О!ШUБКА

– Ты больше года не был в Тхэбэке, Ынхо?! Получается, ни разу с тех пор, как мы с тобой в Сеул уехали. И что же, совсем не скучаешь? – голос Тэхена в мобильнике звучит удивленно-искренне. – А я вот каждый месяц стараюсь выбираться домой хоть на пару дней. Папу с отцом навещаю. И знаешь… – смущается. – Иногда мне так не хватает тишины, уюта и спокойствия нашего городка. Ынхо брови вверх уводит, головой качает, усмехается едко-иронично, но отвечает спокойно и безо всякого раздражения, которое на самом деле испытывает, слушая Тэхена. Омега, который ни где-нибудь, а в столице Кореи нашел себе отменную партию, личную жизнь устроил отлично едва ли не сразу по приезде в Сеул, скучает по унылому сонному Тхэбэку. Ну не дурак ли? Так и хочется у него спросить: вот на хрена ты поперся в Сеул? Сидел бы в своем болоте, Ёнтана выгуливал утром и вечером да с детьми чужими возился в школе. Может, и замуж бы когда-нибудь вышел, своих нарожал. Хотя не факт. С привлекательными успешными альфами в маленьком городке всегда была беда: вся сколько-нибудь перспективная мозговитая молодежь улепетывала в столицу и старалась осесть там надолго, желательно – навсегда. Ынхо хочется зло высмеять глупого омегу, который, кстати, исключительно благодаря Яну устроил свою жизнь наилучшим образом, согласившись пойти в тот вечер в «Burn». Но ему нужны сейчас расположение и доверие Тэ, поэтому Ян ведет себя максимально корректно. Говорит мягко, с улыбкой в голосе: – Тэхени, наша провинция за двадцать с лишним лет так мне наскучила, что, если бы не родители, я бы вообще туда, кажется, не поехал ни разу. Вот ты был недавно в Тхэбэке, расскажи мне, что там нового? Мега интересного? Младший омега задумывается, вздыхает: – Ничего, в самом деле. Там просто тихо, размеренно все, и в этом, оказывается, тоже есть своя прелесть. А в Сеуле жизнь бурлит, несется каким-то потоком безумным и кажется порой, что даже время летит здесь намного быстрее. – Не поспоришь, – смеется Ян. – И вот доказательство: кажется, я только позвонил тебе, а мы уже полчаса болтаем. – И я даже не спросил, как у тебя дела, Ынхо. Куда ты пропал? С последнего нашего разговора месяца полтора прошло. Я набирал тебя несколько раз, но телефон был выключен. У тебя все хорошо? Работаешь? Может, встретил кого-нибудь? «Ну, наконец-то, Тэхен, ты задаешь правильные вопросы. И задаешь сам. Совершенно не хочу быть инициатором этого разговора, но поддержу его с удовольствием». – У меня все хорошо, Тэ. Извини, что не отвечал. Мы с моим альфой, с Минджуном, путешествуем много. Иногда я просто выключаю телефон. Иногда мы бываем с ним в таких отдаленных уголках Земли, что связь там просто отсутствует, зато красота стоит такая… Где-нибудь в Андах или Кордильерах. Горы сказочно прекрасны, леса нетронуты, до неба и солнца, кажется, дотянуться рукой можно. А воздух такой чистый и свежий, что его не вдыхаешь, пьешь. И, главное, ни души вокруг. Ынхо говорит так искренне, проникновенно, с нежно-романтичными нотками в голосе. Ынхо лжет. Так искренне, проникновенно. – Ого! Так это же провинция почище нашего Тхэбэка, ты вот надо мной прикалываешься, а сам восторгаешься тем, что вокруг никого, – смеется Тэхен. – Ащ, Тэхени, – доверительно-мечтательно, – ты же все прекрасно понимаешь. Разве можно такое сравнивать: скучный провинциальный городок и дикая первозданная красота красивейших уголков Земли. Да еще когда ты ею вместе с любимым наслаждаешься. – Я все понимаю, Ынхо. Очень рад, что ты нашел, наконец, своего альфу. – Нашел и счастлив. И люблю. И он любит. – Может, и замуж скоро? – пауза, а потом торопливо, эмоционально. – Извини, вопрос, наверное, не