О!ШUБКА

Чимин и Юнги заканчивают осмотр новой экспозиции в Сеульском музее современного искусства. День влюбленных скоро и здесь по такому случаю проходит большая тематическая выставка картин молодых корейских художников. Инициатором культурного похода альфы и омеги в который раз стал Намджун. С его легкой руки парни уже с полдесятка интересных выставок посетили и вот теперь наслаждаются «Одой любви». – Придумали же название, – смеется альфа. – Вроде и простое, но, как по мне, одновременно какое-то уж слишком пафосное. – А мне нравится, – омега улыбается, обхватывает пальцы Юнги своими, сжимая мягко. – Красивое и романтичное. Для Дня влюбленных просто идеально подходит. Так ведь и картины все так или иначе о любви. Они покидают последнюю локацию, Юнги смотрит лукаво, брови вверх уводит и сияет улыбкой своей необычной, что обнажает небольшие, идеально ровные зубы и тонкую полоску нежно-розовых десен. – А тебя не смущает, Чимини, что мы закончили «Оду любви»? – Закончили просмотр выставки под таким названием, – поправляет омега, выходя на улицу. – Потому что в твоем варианте звучит, в самом деле, как-то пессимистично. Ты бы еще «нашу» добавил, и я, не исключено, залил все близлежащее пространство слезами... Замолкает резко, смотрит не без смущения на Юнги, закусывая губы. Альфа же улыбается и урчит очень довольно, и без намека на смущение. Они садятся в машину, и Юнги руку омеги захватывает, и впервые подушечки пальцев Чимина не просто целует, но нежнейше губами пощипывает и покусывает вновь и вновь, не в силах остановиться. И эта едва ощутимая нежность искорки чувственного удовольствия, легкие, мягкие, дразнящие, запускает по коже Чимина и в кровь отправляет их тоже. И нет сил, и нет никакого желания забрать руку, но сейчас, в этот момент, хочется просить еще и еще таких поцелуев, покусываний и касаний влажного языка к чувствительным участкам кожи. Омега замирает, закрывает глаза. Прислушивается к себе, ощущая отчетливо, как сердце ускоряет ход и кровь быстрее бежит по сосудам, и искры несет вниз. И, паха достигнув, они фейерверками маленькими взрываются, оседают теплом и разливаются тягучим, приятно-давящим удовольствием, от которого и до пика недалеко. До пика. Чимин знает теперь, каково это: идти к пику, бежать, лететь, взмывать. И достигать. Чимин узнал это, только когда Юнги повстречал. И то не сразу, нет. Во время того танца в ресторане и после него, когда, ощутив чей-то взгляд ледяной недобрый, он почувствовал себя вдруг маленьким беззащитным омежкой. И впервые в жизни рядом в такой момент оказался альфа, которому Чимин смог довериться своей душой покалеченной. И тот прижал не просто крепко – властно. И одновременно нежно. И феромоном укутал, и холод взгляда растопил теплом объятий, надежной крепостью горячих рук. И так хотелось подчиняться, когда притягивал, а потом прижимал. И омега подчинялся безропотно. И так приятно было снова, как и во время танца, ощущать напряженную силу мышц и усилившийся в разы жар кожи, и терпковато-свежее тепло природного аромата. И слышать голос, который не только утешал и успокаивал, но касался и гладил, и ласкал. И Чимин вдыхал свое, наливавшееся ароматом яблоко. И впервые в жизни так остро, ярко наливалось желанием тело. И впервые в жизни альфа был тому причиной. И пусть он недолго держал омегу в объятьях, но Чимин запомнил надолго то, что испытал в тот момент. И наступившей следом ночью, когда один остался, вспоминал. И ласкал себя, представляя, что это Юнги его ласкает. И кончал, выстанывая не высоко, но хрипло, протяжно, с отчаянным каким-то удовольствием, с надрывом имя альфы. Чимин в ту ночь, ему казалось, совершил немыслимое: Юнги тело свое доверил. Пусть и фантомно, пусть в охватившей неожиданно горячке желания. Чимин в ту ночь едва ли не впервые касался себя там. Касался себя так. И едва ли не впервые тело требовало этого настойчиво. И, получив разрядку желанную, остро-сладкую, уснул крепко. И все. И потом ничего не повторялось больше. Желание, получив желанное, успокоилось. Но месяц прошел, и оно вновь будоражит знакомо-приятно тело. Нет, нет, не думать об этом сейчас. Но позже. Над тем, что происходит с Чимином, когда Юнги рядом. Да и что тут думать: когда душа и сердце доверяют, тело тянется следом. И это хорошо. И это… Страшно! Страшно! Страшно! Страшно все вообще, что происходит впервые. Страшно обнажить перед альфой не только душу, но и тело. И если ментальное скрыть еще можно, то тело, каждый сантиметр, участочек каждый, и самый сокровенный, однажды будет открыто и доступно альфе. Готов ли Чимин довериться Юнги настолько? После всех издевательств отца, после отвратительных домогательств чужих альф. Страшно, что нежность превратится в грубость. Страшно, что на смену мягкости придет жесткость. Страшно, что страсть обернется неконтролируемой похотью. И все это Юнги на Чимина обрушит. И его едва устоявшееся душевное равновесие, комфорт эмоциональный растоптаны будут, погибнут безвозвратно. И в разы больнее будет, потому что Чимин привязался. Чимин влюблен… Чимин… любит? Ему хочется сейчас спрятать лицо в ладонях. Хочется спрятаться. От Юнги? От себя. Своих страхов и сомнений. К черту этот негатив! Сравнения эти неуместные! Юнги – не отец, Юнги – не чужой. Он с самого начала не посмеялся с просьбы Чимина, которая самому омеге казалась безумной. Не упрекнул ни разу, не ушел. И если не доверять, не верить ему, его бояться, тогда все, что остается – одному жить. Убить шанс, который Чимин успешно использует уже несколько месяцев. Омега признается себе, что перспектива остаться одному пугает его еще больше, чем близость. При этом страх первой близости не иррационален нисколько. И Юнги, наверняка, понимает это тоже. И будет, когда время придет, так же терпелив и нежен, как и сейчас. Особенно, если Чимин до этого момента наберется смелости и расскажет альфе о своем прошлом. А он наберется! Чтобы быть с Юнги. Жить. Создать семью. Детишек растить. Чимин, который много лет упорно взращивал и удобрял мысли о том, что всю жизнь проведет в прекрасном одиночестве, тихом, безопасном, уютном, встречается почти пять месяцев с альфой и думает сейчас о близости с ним, планы на будущее строит. И это чудо. И он не даст глупым сомнениям прорасти в нем, сквозь него. Омега выныривает на поверхность из омута мыслей, и на пальцах, на крохе-мизинце все еще ощущает, впервые ощущает, влагу альфьих губ. А Юнги стоит в шаге, смотрит серьезно. И, очевидно, немного волнуясь: – А что же наша ода, Чимин? И вспоминает другой вопрос, который задал омеге несколько месяцев назад в маленьком кафе в их первый вечер. – А что же наш роман, Чимин? Юнги пригласил тогда омегу на ужин, чтобы извиниться за грубость. Именно эту причину и озвучил. И смолчал о второй, несравнимо более важной: он надеялся робко, что после всех недоразумений, всей несправедливости, что позволил себе в отношении Чимина, тот примет извинения и согласится стать его парнем, его парой. И был счастлив, несмотря на все условия, услышать "да". А сейчас омега молчит, но в небольших серых глазах – тепло и нежность. И надежда, которой тоже не было когда-то. В их с альфой счастье. В их с альфой вместе. И хотя у Юнги о надежде прочитать не получается, нежность делает его счастливым. Чимин же – вопросом на вопрос. Он не хотел. Сорвалось. – А у нас, Юнги, Ода влюбленности или уже любви? Альфа удивленный, обрадованный, поначалу молчит. А отвечает не так, как хотел бы. Он думал поначалу о любви сказать, но и в ответ мечтал услышать то же. Он не вполне уверен в том, что так и будет. Он лучше даст омеге еще немного времени. – Главное – у нас, Чимин. И не знает теперь, чего ждать. Не знает, чего ждал Чимин. Но пальчики чуть ощетинившейся юнгиевой щеки касаются и в голосе улыбка: – Главное – у нас, Юнги. И все. Этого обоим сейчас достаточно. И Юнги мягко за плечи приобнимает, а Чимин задумывается ненадолго, потом спрашивает: – Юнги, ты говорил сегодня утром, что Намджун-щи и Хосок-щи тоже ходили на выставку. И Чон-ним, который далек от искусства, остался в полном восторге. И, насколько я понимаю, даже экспонат какой-то приобрел ценный. Юнги хохочет: – Если верить первым впечатлениям Хосока – бесценный. – Это картина какая-то? – Хосок говорит – любовь. Он впервые в жизни говорит такое. *** Намджун в отличие от друга и его тайного омеги несколькими днями ранее уже насладился творениями талантливых соотечественников, да еще и Хосока «насладил» по самое не могу. Тот не знал, как благодарить потом. А ведь все начиналось не столь радужно. С некоторого насилия начиналось. Чон в аду омегаверсном видел все вообще выставки, но Намджуну отказать не смог. Тот с Хосоком пару недель назад за компанию отправился на экстремальное вождение в условиях плохой видимости и горной зимней местности. Причем Хоби железно гарантировал Намджуну драйв, кайф и полную безопасность. Кимов внутренний альфа хмыкнул недоверчиво и предложил хозяину вместо безопасного экстрима сходить в сеульский серпентарий на открывшуюся там недавно выставку самых опасных змей планеты, заметив уверенно, что уж на ней точно безопаснее будет. Нами, который со своим внутренним я находился в самых что ни на есть прекрасных отношениях, уперся вдруг рогом. Очень уж ему захотелось проверить свои возможности на непростой горной трассе, да заодно посмотреть, как Хосок справится. Тот обожал быструю езду, считал себя, и не без оснований, мегаводителем с супер реакцией и вечно подкалывал Намджуна, который, надо сказать, тоже был очень неплохим, но крайне осторожным и чрезмерно медлительным автолюбителем. Что же, Хосок, в самом деле, словил кайф, а Джун благодаря другу – предынфаркт. Хотя вообще-то он в горах не единожды ездил, и в непогоду тоже. С Юнги. На великах. На своем Blade навороченном дорогущем. Нами управлял автомобилем хорошо, а велосипедом виртуозно, каждое движение рассчитывал максимально точно. И два организма, живой человеческий и казавшийся живым, на любой маневр хозяина реагировавший чутко, металлический, в одно целое сливались. И даже из непростых ситуаций Джун и Blade выруливали, за редким исключением, без происшествий или с минимум оных. С экстремальным вождением получилось иначе. Когда на специально обустроенном участке горной трассы за руль автомобиля уселся поначалу инструктор, Намджун, расположившийся на заднем сиденье, где его прилично, несмотря на ремень безопасности, потряхивало, ощутил умеренную, поддающуюся контролю, тревогу. А потом место водителя занял чертов Хосок. И тревога на бешеной скорости перекатила в панику. Хоуп релаксировал за рулем, завывая от удовольствия под одобрительные замечания инструктора. Намджун, которого швыряло теперь немилосердно вправо, влево, вверх и вниз, выл тоже. От ужаса и ощущения полной утраты контроля над своей судьбой. Мотор ревел, шины визжали, обрывы и пропасти, пусть огороженные, мелькали то слева, то справа, и Нами бесконечное число раз прощался с жизнью, но заорать не мог – горло сдавило от страха. В какой-то момент у него получилось выстрелить бергамотовыми феромонами, всегда кисло-сладкими, но теперь полными горечи. И это поинформативнее любого крика отчаяния было. Хоуп резко затормозил, оглянулся на друга, чье лицо стало белее снега на вершинах близлежащих гор. Вдохнул еще раз парадоксально-горького бергамота, улыбнулся робко и елейным совершенно тоном выдал: – Э-э-э… Нами, я так понимаю, ты не захочешь сам за руль сесть? – Я тебе его сейчас в задницу засуну, – прошептал хрипло пацифист и филантроп, интеллигентнейший альфа Ким Намджун. После чего на трясущихся ногах выполз из машины и, пройдя несколько метров, рухнул в сугроб, откуда его не без труда выгребли и дотащили до хосоковой Volvo инструктор и Чон. Вечером Намджун, с легкой руки Хоби наклюкавшийся в зюзю дорогого коньяка Remy Martin VSOP в крутом баре, потребовал дополнительной компенсации за тяжелую эмоциональную травму. Хоби торжественно поклялся выполнить все, что друг пожелает, уверенный: Нами, проспавшись, ни о своей просьбе, ни о хосоковом обещании не вспомнит. Увы и ах! Благородный коньяк и повел себя соответственно: расслабил тело, успокоил нервы, оставил после себя едва ощутимое похмелье и бережно сохранил в кимовой памяти все события вчерашнего вечера. Чоново же обещание и вовсе лежало на самой ближней полочке джуновой памяти, источая острый запах бензина и паленых шин. И вот несколько недель спустя Хосок, завывая теперь уже с горя, отправился с Намджуном в музей. И не было бы все это, на самом деле, так трагично и невыносимо для полицейского, когда бы ни одно но. Именно в день экскурсии в Сеуле проходил финал Чемпионата Стран Юго-Восточной Азии по хоккею, где выступала любимая хосокова команда. Чон умолял Кима перенести поход на любой другой день. Обещал сходить в музей не раз, а десять, и в консерваторию, и на заседание Клуба любителей корейской средневековой поэзии. Но Нами, всегда готовый к компромиссам, в этот раз проявил неслыханную жестокость и категорически отказался менять дату. Хоби сдался, а спустя недолгое время, к собственному удивлению, даже немного проникся – картины с самым разным любовным вайбом, от нежно-зефирного до остро-перченого, в самом деле, были хороши. А у той, на которой хоккеист, стоя посреди заполненной болельщиками ледовой арены, протягивал помолвочное колечко своему омеге, и вовсе замер, руку приложив к сердцу и блаженно улыбаясь. Потом отмер, ойкнул, полез в интернет. Увидев, что любимая команда ведет, расслабился. Вдохнул глубоко и улыбнулся несколько даже плотоядно: любовь во всем ее разнообразии не только запечатлена была на полотнах, но витала, кажется, в воздухе, пропитанном ярчайшим миксом феромонов влюбленных пар, заполнивших просторные залы музея. Намджун и Хосок, между тем, по-прежнему находились в поиске своих половинок. Вот только представление о том, где их можно встретить, у них разнилось кардинально. Нами предпочитал музеи, театры и – вершина его романтических мечтаний – крыши отдельных сеульских небоскребов, на которых прямо под звездным небом проводились вечерние киносеансы в жанре артхаус. У Хосока в топе были ночные клубы, гламурные бары, бюро