таки не хотелось бы почему-то, чтобы Ян знал сейчас: Юнги и Чимин вместе. Мин и сам объяснить это желание не может толком. Он свое хрупкое счастье ото всех бережет пока, даже от друзей. А уж от разобиженного экс-омеги и подавно сохранить хотел бы. Ян, конечно, никакой угрозы для их с Чимином отношений не представляет. И вот, заглянув в ресторан, уходит сразу вместе со своим спутником. А ушел бы, если бы не увидел на танцполе бывшего парня и его омегу? «И это ведь взгляд Ынхо Чимин на себе почувствовал. Ну взгляд и взгляд, что нам от него!» Юнги гонит неприятные мысли, отстраняется от Чимина: – Согрелся, душа моя? – Согрелся, – вздыхает и улыбается тепло. – Тогда вернемся за столик, у нас десерт еще заказан. – Пару минут, хен. Давай елочкой полюбуемся. Она такая красивая! Сколько мы тут сидим –хотел ее вблизи рассмотреть. Оба направляются к нарядному деревцу, источающему чудесный смолисто-хвойный аромат. И Чимин разглядывает елочку с восхищением, сияет, будто не молодой мужчина, но мальчик маленький. И Юнги смотрит с улыбкой на донсена, наслаждается его искренней, чистой, детской какой-то радостью. Но тут же дурацкий вопрос на ум приходит: не слишком ли Чимин радуется? Будто в его детстве было мало хорошего, мало добра, чудес обыкновенных. Праздников. «Ну что за ерунда лезет в голову, – вновь сердится на себя. – Просто в Новый год мы все детьми становимся немного». Переводит взгляд на елочку, смотрит в самый низ, где лапки особенно густые. – Ох! В этом коротком восклицании – удивление, и много радости, и немного боли. Юнги, на корточки присев, тянет руку к стволу ближе. И вот у него в руке… Омега замирает, ладонь с покалеченным пальцем ко рту подносит и болезненный стон сдержать не может, и улыбка сходит с лица, и радость из глаз улетает. А альфа держит на ладони паровозик синего хрупкого стекла, крыша и труба которого украшены густой серебристой пылью. Касается осторожно, разглядывает внимательно, даже к носу подносит, нюхает. – Чимин, посмотри, – протягивает омеге игрушку, замечая, что тот и так взгляда не сводит с нее. И такая у омеги при этом мука на лице, и глаза блестят от слез. – Что такое, Чимини, радость моя? Омега горбинку на носу потирает, отвечает сдавленно, глухо: – Все хорошо. Красивый паровозик, – пытается улыбаться, хотя губы дрожат и слезы висят на ресницах. – Не обращай внимания, хен. Это просто воспоминания детские. – Плохие? Тяжелые? Ну не может иначе быть. – Разные, Юнги. Они ведь у всех разные. Скажи лучше: ты вскрикнул, заметив паровозик. Почему? Ты, может, видел такой раньше? – А ты, Чимин? Альфа подходит и обнимает снова, чувствуя, как подрагивает всем телом омега, как старается сдержать слезы, как отстраняется неохотно. – Я расскажу тоже, Юнги. Сейчас… Или потом… Альфа не настаивает: прошлое Чимина только ему принадлежит, и если омега не готов пока пускать туда Юнги, это его право. Намного важнее, чтобы в настоящем и будущем никаких недомолвок, неискренности и вранья не было. И нет, кажется. И для Юнги нет ничего важнее. А сейчас альфа делится с омегой: – В точности такой же паровозик хранится у нас дома в Тэгу. Это моя любимая елочная игрушка и память о папе. Она ему и принадлежала. Сколько лет я вешал на елочку паровозик, но никогда не спрашивал у родителей, откуда он в нашей семье появился. Историю игрушки папа рассказал мне за несколько часов до смерти. Ему шесть было, когда он получил паровозик, – Юнги улыбнулся, – от влюбленного в него маленького альфочки, с которым в детский сад ходил. Когда папы не стало, мы вынесли елку, убрали игрушки, – альфа опустил голову, сжался всем телом, пальцы поднес к щекам, смахивая неожиданную упрямую влагу, – но в первую новогоднюю ночь без папы его паровозик был с нами. И папа был. Ну, как был… Юнги замолчал и стоял с опущенными плечами, глазами в пол уставившись. Альфы ведь не плачут. Взрослые, сильные альфы не плачут. А омега подходит, и ладони осторожно на бледные мокрые щеки кладет. И поднимает голову Юнги. И с его ресниц, со щек снимает слезы, и обнимает, и