слишком корректный. «Отличный! Он и мне дает право спокойно задавать тебе подобные». – Нормальный вопрос. Все, похоже, к тому идет. Мы улетаем через пару недель в Париж, и Минджун сказал, что в городе влюбленных у него будет ко мне какое-то интересное предложение. – Париж! Какой романтичный у тебя альфа! И мой Гуки такой же! – низкий, бархатистый голос Тэхена полон радости. – Он предложение мне сделал на Бали, и это стало абсолютной неожиданностью. Я только в аэропорту узнал, куда мы летим. А для чего – десять часов спустя, на берегу океана, на рассвете, когда альфа помолвочное колечко мне надел на палец. Ынхо закусывает губы, кулаки сжимает от бессильной ярости. От закипевшей в мгновения злой зависти, ибо его Кордильеры, Анды и взаимная любовь на века столь же недосягаемы пока, как облака на шапках горных вершин. А вот тэхеново Бали и Чонгук с предложением руки и сердца, несомненно, правда. Счастье Тэхена – рана в сердце Ынхо. Там уже есть одна, белым золотом и серым бриллиантом впившаяся в мышцу алую. И вот Ким нанес новую. И тоже кольцо тому причиной стало. И будущее супружество Тэ с красивым, состоятельным, умным альфой. «Противные омеги! Ну почему одним всё, а другим Минджун, престарелый скареда!» – Чонгук не меньший романтик, Тэхени. Я очень рад за тебя. Рад, что у тебя скоро своя семья будет. В голосе Яна тепло и искренность, в душе – ножи-пистолеты, а пальцы сжимают мобильник так, что он рискует разлететься на куски. Ынхо и хочется швырнуть его в стену. Ему вообще хочется в стену – мобильник, кулаки, вазу, что на столе стоит. Лишь бы немного унять ярость и обиду, которые в груди клокочут. – У нас свадьба через месяц. Может быть, ты… вы с Минджуном-щи тоже придете? Я был бы рад, – Тэхен начинает бодро, но заканчивает не слишком уверенно. А Ынхо снова слышит то, что дает ему право задавать вопросы, которые никакого подозрения не вызовут потом. Если это потом вообще будет. Если получится. Ян усмехается, вздыхает. – Тэхени, спасибо, мой хороший, но ты же сам понимаешь: на вашу свадьбу и Юнги ведь, конечно, приглашен. Думаю, мы оба будем испытывать неловкость от присутствия друг друга, даже если постараемся не пересекаться, что тоже маловозможно. – Так Юнги не один будет, со своим омегой. А ты с Минджуном. И у тебя, и у Мина-щи есть пары. И он, и ты счастливы. Так что это не проблема. – У Юнги есть омега? – Ян переспрашивает спокойно, равнодушно. – Кажется, – смеется Тэхен. – Кажется? – Мы не видели его ни разу. Юнги после неудач любовных… извини, Ынхо, не показывает его никому. Знаю только, что таинственного омегу зовут Чимин. Ну и, по словам Чонгука, Юнги влюблен без памяти, трясется над своим сокровищем и собирается сделать ему предложение после того, как мы официально станем мужьями. Так что еще одна свадьба не за горами. Да и у тебя вот тоже. – И все-таки ваша пройдет без нас, – смеется Ынхо. – Через две недели мы уже будем в Париже. И если мое предположение верно, а я абсолютно уверен в этом, то совсем скоро приглашу вас с мужем на свою. – С му-у-у-жем, – тянет счастливо-сладко Тэхен. – Даже не верится. Спасибо тебе, Ынхо. Если бы ты не настоял тогда, чтобы я в «Burn» пошел с тобой… Всегда буду помнить, кому я своим счастьем обязан, – голос дрожит теперь, в нем слезы с улыбкой мешаются. – Брось, Тэхен, – Ынхо старается скрыть раздражение в своем. – Простое совпадение, не больше. «Смотри-ка, помнит, кому и чем обязан. Толку вот». Омеги разговаривают еще некоторое время, прощаются, и Ынхо отшвыривает телефон на диван, повторяет раз за разом: – Четыре недели… Четыре недели… А потом стискивает зубы, сжимает