судебно-медицинских экспертиз, где работали патологоанатомами несколько симпатичных знакомых омег. И да, Хоби, как и Намджун, ничего не имел против высоты. Правда, в ином смысле, поэтому все самые экстремальные аттракционы сеульского парка развлечений Lotte World были им опробованы. Омеги здесь, правда, встречались крайне редко, да и то со своими альфами. Но оптимист Хосок все равно не исключал судьбоносной встречи с половинкой не только на земле, но и в воздухе. Он вообще считал, что полицейскому в качестве спутника жизни нежно-омежные цветочки не слишком подходят, зато смелые и с устойчивой к любым психоэмоциональным нагрузкам психикой омеги – очень даже. И именно таких, на его взгляд, проще было встретить в морге и на экстремальных развлекухах. Данный факт Хосок озвучил Намджуну, улыбавшемуся сладко-мечтательно у картины, на которой хрупкий омега-жених целовался посреди лавандового поля и в лучах заходящего солнца со своим, тоже в белое облаченным, альфой. Нами вернулся в бренный мир, глянул на Хоби устало и наставительно зарокотал: – Вот мало тебе экстрима на работе и увлечений дурацких в том же духе вне ее! Ты можешь расслабиться, в конце концов, и просто наслаждаться эстетикой и дивной атмосферой этого места? – Да я наслаждаюсь, а вот этой лавандовой парочке вообще завидую. У них сейчас брачная ночь будет, любовные игрища, се-е-е-кс и все такое… – Хосок в гулкой музейной тишине, нарушаемой лишь деликатными перешептываниями остальных посетителей, позавидовал героям картины громче, чем следовало, а потом причмокнул, облизнулся и словил на себе чей-то внимательный взгляд. Обернулся, тут же встречаясь глазами с очень худеньким, светловолосым, голубоглазым омегой, чей бейджик с логотипом музея дал альфе понять: молодой мужчина – сотрудник этого храма художественного искусства. И тут же Хосок брови вверх увел, хмыкнул презрительно: вот он, тот самый нежно-омежный экземпляр, прям типичный представитель. Очень симпатичный, надо признать, но альфе мало подходящий. Такой, наверное, и при виде мыши в обморок падает. А в музеях, хохотнул беззвучно, мыши-то как раз водятся. Как он только выдерживает? И как находит смелость смотреть на Хосока так пристально? Альфа присмотрелся тоже. Он, кажется, видел уже это создание хрупкое. Хотя где бы это? Омега, наверное, из музея отправляется сразу в одну из оранжерей Сеульского ботанического сада и там до утра в тепличных условиях восстанавливается, сил набирается, ибо выглядит, в самом деле, невозможно тонким, хрупким цветочком. Хосок, между тем, в оранжереи сроду не захаживал, а в музее был в Тэгу лет пятнадцать назад с одноклассниками. Так что видеть эту полупрозрачную феечку нигде не мог. Пока Хоби, поглядывая на омегу, размышлял, Намджун, в порыве эстетического восторга обхвативший друга за предплечья, вливал ему в уши очередную порцию эмоций, ничем от предыдущих не отличающуюся и изрядно полицейскому поднадоевшую: – Ну ты посмотри только, на какие шедевры талантливых людей сподвигает любовь! Хосок после этих слов бросил ни с того ни с сего на Намджуна полный обожания взгляд, ладонь приложил к груди и довольно громко, и очень томно промурчал: – Джуни, как же я мечтаю посмотреть, на что она сподвигнет тебя. У Намджуна рот и глаза открылись одновременно широко, он покрутил указательным пальцем у виска, награждая при этом друга уничижительным взглядом, пока с десяток посетителей бросили на альф короткие заинтересованные, а «оранжерейный цветок», который улыбался Чону еще мгновения назад, подошел теперь к нему и Намджуну с видом крайне расстроенным. – Господа, попрошу вас не так громко, пожалуйста. Это все-таки музей. Нами слегка заалел щеками, извинился, от смущения еще крепче сжал предплечья Хоби, в то время как Чон глянул вновь на симпатичного сотрудника и поинтересовался даже для самого себя неожиданно: – Вы ведь работаете здесь. Может, познакомите нас с экспозицией? – Работаю. Могу. Вас что-то конкретно интересует? – спросил, смущаясь, и бледные щеки окрасились нежнейшим румянцем. – Вот эта картина, например, где женихи в лаванде целуются. Пейзаж так разительно похож на лавандовую ферму в Канвондо. Мне приходилось там бывать. – Совершенно верно, она и есть. Художник посвятил картину любимому супругу и запечатлел здесь один из моментов их свадьбы. Чудесная альфийская пара. – Это альфы? – несколько напряженно поинтересовался Хосок. – Я уверен был: омега и альфа. – Вы ошиблись. У нас, кстати, есть целый зал, где выставлены картины, которые художники-альфы посвятили любимым половинкам… Тоже... э-м-м-м… альфам. Думаю, вы, – вздохнул грустно, перевел взгляд с Хосока на Намджуна и снова на Хоби, – захотите посмотреть. Очень впечат… – Чего-о-о? – светлокожий Чон в секунды налился сочным красным, впился взглядом в омегу, пальцами что есть сил в предплечья ойкнувшего от боли Намджуна, а потом зарычал гневно и не подбирая выражений: – Да с хрена ли мне такое предложение?! Но тут же и осекся, глядя на сжавшегося в клубок омегу. – Простите, – пролепетал тот. – Я, наверное, неправильно понял. Я подумал… Вы вот со своим спутником о любви говорили… Вы же альфы… Вот мне и показалось, что вам небезынтересно будет. А потом выпрямился резко, плечи расправил, задрал свой аккуратный нос и не без вызова выдал: – А вы что-то имеете против односущностных пар? – и тут же сглотнул, подбородок затрясся, и слезинки на ресницах выступили. – Да ничего не имею, упаси Небо! – Хосок ни капельки не хотел быть причиной слез этого трепетного цветочка, который и источал, кстати, сладковато-терпкий аромат цветка дикого апельсина. – Просто я обычный альфа. А это вот Намджун... И он меня не любит… И я его не люблю... – Чего это я тебя не люблю?! Люблю! – возмутился Нами. – А ты меня с каких пор не любишь? – спросил уж вовсе обиженно. – Я тебя люблю. То есть не люблю. То есть люблю как друга. Хосок с каждой произнесенной фразой раздражался все больше, потому что звучал, по его собственному мнению, все более нелепо. И этот оранжерейный цветок смотрел на него не то с состраданием, не то с испугом, не то с презрением. А Хоби, в отличие от своего внутреннего альфы, не вполне еще осознавая этого, хотел, чтобы с нежным интересом. Он прервался, вздохнул, повторил спокойно, серьезно: – Я не по альфам, я обычный. А Намджун – мой близкий друг, и люблю я его как друга. Меня Чон Хосок зовут. – Хоуп, – не то сказал, не то спросил тихо и неуверенно омега. – О! Корея знает своих героев! – Хосок бросил на парня полный удивления взгляд, засмеялся. «Цветочек» оказался не только симпатичным, но и загадочным. – А откуда вам известен мой клубный ник?.. – Мы с отцами… – вздернул подбородок гордо. – Да! С моими любимыми отцами! Занимаемся прыжками с парашютом во «FreeFly». – Так и я там бываю часто, – оживился Хосок, а потом, обработав до конца полученную информацию, переспросил совершенно растерянно, взгляд в который раз переводя с лица парня на его тоненькую фигурку. – Вы? Вы прыгаете с парашютом?! – Больше года уже. У меня один из отцов – инструктор «FreeFly». И я всегда мечтал