гладит по спине, по волосам, и нежно, ласково, но голосом влажным, чуть рваным, хриплым: – Все хорошо, Юнги, все хорошо… И перед Чимином не мужчина сейчас, но мальчик, который очень нуждается в утешении, поддержке, защите. А омега будто на себя смотрит. Ему тоже отчаянно нужно было то и другое, и третье. И папа старался, как мог, дать, но, хрупкий, слабый, тонкий, и сам нуждался в защите. И Чимин учился быть сильным. Больше морально. А физически – так, на инстинктах да эмоциях. Но когда то и другое искрилось, маленький внутренний волк пробуждался, и внутренняя ярость превращалась во внешнюю силу. И Чимин, как мог, давал отпор. И тоже хотел – силы рядом. Защиты. Тепла. Мудрости. А сила была. Только безумная, злая, пьяная. И сильная рука в новогоднюю ночь пыталась отобрать елочное украшение любимое, хрупкий паровозик синего стекла. И Чимин был сильным, сопротивлялся, не отдавал. Кричал себе безрассудно, глупо, наивно, что и семью, и счастье родителей, и собственное защитит тогда тоже, спасет от гибели. Но монстр ладонью огромной сжал омежью с игрушкой. И часть осколков осталась в руке, в кожу впиваясь, часть на ковер упала. Паровозик погиб, и счастье погибло. Для Чимина видеть сейчас игрушку – боль, тяжелые воспоминания прошлого. А для Юнги – теплые. И счастливые, хоть и не без грусти. И все меняется теперь. Юнги улыбается, Чимин – скупо плачет. И теперь уже альфа утешает, не зная по-прежнему причину слез. И прижимает крепко, и по голове гладит. – Чимини, что не так? Это мой рассказ расстроил тебя? Эти слезы мои дурацкие из-за обычной игрушки? Прости, пожалуйста. Не удержался, хотя должен был… Омега отстраняется, смотрит, слезы вытирая: – Ну что ты такое говоришь, Юнги? И должен был, и имел право! Неужели, думаешь, я посчитал бы тебя слабаком из-за того, что ты плакал? Для меня это лишний показатель твоей искренности, искренней любви к самым близким людям, и очередное доказательство тому, какие они славные. А я… Просто у меня в детстве… – прерывается резко, снова вздыхает тяжело, раздумывает, – была такая же елочная игрушка. И тоже самая любимая. Только моему шестилетнему отцу подарил ее в новогоднюю ночь маленький омега… – Правда?! – Юнги глаза широко открывает, а потом сияет, говорит торопливо. – Вот это совпадение! Ну как такое возможно?! Задумывается, сияет и очень воодушевленно: – Чимина, а давай на следующий Новый год оба паровозика повесим на одну елочку. У тебя или у меня. А может, – невольно, неконтролируемо с губ срывается, – у нас? Омега головой качает отрицательно, но говорит при этом: – Да, я хотел бы. У тебя. Или у меня. Но это невозможно. Мой паровозик разбился. Его разбили… – и едва-едва слышно, с тихими редкими слезами. – Он все тогда разбил, снова разбил все. Потом голову вскидывает резко, на альфу смотрит и выпаливает себе вопреки, с вызовом горько-злым, непонятным: – Я бы хотел забыть, но не получится. Так уж сложилось, что эта игрушка милая не с одними хорошими воспоминаниями для меня связана. – Поделишься? – альфа уверен в том, каким ответ будет, так и выходит. – Когда-нибудь позже. Непременно. – Хорошо, Чимина, – протягивает ему паровозик. – Повесишь его обратно? Омега головой качает отрицательно и, видя, что Юнги расстроился: – Но может быть когда-нибудь я повешу на елочку хотя бы твой. На нашу елочку, Юнги, если у нас будет все-таки своя история. И губы пухлые, от слез влажные, тянутся к влажным альфьим, и Юнги замирает, дышать перестает, когда они касаются, едва-едва пощипывая, его уста. На улице холодно и снежно, и Ханган покрыт тонким слоем льдом. И Юнги в эти месяцы казалось иногда, что и душа, и сердце Чимина тоже. И им больно и холодно там, подо льдом, и они пытаются пробить изнутри эту корку, но не могут. Не хватает сил. Потому что не хватает веры. А сейчас лед трещит, ломается. И Чимин оттаивает, наконец. Отталкивается от чего-то, что было в прошлом, и прошлое отталкивает. И обхватывает протянутую ладонь без всяких колебаний. И двое, теперь улыбаясь другу другу, молча идут к столику...