кулаки, неумело бьет одним из них в стену. Боль отрезвляет. Омега сбитые костяшки подставляет под струю холодной воды из крана. Месть тоже подают холодной. Юнги, кажется, и не виноват ни в чем. И все-таки виноват: он на Чимина запал, когда с Ынхо встречался. Он все равно бросил бы Яна рано или поздно. После того дня рождения, после этой истерики с шубой между ними, как ни крути, что-то поменялось незримо. И со временем незримое приобрело конкретные вполне черты: таинственного – Ян хмыкает зло – омеги. Смазливого гардеробщика, что задом своим вертел перед Юнги. Ынхо вспоминает: он с Чимином в аптеке поговорил жестко, а потом рассказал-выплакал своему альфе, как груб был с ним провизор. И альфа удивился, а потом почему-то назвал гардеробщика танцовщиком. И пояснил удивленному Ынхо, что видел, забирая его куртку, как Чимин танцевал перед зеркалом. Красиво танцевал. И улыбнулся мягко, и тут же перевел разговор в иную плоскость. Но едва зарождавшееся чувство оставил в зоне досягаемости. А Ян спустя пару недель дал Юнги отличный повод оставить себя. Только в ином совершенно смысле. Сутки проходят после разговора с Тэхеном, и Ынхо одной своей оболочкой привлекательной присутствует в театре с Минджуном, мысленно оттачивая детали пришедшего в голову плана. «Едва ли я, конечно, сорву вашу свадьбу, Юнги, но хреново вам обоим, надеюсь, будет очень долго. А если мне повезет, то не только вам. А если очень повезет, то отменится не одна, а две свадьбы». Минджун бросает взгляд на омегу и замирает, крайне удивленный: Ян улыбкой сияет в тот момент, когда Ромео, обнаружив бездыханным своего Джуэла, в отчаянии выпивает яд. *** – Чимини, радость моя, я попросить тебя хочу. И очень надеюсь, что ты с пониманием отнесешься к этой просьбе и выполнишь ее. Альфа говорит мягко, смотрит серьезно, ладони омежьи сжимает нежно. Касается колечка, что его пара носит, не снимая, на безымянном пальце правой руки. Урчит от удовольствия. Они сидят сейчас в «Кусочке счастья» – крохотной кондитерской недалеко от дома Чимина, и младший, хоть и бодрится из последних сил, периодически клюет носом. У него ночная смена в «Burn» закончилась сегодня в четыре и спустя три часа началась двенадцатичасовая в аптеке, откуда альфа забрал омегу недавно. Юнги хотел сразу отвезти донсена домой, но тот воспротивился: сказал, что весь день мечтал о кружке горячего латте и огромном куске морковного торта, и попросил заехать в кондитерскую, где задремал, пока Юнги заказ делал. Вот и сейчас смотрит на альфу полусонным теплым взглядом, и чуть хрипло: – Да, хен? – Чимин, хороший мой, пожалуйста, заканчивай с работой в «Burn». Посмотри, какой ты уставший и сонный. А завтра утром тебе опять в аптеку, через пару суток в клуб. Я очень прошу тебя, если дело только в деньгах…  Да при чем тут вообще деньги?! Я прошу, я, если хочешь, умоляю: позволь мне, наконец, заботиться о тебе. Если ты хотел доказать мне, какой ты самостоятельный, независимый и сильный, то давно уже сделал это, моя умница. И теперь я буду просто счастлив, если только аптека останется в твоем рабочем графике. Ты сможешь больше отдыхать, высыпаться. Я давно должен был попросить тебя об этом, но не решался, считал, что не имею права. Я и сейчас, не имею, наверное. Но просто переживаю за тебя. Потому что ты дорог и важен мне, и очень нужен. Ты не можешь не видеть этого. И если я хоть капельку нужен тебе тоже, если мои чувства и эмоции не безразличны тебе... Чимин пальцы достает из ладоней альфы. Без раздражения, без злости. Осторожно, неторопливо. По лицу, по глазам с нажимом проходится, словно так можно сон отогнать. Откидывается