попробовать, но уговорил обоих дать мне эту возможность, только когда совершеннолетие отпраздновал. А до этого больше семи лет каратэ занимался, у меня пояс черный, – сказал равнодушно, после чего хосокова челюсть отвисла ниже возможного, а брови, напротив, достигли критического уровня высоты. – Да я ведь и с вами пару раз в воздух поднимался. – Как же я вас не заметил... Маленький цветочек... Омега в ответ на милый комплимент улыбнулся, пожал плечами. – Хосок, можно тебя на минуточку? Намджун, деликатно молчавший во время диалога друга и сотрудника музея, напомнил о себе. – Извините, – омега глянул виновато на спутника Чон-нима. – Думаю, моя помощь вашему другу не понадобится, а уж вам – тем более. Я ведь не ошибаюсь: вы довольно часто в нашем музее бываете. – Верно, ёгие, глаз – алмаз, – Намджун улыбнулся. – А вы здесь давно работаете? – Два года. Закончил, как и один из моих отцов, Корейский национальный университет искусств и сразу пришел в музей. – А сейчас не уходите, пожалуйста. Мой друг только-только начал интересоваться изобразительным искусством, – бросил на Хосока смешливый взгляд. – Я обещал быть с ним вместе, поделиться всем, что знаю о картинах и художниках, но вот, должен уйти. Если вы вместо меня расскажете Хосоку что-то о выставке, художниках и полотнах, буду очень благодарен. Омега кивнул, Намджун улыбнулся, а потом приблизился вплотную к Чону. – Ну что, господин садовник, допрыгался ты, кажется, и экстремала себе нашел в лице интеллигентного музейного работника. Пошел я дальше картины смотреть. А у тебя экспонат для обозрения, похоже, будет сегодня единственный. – Хотелось бы, – неуверенно выдохнул Хосок. – А идти сюда не хотелось, – мягко поддразнил Нами. – Вперед, садовник. Цветочек кажется очень милым, хотя стебелек у него о-го-го! Черный пояс по карате, парашютный спорт, вдобавок два отца. Не омега – мечта полицейского, так следуй за мечтой, мой Рапунцель! – хохотнул, не сдерживаясь. – И если все у вас получится, пойдешь со мной, как обещал, на заседание клуба Любителей средневековой корейской поэзии. Будешь потом омеге любовную лирику читать. Кивнул приветливо переминавшемуся с ноги на ногу "цветочку". Скривившегося от поэтической перспективы друга потрепал по плечу и направился в отдаленные залы, чтобы посмотреть хоть кусочек экспозиции, но не сталкиваться с Хосоком и его свежеобразовавшейся симпатией. А старший инспектор Чон через пару недель в самом деле, посетил любимый намджунов клуб и любовную лирику своему цветочку, которого и звали вдобавок цветочным именем Хваран, не одну еще ночь читал с большим воодушевлением в перерывах между любовью физической. И с парашютом они не раз прыгали вместе, и по музеям Хоби ходил теперь охотнее, и в опере не спал, а Хваран на несколько хоккейных матчей сходил с Хосоком. И со своими отцами, усыновившими его много лет назад, познакомил тоже. Но теперь в ином статусе. Хосок с одним из альф, в самом деле, был знаком: тот инструктировал его при подготовке к прыжкам, и в самолете сопровождал, и сам прыгал тоже, отправив предварительно своих подопечных по маршруту небо-земля. Выбор Хварана отцы одобрили и даже попросили Хосока, чтобы тот отговорил их любимую деточку, нежный цветочек, прыгать, и переключил на что-то более безопасное. Нежный цветочек продемонстрировал микс железобетонного упрямства сына двух альф и врожденного омежьего очаровательного лукавства, заявив, что прыгал и будет прыгать, и только законного мужа, если тот попросит очень нежно, послушает. Может быть. А может быть, и нет. Отцы стушевались. Хосок ответил не менее лукавым взглядом, в котором черти прыгали, хохоча. А когда пара вечером вдвоем осталась, Хваран, поддерживаемый за ягодицы Хосоком, занялся иными прыжками. Сладкими, глубокими и приносящими обоим удовольствие не меньше того, что охватывало, когда после короткого свободного падения парашют раскрывался и омега, и альфа в прохладном воздухе наслаждались непередаваемым драйвом полета и ощущением невероятной свободы. – Так значит… м-м-м… мой… непослушный мальчик перестанет прыгать, когда выйдет замуж? – бедрами что есть сил подаваясь вверх, вгоняя член в прекрасно-жаркую глубину омеги, дыша прерывисто, вопрошал Хосок. – О, да… да… нет... нет... да-а-а-а… еще... нет… – откинув шею, выстанывал сладко Хваран, догоняя оргазм, на этом приятном занятии сосредоточенный, но и не желавший отказываться окончательно от своего небесного увлечения. Спустя время, когда, получив желаемое, оба лежали рядом, Хваран вернулся к разговору: – Так о каких прыжках ты говорил, мой грозный полицейский? Впрочем, это неважно: я не прекращу ни те, ни другие, даже когда выйду замуж. – Мой непослушный цветочек, – проурчал утробно Хосок, проводя подушечками пальцев по груди омеги, чуть пощипывая мягкие навершия сосков, под его прикосновениями твердеющие быстро, и ниже, по животику, по небольшому члену, из которого не ушло еще вполне возбуждение, заскользив, – обожаю непослушных. Обожаю наказывать непослушных. Пальцы осторожно сжимают омежий член, ласкают мягко и низкий возбужденный стон в ответ несется, а потом слова, что заводят альфу еще сильнее: – Обожаю быть непослушным, господин полицейский. И всегда хотел быть наказанным... в наручниках всегда… да-а-а... хотел попробовать… – Непременно… Если пообещаешь не прекращать свои прыжки… Ни в небе, ни на зем… ни в постели… Хосок целует глубоко, напористо свой хрупкий-сильный цветок, чувствует себя счастливым, понимает и принимает, что мысли о семье, замужестве, желание того и другого пришли к нему только, когда Хваран появился в его жизни. И поцелуи, и прикосновения альфы в мгновенье становятся осторожными и трепетными, а омега глаза открывает, смотрит с нежностью и теплом. – Цветочек мой прекрасный, – всю мягкость в эти слова вкладывает и, целуя раз за разом, получает в ответ тепло и нежность, и страсть. И оба – в собственную сказку, которой друга для друга становятся и быть хотят так долго, как только это возможно. И за эти мгновения, и за то, что Хваран появился в его жизни, Хосок снова и снова, мысленно и вслух, благодарит Намджуна, придумавшего для него кару, которая судьбоносной встречей для альфы завершилась и подарила надежду на что-то серьезное, важное, нужное. Теперь бы еще Нами свою половинку встретить, чтобы уж все четверо друзей в одной лодке. И со своими омегами. *** В День всех влюбленных влюбленный Чимин работает допоздна в аптеке. А влюбленный Юнги сидит в офисе, безуспешно пытаясь погрузиться в работу, но думая лишь о подарке, который решил сегодня вечером вручить омеге. Двое Новый год отмечали второго января. Вот и День влюбленных у них будет свой, персональный. Пятнадцатого февраля Юнги и Чимин уедут из Сеула. Проведут день в крутейшем корейском аквапарке Caribbean Bay, а потом посидят в уютном, с прекрасной кухней, рыбном ресторанчике FishKa, расположенном рядом с водным центром. Альфа заранее, сюрпризом для Чимина, заказал столик, оплатил аквапарк и приготовил убедительный спич на случай, если омега попытается внести свою денежную лепту для оплаты всех милых развлечений. И преподнес этот сюрприз Чимину вечером того дня, когда пара в музей наведалась. Спич, к счастью, не понадобился. Омега засиял глазами, тоненько благодарно заурчал и потерся нежной кожей щеки об ощетинившуюся альфью. Но себе хоть в каком-то смысле остался верен: сказал, что в аквапарк они поедут на его машине, чтобы Чимин тоже хоть как-то поучаствовал. А потом задумался, засмущался и постарался говорить спокойно, безразлично даже, как бы между прочим: – К рыбе ведь белое вино полагается, Юнги. Говорят, это очень вкусно. И ты... вот.. ну... мог бы тоже. А я тогда отвезу тебя домой. Сам отвезу... И сжался весь, в себя ушел, кажется, замер на мгновения, и взгляд остекленел, а на лице при этом такая тоска. Потом отмер, посмотрел убито на альфу и отчаянно, рвано – прописные истины, которые даже ребенок знает: – За руль нельзя... пьяным... выпившим даже... Понимаешь... Нельзя... Это плохо очень может закончится... Плохо... очень... И в фалангу пальца своего покалеченного впивается зубами, и в лицо не смотрит паре. – Чимина, – альфа понимает, что прошлое опять накрывает омегу. И догадывается с недавних пор по обрывкам таким вот, по эмоциям, на которые Чимина так или иначе пробивает, когда речь об алкоголе идет, что в семье Пак или у кого-то из близких родственников проблемы с алкоголем были. И Чимина это тоже зацепило как-то. Возможно, отец пил? Омега всегда с теплом, нежностью и любовью говорит о папе. А вот об отце? Вспоминает тоже. Но мало, сдержанно, сухо. И только редкие воспоминания раннего детства, с Пак-нимом связанные, добавляют голосу омеги мягкости и тепла. Альфа который раз говорит беззвучно, что со временем все узнает. А сейчас разрешает себе то, что разрешает ему Чимин. Подходит, прижимает тесно, гладит по волосам. Но в лицо не смотрит, не снимает слезы. Омега вообще плачет редко. «Соль» – это о слабости Чимина. А он привык быть сильным. Даже сейчас, когда альфа рядом и хочет этой слабости, хочет защищать и заботиться. Но здесь, очевидно, вновь многое решает прошлое. Оно ведь иногда намертво с настоящим сплетается. Бывает – хорошо. Бывает – терпимо. Бывает – отравляет. У Чимина, Юнги кажется, что-то между вторым и третьим. Иногда прошлое сидит, затаившись, внутри, иногда бьет что есть сил, под себя подминая на время, мучая. Но Чимин долгое время одинок был, а сейчас у него есть Юнги. И есть вместе. И объятья, и поглаживания ласковые. И вот еще феромон, которым Мин немедленно окутывает пару. И Чимин не вздрагивает больше, сопит забавно мокрым от слез носом, успокаивается. Отстраняется. – Чимина-а-а? – мягко, певуче, ласково. – Все нормально, хен, – нос морщит, голову не поднимает. – Поговорить хочешь? – ожидаемо отрицательный кивок. Юнги улыбается, руку омеги сжимает. – А я хочу. Во-первых, вот, – из кармана худи достает маленькую пачку бумажных платочков, улыбается, извлекая несколько. – Тканевого сегодня не оказалось. Поэтому воспользуемся такими. Давай-ка сюда нос. – Хен, ты что, я сам, – говорит с легким возмущением, но пухлые лепестки трогает улыбка. – Давай, давай, – голос нарочито строгий, но в глазах смешинки искрятся. – Отдаем все ненужное. Такой прелестный нос… – Чимин дудит в платочек отчаянно, умудряясь одновременно смеяться, – да с такой очаровательной горбинкой… Омега вздрагивает, отстраняется резко, смех обрывая. – …должен быть идеально чист от ненужного содержимого, – теперь говоря и глядя на омегу растерянно, заканчивает альфа. – Чимин, я не то что-то сказал? Тот бросает взгляд на недоумевающего альфу. – Н-н-нет, хен, все в порядке, – улыбается натянуто, а потом руку вниз резко, слово ненужный груз сбрасывает, и чуть капризно. – Давай еще пару платочков. У меня ненужного много накопилось. Да только бы в носу. И смеется, и утыкается снова в платки, в пальцы Юнги. «Чимини, хороший мой, это вот тоже простое совпадение было. Или?.. Когда же ты расскажешь? А может, в самом деле, нечего рассказывать. Может, и нет ничего». Гигиенические процедуры заканчиваются, омега показательно втягивает воздух в ноздри, посапывает забавно: – Спасибо, хен. Я в полном порядке. Юнги кивает. – Чимина, вернемся к нашим барашкам. Во-первых, ты совершенно прав: садиться за руль даже слегка выпившим совсем нездорово. Но за мной таких грешков никогда не водилось. Во-вторых, к рыбе отлично подходит клюквенный и черносмородиновый морс, томатный сок и минералка с лимоном и мятой. В-третьих, все напитки я уже заказал. И все они безалкогольные. И наконец, не хочешь ли поехать в аквапарк за рулем моей машины? Мне было бы очень приятно. Чимин выдыхает с нескрываемым облегчением и констатирует чуть расстроенно, услышав вопрос: – Твоя машинка, конечно, комфортнее, просторнее, мощнее. Хотя я свою все равно очень люблю. Но раз ты просишь, ладно. Только бензин туда и обратно я оплачиваю сам. Юнги смеется: – Неисправимый… Вот что с тобой делать, «Мистер Глобальная Независимость»? Ну а когда, – помимо воли вырывается, – поженимся, тоже бюджет отдельный будет? – Поженимся… Не говорит – шелестит, поднимает голову медленно, небольшие глаза расширяются, а там микс чувств: страх, радость, неверие, надежда. И ничего больше. Ни слова. И Юнги молчит. Просто берет ладошку в ладонь и оба идут по зимнему заснеженному Сеулу, понимая, что вернутся непременно к этому разговору. И, возможно, очень скоро. *** Юнги смотрит на часы, которые висят на стене его рабочего кабинета. Десять вечера. Еще полчаса – и альфа поедет в аптеку. Встретит Чимина, отвезет домой, а перед тем, как омега отправится к себе... Юнги мог бы завтра в ресторане или аквапарке вручить подарок Чимину, но не станет откладывать. Сегодня День влюбленных и альфе кажется очень символичным именно в этот праздник, пусть он почти на исходе, преподнести любимому омеге содержимое маленького футляра, что лежит сейчас в кармане пиджака. Юнги в который раз достает старинный футляр, открывает, вздыхает, волнуется. Очень-очень волнуется, представляя, как подарит омеге фамильную драгоценность. Что скажет. О чем промолчит. И стоящую на рабочем столе фотографию смеющегося папы берет в руки. Донсу запечатлен с огромным букетом любимых цветов – фиолетовых астр, одним из подарков сына на двадцатую годовщину свадьбы супругов Мин. Юнги смотрит, улыбается, и начинает тихонечко урчать, вспоминая, что в тот поздний вечер, когда к аптеке пришел, чтобы поговорить с Чимином, тоже принес ему такой же в точности букет. И удивился, и обрадовался, когда омега сказал, что эти цветы – его любимые. И букет тогда забрал, почтальонку же в машине оставил, а потом смущенно пробормотал Юнги, что взял казавшееся ему в тот момент самым ценным. И альфа, услышав, хотел тогда под звездным небом прыгать, крича от радости. У них всякое за эти месяцы с Чимином было. И хорошее, и плохое, и недопонимание, и гармония, и обиды, и примирения. И омега упрямился, казалось, не по делу, а Юнги искал компромиссы. И, не всегда находя, учился понимать и принимать без объяснений. И было то, что росло неизменно, привязывая одного к другому крепче – доверие, симпатия, влюбленность… Любовь? Юнги