тяжело на спинку мягкого удобного кресла, смотрит на пару. Во взгляде тепло и нежность, в голосе эмоций чуть больше, чем еще минуту назад, и нет усталости: – Юнги, поверь, пожалуйста: я ничего не хотел доказывать. Мы встречаемся с тобой шесть месяцев, а я жил так не один год. Пришел в «Burn» на пару дней, чтобы подменить друга, и вот, остался надолго. Зарплата гардеробщика невелика, но чаевые, – засмеялся тихонько, – уж очень сладкие, а иногда просто фантастические. Раз уж ты заговорил о деньгах… Они никогда не бывают лишними и особенно для того, кто может, должен и привык рассчитывать только на себя. Поверь, я не выбирал, так сложилось. Подрабатывать начал с пятнадцати лет. Вынужден был... Сам оплачивал репетитора, какую-то одежду посимпатичнее и приличнее той, что в секондах продавалась. Пиццу вот покупал, очень любил ее когда-то. И много-много энергетиков, чтобы спать меньше, учиться, подрабатывать, чтобы вырваться из... Прерывается резко, закусывает губы, голову вниз опускает. – Чимин, вы настолько нуждались? – бледные щеки Юнги заливает румянец, в голосе тоски и боли пополам. – Родители совсем не могли помочь тебе? Омега усмехается горько: – Я старался помочь папе, по крайней мере, не просить без острой необходимости денег. – А отец? – у Юнги этот вопрос невольно с губ срывается, и он не готов услышать ответ. Он чувствует, что и отвечать, и слушать будет непросто. Но ведь должен услышать рано или поздно. – Отец… Когда-то у нас все было очень хорошо. А потом наступил момент, когда он у меня начал просить денег. Требовать… А когда я отказался… – невпопад, кажется, или только то, что Чимину одному понятно, – пошел снег... и не только снег... Омега замолкает, пальцы левой руки, что покрыты шрамами тонкими, трет машинально и по мизинцу ведет. И смотрит в одну точку долго, и Юнги молчит, ладонь омеги в свои берет, гладит. А Чимин отмирает: – Ты спросишь, откуда у меня квартира в столице, раз мы жили так небогато? – Я не спрошу, мой хороший. Я просто буду ждать, когда ты захочешь рассказать. Если захочешь. – У папы были сбережения. Остались с лучших времен, когда наша семья была еще очень состоятельной, а так ведь и было когда-то, и во многом, и прежде всего благодаря отцу. Деньги лежали в банке много лет, папа до последней возможности пополнял счет. Потом, когда отца не стало, папа вернулся в Тэджон, в квартиру, оставшуюся ему в наследство после смерти родителей. А квартирку в Омса-Ри мы продали. И вот на совершеннолетие папа подарил мне эту однушку. Я не знал ничего о том банковском счете, подарок стал полной неожиданностью. На машину же я сам накопил. Я привык обеспечивать себя сам. Это важно для меня и, знаешь, приятно. И папе стараюсь помочь тоже. А он мне, – засмеялся звонко, но резко оборвал смех. Юнги подошел, присел на корточки, в глаза заглянул: – Чимин, неужели тебе никогда не хотелось, чтобы кто-то был рядом, заботился? Головой качает отрицательно, глухо, твердо: – Никогда, Юнги. И альфа всем телом сжимается. Это признание, тон, которым оно произнесено, почему-то бьют больно под дых, забирают все светлое и доброе, что было недолго у двоих. Но тут же Чимин робко, с надеждой: – Никогда, пока тебя не встретил… И боль отпускает альфу, эти слова теплом, надеждой, радостью отзываются в груди. Юнги поднимается и поднимает омегу бережно, к себе прижимает крепко, щеки оглаживает, касается на секунды солоноватых губ губами, носом втягивает усилившийся яблочный аромат. – Я уйду из «Burn», Юнги, только доработаю до конца апреля. С мая до сентября гардероб закрыт и у Ли-нима будет четыре месяца, чтобы найти мне замену. – Я очень рад