любит? Или какое еще определение дать тому, что происходит сейчас. Он скучает, хочет видеть и общаться так часто, как это вообще возможно. И не хочет отпускать, когда Чимин поднимается по щербатой лесенке к подъезду своего старого дома. Юнги хочет вместе: уходить из квартиры и возвращаться. И чтобы Чимин ждал, если альфа задерживается. Или Юнги шел встречать омегу, слыша, как ключ в замке поворачивается. И, конечно, Мин хочет близости. Он, альфа, хочет своего омегу. Хочет порой так невыносимо, что человеческие эмоции и чувства прогибаются, ломаются и погибают под силой и мощью животных инстинктов. Хочет до зубовного скрежета, до пелены перед глазами, до болезненного, звенящего в паху напряжения. Хочет влаги и пульсации кольца и нетронутой узости, и бархатной глубины нутра. Хочет сжимать талию и бедра пары до отметин, до синячков маленьких. Хочет плотью в нутро плавно, и замереть, и слушать тело Чимина, и свое тоже. А потом резче, быстрее, глубже входить. Растворять в себе и растворяться в омеге. Хочет сладко-пошлых влажных возбуждающих звуков от самого сокровенного соприкосновения обнаженных тел. Хочет стонов омеги, жалобных, просящих, чувственных, горячих. И со своими хриплыми, низкими, полными вожделения и удовольствия, их мешать. И под влажную музыку тел, под стоны свои и любимого лететь на пик плотского удовольствия. Юнги давно уже ласкает себя, представляя желанное. Желанного. Так сильно, так остро желанного. Мычит, стонет, двигает по стволу кольцом из пальцев, представляя, как входит, что входит, во влажное, смазкой истекающее кольцо Чимина. Он, пусть фантомно, берет своего омегу. Явь же намного скромнее. И все-таки раньше крохи были. А теперь кусочки, ломтики. Ярче, сочнее, вкуснее. Чимин раскрывается, как бело-розовые яблочные лепестки в пору цветения. Но не так быстро, как они. А Юнги умеет ждать. Он ждал уже столько… *** – Хен, а хен, ты долго еще в такой день в офисе зависать собираешься? – сияющий Гук в белоснежном элегантном свитере и черных джинсах, с волосами, собранными в аккуратный, от геля блестящий хвост, заглянул час назад в кабинет Юнги. – Отлично выглядишь, мелкий. Кажется, впервые вижу тебя в белом. И знал бы ты, как тебе идет, – улыбнулся, произнес искренне. Чонгук засиял еще ярче и даже зарделся слегка, и плечом своим накачанным, крепким повел совершенно по-омежьи, кокетливо-соблазнительно. – Соблазняешь хена, Гука? – засмеялся Юнги. – Тренируюсь на хене, – произнес теперь низко, томно, посмотрел призывно, требовательно, бровями поиграл. – Отлично! Не забудь еще языком потолкаться в щеку. – В свою? – абсолютно бесстрастно спросил Гук. – В мою, мелкий… Секунда – хохочут оба. – Хен, ну, как я, в самом деле? – серьезно и не без волнения спрашивает Чонгук. – Гуки, я же сказал, ты – супер. Хотя видеть тебя в белом так необычно. С чего это ты вдруг? – У нас ведь свадьба скоро с Тэ. И вот пару дней назад он попросил меня быть на ней в белом костюме. И он будет в белом. И если ему это так важно… Мне-то неважно совсем. Мне главное – с ним. – Любишь его, – Юнги не спросил, констатировал. Мягкая задумчивая улыбка осветила лицо. – Наш шилопопый маленький макне, умница и красавчик, опередил хенов. – Любовь ведь не спрашивает о возрасте Юнги, паспорт не просит… – Все так, – кивает. – Ладно, беги к своему Тэ. – А ты, Юнги? – А я посижу еще, – альфа вздохнул громко, захрустел костяшками пальцев. – Хен, – Гук подмигнул, – ну признайся честно: нет у тебя никакого омеги. Вот у меня есть. У Хосока тоже теперь есть. Они, наверное, с Хвараном в городском дайвинг-клубе уже зависают, на глубине десяти метров. – О как. Не с парашютом, – смеется Юнги. – Ну какой парашют? Ночь. Улица. Февраль. Минус десять. – Ночь. Улица. Фонарь. Аптека, – размеренно выдает Юнги. – Аптека? Причем тут это. Звучит не слишком оптимистично. Отдает болью, – замечает Чонгук, бросая на Юнги взгляд не без тревоги. – Ты чувствуешь себя неважно, хен? – Все хорошо, Гуки. Просто мой парень… Мой Чимин... Ну да что уж там. Он в аптеке работает провизором. – Ого, так он медицинский закончил! Здорово! Умный у тебя омега. Под стать своему альфе. – У меня… Да, у меня. Да, умница, конечно. Я и так вам все время говорю об этом. Красавец, умница, трудяга. У него сегодня смена многочасовая, так что наш День влюбленных на сутки смещается. Отвезу Чимина домой, а завтра в аквапарк поедем. – А к нам на свадьбу придете вместе? – Надеюсь, – Юнги вздыхает, хмурится. – Это все, конечно, глупо, Чонгук, тараканы мои, предрассудки дурацкие. Но я за последние несколько лет столько раз обламывался в отношениях… Гук молча кивает, а Юнги спрашивает у младшего для себя даже неожиданно: – Тэхен общается с Ынхо? – Насколько я знаю, да, но нечасто. Ынхо звонит ему сам. Тэ пару раз проявлял инициативу, только Ян не снимал трубку. Так что звонки в одни ворота. Но, кажется, у твое... у омеги все неплохо в целом. – Мне неинтересно это, макне, – мягко, без раздражения. – Мне главное, чтобы у нас с Чимином все хорошо было. И все ведь хорошо… И все равно что-то не так, а что – не знаю, не понимаю… – Ты сомневаешься в его привязанности? В любви? – В любви? Нисколько. Я, знаешь, сомневаюсь в его… прошлом. Что-то было там такое, что Чимин и полгода спустя наших с ним отношений… Об этом непросто говорить да и не время сейчас. Лети к своему Тэ, не заставляй ждать. – Хен, – Чонгук смотрит на Юнги, в глазах – беспокойство, сочувствие, – и я, и парни, мы все любим тебя, все хотим видеть счастливым. Если что-то не так, если мы только помочь можем… Чонгук обнимает крепко, все дружеское расположение в объятья свои вкладывая, выходит, ни слова не говоря, из кабинета. Маленький, плачущий когда-то от несправедливости преподавателей и сокурсников Гук. Взрослый ребенок с огромными глазами, чудесной улыбкой и сердцем добрым. Умный ребенок. Талантливый, ответственный, работящий. Да и не ребенок уже. Молодой мужчина. И вот – жених. И Юнги тоже будет женихом скоро. Будет? Будет! Будет! Будет! Предложение Чимину сделает после свадьбы Чонгука и Тэхена. Или на самой свадьбе. И Чимин будет Юнги принадлежать, наконец, душой и телом своим прекрасным, каждой клеткой его. И Юнги будет тоже. Каждой клеткой. Альфа в эти секунды мысленно к Донсу обращается, делится, советуется, спрашивает. «Папа, ну ведь можно уже, правда? Он так мне нравится. Я влюблен. Я люблю. И у Хосока появился, наконец, омега. А Чонгук, представляешь, пап, наш мелкий совсем скоро женится. Они с Тэхеном уже и заявление в ЗАГС подали. И я, пап… Я тоже готов уже, кажется. Ведь можно уже. Чимин ведь мой омега. Мой. Не такой, как все, что раньше были. Любимый, пап. И в тишине, в полумраке кабинета слышит мягкий, ласковый, но не без грустинки голос папы: – Твой, сынок. Конечно, твой. Сердце не ошибается. А вот разум... Хороший мой, не ошибись... – Мой! Я не ошибусь больше, папа. *** Этот февральский поздний вечер в чем-то повторяет тот октябрьский. Уставший Чимин дремлет на заднем сиденье в теплом полумраке юнгиева автомобиля, на бедрах примостив подарок альфы – букет фиолетовых астр. А Юнги, у дома омеги запарковавшись, не торопится будить пару. Смотрит на спящего Чимина и сердце щемит от нежности и волнения. Тот, склонив на плечо голову, сопит тихонько. Чудесные полные губы чуть приоткрыты, прядки темных волос на лицо спадают небрежно, а левая ладонь с расслабленными пальцами, с мизинцем скрюченным прижата к груди пониже шеи. Юнги пересаживается к Чимину. Отводит со лба невесомо непослушную прядку, гладит мягко "пятнашку" покалеченную, ощущая под пальцами грубые выпуклые шрамы. Шепчет едва слышно с накатившей тоской и решимостью отчаянной, выпуская теплые терпковатые феромоны: – Мой маленький, мой родной, я не знаю, как это случилось. Ты ли сам или кто-то другой был причиной, но, если позволишь только, я сделаю все, чтобы ни одного не появилось больше ни на теле, ни на сердце. Чимин глаза открывает, встречаясь со взглядом альфы. – Ты слышал все, Чимини? Кивок. – Ты позволишь? Замирает, напрягается, невольно сжимая руку Чимина сильно. Но омега не пытается освободить ее, шепчет после молчания минутного, которое альфе вечностью кажется: – Я хочу. Я постараюсь. Спасибо, Юнги. Спасибо за все, спасибо за терпение. Альфа обнимает, привлекает, и омега голову кладет ему на плечо. – Чимина, у меня есть для тебя подарок. Пожалуйста, дай мне сказать, – просит, видя, что омега отстранился и собирается заговорить. – Потому что я... Да, я волнуюсь. Юнги включил лампу, и салон озарился неярким светом. А альфа достал из кармана пиджака небольшой, сильно потертый сафьяновый футлярчик, протянул. Чимин отщелкнул старинную, потускневшую от времени желтую застежку. Тихо ойкнул. На сиреневом бархате лежало изящное колечко белого золота. Тоненький круг венчал небольшой светло-серый бриллиант прекрасной огранки. Даже в неярком свете камень мерцал, переливался серебристо-серым, серо-голубым и сияющим жемчужно-серым оттенками. И серые глаза омеги Пак Чимина влажно сияли сейчас тоже. И слезы скапливались в уголках небольших глаз. И растерянная робкая улыбка трогала полные губы. – Нравится, Чимина? – Очень, – носом хлюпает, а Юнги вытирает подушечками пальцев слезинки, что бегут по щекам, и по хребтине носа, по горбинке небольшой проводит умышленно, чувствуя, как вздрагивает тотчас Чимин. – А почему плачешь? – Потому что нравится. Так жаль будет, если не подойдет. Придется в магазин нести. Юнги не реагирует на эти слова. Смотрит, губы кусает, сглатывает: – Сам наденешь? Чимин колеблется: – Ты-ы-ы... Нет. Сам. Я сам, Юнги. Альфа, уже потянувшийся к кольцу, отводит руку. Его взгляд, загоревшийся радостью, гаснет. А Чимин к безымянному пальцу правой руки подносит украшение. Надевает и оно садится идеально, будто на заказ для омеги сделано. Чимин любуется игрой прекрасного камня. И Юнги не может сердиться долго, не может обижаться. И любуется тоже: улыбкой омеги, его сияющими глазами. И наполняет легкие ставшим ярче, слаще природным ароматом. А Чимин тянется к щеке Юнги, чтобы отблагодарить поцелуем. Но так внезапно, так резко, что альфа дергается, и губы обоих соприкасаются. Не поцелуй, простое касание. И оба замирают так. Ни один не отстраняется. От неожиданности? От нежелания? Секунды – отрываются друг от друга. Но альфа успевает ощутить нежность теплых пухлых лепестков омеги, омега – мягкость и прохладу губ альфы. И оба – смущение дурацкое. Полгода вместе. Не целовались ни разу, ни разу не касались губ друг друга. И даже сейчас случайно. «Все хорошо, все хорошо будет. Колечко подошло идеально, значит, иначе просто не может быть», – твердит безмолвно альфа. – Хен, как же ты угадал? Альфа вздыхает. – Не я, Чимин. Само Небо, наверное. – Небо? – Посмотри на футляр. Тебя не смущает ничего? Омега смотрит внимательно, глаза расширяются. – Он... старинный? Потертый и застежка совсем потускнела, и бархат внутри поизносился, – задумывается. – Это колечко принадлежало кому-то из твоих близких? Это, может быть, ваше фамильное украшение? – Все так, моя умница. И больше я не скажу тебе пока ничего, а ты ничего не будешь спрашивать. Ладно? Омега кивает, целует Юнги в щеку, прижимается, сам кладет на плечо голову. Альфа вновь обнимает, ушко опаляет шепотом: – Одно только скажу. Я счастлив тому, что колечко будто создано для тебя. Его размер, его цвет. Серый бриллиант очень редкий камень, и вот он нашел своего хозяина. Или мне помог встретить тебя. Притянул тебя ко мне, – смеется тихонько. – Только вот все омеги-предки носили его на указательном пальце. Но и ты не такой, как все. И это колечко, оно должно было... Впрочем, неважно. Я буду рад, если ты начнешь носить его время от времени. Хотя это и не обязательно. – Буду, Юнги, непременно буду. А ты расскажешь мне его историю когда-нибудь. «После того, как ты расскажешь мне свою», – альфа произносит это мысленно, на омегу глядя внимательно, и Чимин беззвучное читает во взгляде. И кивает, и снова голову на плечо Юнги. Посидеть так еще немного, прежде чем вернуться домой. Одиночество не давит на него с тех пор, как в жизни появился Юнги. И, глядя в который раз на изящное украшение, омега думает о том, хочет возвращаться туда, где его ждет альфа. Где Чимин будет ждать Юнги. Так впервые. Но у него много этого впервые с тех пор, как в его жизни впервые появился альфа. Прекрасный альфа Мин Юнги. *** Ынхо давно не заглядывал в «Burn». Он бы и не пошел туда, кажется, никогда больше. Но Минджун, который ни разу в клубе не был, зато много отличных отзывов слышал об этом месте, возжелал провести здесь вечер. Поужинать, посмотреть развлекательную программу и в игровой зоне посидеть тоже: принадлежащая ему компания заключила недавно какую-то невероятно выгодную сделку, так что альфа не прочь был попытать удачу в казино. Ынхо же надеялся, что в гардеробе в этот вечер не Чимин работать будет. Хотя, казалось бы, Яну-то какая разница. Ему же не общаться с мальчишкой, не за одним столиком сидеть в «Burn». Да в гардероб вообще нет необходимости идти. Снимет куртку в холле, Минджуна попросит отнести. И все-таки, все-таки. Даже осознание того, что маленькая шлюшка, счастливый янов соперник, в одном здании с ним находиться может, настроение, и без того много недель не радужное, убивает вовсе. И наводит на мысли грустные, и в прошлое недавнее возвращает, в котором Ынхо был с Юнги. И не любил, да, но был окружен теплом, вниманием, очевидной симпатией и уважением. И материальными радостями, свободой финансовой. Ынхо и сейчас не любит. Но нет и ничего из того, что так щедро, с искренним желанием, с радостью дарил ему Юнги. Ни уважения, ни тепла. Для Минджуна Ынхо что-то наподобие красивой вещи. За ней надо ухаживать, поддерживать, чтобы оставалась как можно дольше в хорошем состоянии, потому что так будет приносить хозяину радость. Пока тот не решит, что вещь наскучила? И купит новую. Ынхо усмехается грустно, ищет в отношениях с нынешним альфой моменты хорошие. Все-таки омега живет в отдельной небольшой квартире, оплачиваемой теперь Минджуном, по-прежнему ездит на автомобиле, подаренном Юнги. Но бензин и техобслуживание – забота его нынешнего альфы. И