это слышать, мой хороший. Двое направляются к выходу, на улице Юнги снова обнимает, ладони омежьи целует, губами пощипывает скрюченный мизинчик. – Я был очень рад, Юнги, услышать все, что ты мне сказал. Что предложил уйти из клуба. Я устал в самом деле, очень. Устал быть сильным, устал все проблемы решать сам. Устал от одиночества. Я не знал этого, не понимал, а скорее, не позволял себе понять и почувствовать. Но появился ты. И поразил меня, когда согласился на то мое условие. Ты всегда заботился, был терпеливым, понимающим, внимательным. Ты первый альфа, с которым я встречаюсь. Первый, кому с самого начала хотелось доверять, хоть и страшно было. Но твоя нежность, твое терпение помогали мне учиться доверять альфе, тебе доверять, а я ведь много лет и подумать не мог, что такое возможно. Теперь же мне очень хочется, чтобы альфа был рядом. И мне очень страшно, потому что альфа рядом. Потому что настанет момент, когда я… Когда ты… мы… Страшно… Слезы бегут по щекам, а Юнги прижимает крепко: – Чимина, я никогда ничего не сделаю против твоей воли, а когда ты позволишь, буду самым нежным и терпеливым альфой на свете. Ты не пожалеешь, ты не разочаруешься. Эти твои слова – доверие. То, чего я так ждал, хотел, добивался. – Доверие, Юнги. То, что я хотел и не мог дать, но теперь мне, кажется, немного осталось, чтобы и душу доверить тебе… – обнимает за шею крепко, прижимается и едва-едва слышно. – И тело. И урчит тихонечко, и альфа урчит. А в машине устраивает на заднем сиденье бережно, теплым ароматом укутывая, согревая словами: – Мой маленький, у нас с тобой непременно все будет хорошо. Вот, и колечко подошло тебе тоже. И паровозик мы повесим однажды на семейную елочку. Все будет хорошо, мой... – замирает, а потом едва-едва слышно. – Любимый... – Любимый, любимый, я любимый... – беззвучно повторяет омега, засыпая ненадолго в теплом, во мрак погруженном салоне автомобиля. *** Ынхо требуется шесть дней, чтобы предположить: Чимин работает раз в трое суток, его смена начинается примерно в десять вечера. Еще три дня омеге необходимы, дабы окончательно убедиться в этом. По счастливому совпадению Минджун на неделю улетает в Шанхай в командировку, а по возвращении узнает, что Ынхо «заболел совсем, лежит дома с высокой температурой» и их встречу отложить придется. Альфа ворчит и сердится, потому что соскучился все-таки. И по омеге, и по сексу с ним. Но у Минджуна по возвращении дел в офисе множество, так что он не рискует навестить заболевшую пару, да и пара на том же хрипло настаивает: – Любимый, – покашливая и носом шмыгая непрестанно, – давай побережем твое драгоценное здоровье. Через неделю у меня течка начинается, и мне нужна будет твоя горячность, а не горячка, пыл, а не жар от температуры. Минджун соглашается, причем охотно. Брать Ынхо в течку – особый вид удовольствия, запредельная обоюдная страсть, желание нон-стопом и нескончаемая череда восхитительных оргазмов. Альфа в предвкушении от предстоящего феерично-сладкого секс-марафона нежнейше рокочет, урчит, сыплет пожеланиями здоровья и проявляет невиданную щедрость: на следующий же день с курьером присылает Ынхо огромную корзину фруктов, букет цветов и дорогущие витамины. А через пару дней заболевает сам. В отличие от Ынхо, по-настоящему. От помощи, которую предлагает ему омега, ворчливо отказывается. Предпочитает отлежаться в одиночестве, отоспаться заодно и поправиться ко Дню «Т». Тогда как вполне здоровый и очень целеустремленный Ян уже который вечер сидит в машине, запаркованной недалеко от служебного входа для сотрудников «Burn», выясняя рабочий график гардеробщика Пака. Омега за это время