в магазины Ынхо захаживает, и покупает за деньги Минджуна одежду. И это нередко та одежда, которая нравится альфе, не омеге. А вкусы у них нечасто совпадают, и пусть Ян в брендовые вещи одет, но чувствует себя в них некомфортно и выглядит, по собственному мнению, как омега, лишенный вкуса и чувства прекрасного. При этом двое неплохо проводят вечера. Рестораны, выставки, театры, экскурсии. И даже отдых на океане и море был. И это неплохо. Плохо то, что альфа регулярно и невеликодушно напоминает, за чей счет жизнь Яна безоблачна, беззаботна, наполнена яркими красками и отсутствием необходимости работать, как работает миллион омег в мире. Ян от этих красок все больше хочет сбежать к другому художнику. И стать миллион первым омегой. Он все чаще задумывается о том, чтобы уйти. Но ему страшно вообще. И страшно не хочется выходить из зоны комфорта. Страшно вернуться на работу, сесть на одну зарплату, поменять квартиру на общежитие, из автомобиля пересесть в автобус. Страшно начинать заново, рассчитывая только на себя. Пусть прошел какой-нибудь год, но Ынхо понимает теперь на собственном опыте значение выражения «к хорошему привыкаешь быстро». Яну очень хорошо было с Юнги. Беззаботно и богато. Ну и с Минджуном не так уж плохо. Не был бы он таким занудным, практичным, не то чтобы скупым, но придирчивым до чертиков, каждую самостоятельную покупку Яна рассматривающим и с точки зрения целесообразности, и своих – Небо, ужас! – представлений о красоте. На коротком поводке держащим омегу, довольно равнодушным к тому, что происходит на душе у Яна, что он вообще чувствует, какими эмоциями живет, каких подлинно ему надо от пары. И вот ведь насмешка: Минджун, несмотря на то, что старше, внешне несравнимо привлекательнее для Ынхо, чем Юнги. А секс с этим альфой! Вот уж где подлинное наслаждение. Вот уж где все идеально. Альфа, несмотря на далеко не юный возраст, идеальный, совершенный любовник. Страстный, но нежный. Ну, хоть в сексе! Выжимающий все соки из Ынхо, но и дающий столько, что омега не раз и не два оргазм за ночь ловит. Яркий, вкусный, сладкий. Словом, их секс идеален. Если бы еще и вне его все было идеально. Если бы Юнги трахал, как Минджун. Если бы Минджун был добр, мягок и щедр, как Юнги. Нет, второе теперь несравнимо важнее первого. Да что толку: Ынхо понял это слишком поздно. Но если бы Юнги не услышал тот разговор… Ян, может, привязался бы к нему спустя время так, как его друг Манхи к своему мужу. Наверняка бы привязался. Но Юнги ушел к этому гардеробщику, шлюхе клубной. Ян иначе господина Пака называть не может, легко вычеркивая из биографии Чимина тот факт, что у омеги есть иная, уважаемая, престижная должность. И тот их танец вечером второго января. Это, вне всякого, была пара. И, кажется, счастливая пара. Как нежно прижимал к себе этого омегу Юнги, как доверчиво прижимался омега. Как они, не отрываясь, смотрели друг на друга. И Мин целовал пальчики Чимина, а тот прикасался губами к шее альфы. А потом танцевал для него. Чувственно, грациозно, прекрасно! И альфа, когда свет зажегся, сиял, и говорил что-то, улыбаясь, пока Ынхо с лютой неприязнью испепелял взглядом спину Чимина. Чимин не виноват в том, что Юнги и Ынхо расстались. Чимин виноват в том, что своим появлением не дал Яну шансов исправить ошибку. Он бы умолял Юнги вернуться, на коленях стоял, он бы вывернулся, придумал что-то. Убедил, что Мин неверно истолковал его слова. Что сам Ынхо разволновался из-за внезапного появления альфы так, что оговорил себя. Ян один уже раз вывернулся, удержал альфу после тех оскорблений в меховом бутике. И сейчас все получилось бы. Но в тот момент, когда Юнги у спальни стоял незримый, в его сердце и душе, наверняка, уже зримо присутствовал Чимин. Но все ли по-прежнему хорошо у Чимина и Юнги? Яну, кажется, в разы бы стало легче, если бы знать, что и Пака альфа тоже бросил. Что омеге несладко тоже. Что он в каком-то смысле в одной лодке с Ынхо, и миллионы Мина-щи, и жизнь безоблачная не Паку предназначены. И если мальчишка по-прежнему в гардеробе ошивается, так наверняка и есть. Иначе разве позволил бы богатый, щедрый, влюбленный альфа Мин Юнги своему омеге подработки ночные да еще в таком месте злачном! Он бы на полное обеспечение взял Чимина сразу. А покажите хоть одного омегу под небом Омегаверса, который отказался бы от такой возможности?! Нет таких. Если только неадекват какой-нибудь. Ынхо решает спуститься в гардероб с Минджуном. Оба разоблачаются перед огромным зеркалом напротив стойки. Ян смотрит в него: из глубины гардероба показывается тонкая фигура с курткой в руках. Молодой сотрудник протягивает ее посетителю. На короткое «благодарю» отвечает искренним, с улыбкой, «пожалуйста» и тут же скрывается в глубине с номерком очередного посетителя. Ынхо чувствует, как зависть, ревность, раздражение отпускают его. Чимин работает. Весьма вероятно: они расстались с Юнги. И вот Пак в своей аптеке пашет и в клубе на должности «подай-принеси». Ынхо плохо, маленькой шлюшке плохо. У Ынхо есть хотя бы Минджун, а у этого мальчишки никого. Иначе зачем пахать столько? Альфа и омега становятся в небольшую очередь. Минджун забирает куртку Ынхо, и тот становится позади своего мужчины, выглядывает из-за его плеча осторожно. Яну хочется посмотреть на этого мальчишку еще раз. Понять, что такого нашел в нем Юнги. Нашел и все равно оставил. В принципе, Ынхо вообще нечего бояться, что Чимин узнает его. В клубе омеги если и пересекались, то на секунды в наполненном посетителями гардеробе, в аптеке Ян был в маске и кепке. И все же Ынхо по-прежнему прячется за альфу и опускает голову. И вздрагивает. И иррациональные ярость, злость, ненависть, зависть вспыхивают внутри мгновенно. Чимин протягивает Минджуну жетон, и на безымянном пальце правой руки омеги Ян видит то самое кольцо, что взял у Юнги и примерил без спроса в последний их вечер. Белое золото, редкий и редкой красоты серый бриллиант. Фамильное украшение Пака Донсу. Яну плохо, маленькой шлюхе из гардероба – хорошо! И Мин Юнги хорошо! И вдруг приходит и убивает мысль: Юнги совершенно точно расстался бы с Яном. Из-за Чимина расстался. Просто чуть позже того злополучного разговора. Само Небо, наверное, привело Мина в те минуты к порогу собственной спальни, помогло услышать слова, которые поставили крест на их с Яном отношениях, и дало Юнги безоговорочное право уйти. Да еще в статусе жертвы, обманутого альфы. Тогда как жертвой в тот момент стал оставшийся ни с чем Ынхо. Жизнь с Юнги и жизнь с Минджуном – теплое лето и холодная зима. И в наступлении зимы не только Чимин виноват, Юнги, возможно, не меньше. И так не может и не должно быть! Будь прокляты эти двое! Неужели же они построят свое счастье на несчастье Ынхо! Неужели, ничего нельзя сделать?  Прежде чем убедиться в этом, смириться с этим, Ян обдумает все еще раз. И, возможно, ему стоит сделать один звонок. Он давно не набирал этого омегу. Еще одну маленькую сучку, которая лишила его первого шанса на счастье. А сейчас пришло время поговорить. Вдруг, что-то да узнает. Вдруг, что-то да получится...