дважды приезжает в клуб на своей старенькой машинке, и еще один раз на служебную парковку заруливает плавненько юнгиев роскошный Hyundai Equus. Ынхо как раз стоит около своей машины и юркает в нее тотчас, завидев знакомое авто. Парковка для персонала освещена неярко, а зимние вечера, пусть февраль на исходе, все еще очень темны. Тем не менее, Ян видит, как Юнги бодро выскакивает из салона, открывает пассажирскую дверь, протягивая руку спутнику. И оба, ладонь в ладони, идут к служебному входу. Тот освещен прилично, и Ынхо, не имея сил отвести глаза, наблюдает, как Юнги прижимает к себе омегу, задерживая в объятьях, а потом… Ян офигевает слегка: он думал увидеть поцелуй. Да он его и увидел. Целомудренный краткий поцелуй… в макушку. – Это что еще за детский сад? – шепчет удивленно. – Клубная шлюшка играет в недотрогу? Или это у них собственная игра в папочку и целомудренную деточку? Да ведь не время сейчас для игр, у гардеробщика смена начинается. Впрочем, Ян быстро находит самое простое и очевидное объяснение: в любой момент кто-то из сотрудников клуба может выйти на улицу, да и камеры у входа наверняка имеются, вот двое и ведут себя сдержанно. Как и что они могут вытворять, когда рядом нет никого, Ынхо представлять не хочет. Как и что они вытворяли с Юнги, точнее, Ян вытворял, а Юнги позволял, вспоминать приятно. В постели Мин все-таки очень неплох был. А вне ее – еще лучше. Пусть внешне так себе, но заботливый, щедрый, понимающий... лжец и лицемер. А омега – соблазнитель и шлюшка. Тоненький, невысокий, он касается мимолетно щеки Юнги и исчезает за дверью. А Ынхо хочет, чтобы этот омега, как и сам Ян, исчез из жизни Мина. И не просто исчез, но чтобы альфа выкинул из нее омегу собственными руками. С той же мягкой улыбкой, тем же презрительно-ласковым тоном, что Ынхо увидел и услышал в момент расставания, на дверь указал. И чтобы непременно забрал у омеги кольцо перед этим! И чтобы Чимину было плохо, как было Яну. И Юнги плохо, он ведь привязался к омеге этому. У Яна немного светлее на душе становится при одной мысли о подобной развязке. И да, он постарается обеспечить ненавистной парочке по-максимуму душевных переживаний и терзаний, а Юнги заставит мучиться еще и от ревности, от горько-острой обиды за то, чего не было на самом деле, ибо как ни хотелось бы Ынхо считать Пак Чимина легкодоступным продажным омегой, таковым он в самом деле едва ли является. Просто вынужден почему-то, имея вполне достойную должность, еще и подрабатывать в ночном клубе. Тем не менее, Ян заставит Юнги взглянуть на Пака иначе, по крайней мере, в душе своей экс-пары зернышки сомнений высадит и сделает все возможное, чтобы они проросли как можно быстрее. Equus Мина выезжает с парковки. Ынхо молча смотрит вслед роскошному автомобилю, думая о том, что через три дня снова придет к ночному клубу «Burn». И не со служебного входа, а как гость. И юнгиев подарок, надеется, сослужит ему службу против Юнги и его пары. *** Альфа, вне всякого, хорош собой и по крайней мере внешне совершенно во вкусе Ынхо: высокий и очень крепкий, очевидно, что в тренажерный зал ходит регулярно. Накачанные руки и грудные мышцы очерчиваются плотной тканью темно-синей рубашки, фактурные бедра – облегающими синими джинсами. И глаза у незнакомца иссиня-черные, а волосы, в которых, несмотря на молодость, множество седых нитей серебрится, подстрижены коротко-модно. Когда они танцевали, Ынхо не удержался, прижался к альфе ненадолго теснее, чем требовали нормы приличия в отношении человека, которого впервые в жизни видишь, и ощутил своим плоский, крепкий живот незнакомца, и то, как мгновенно напряглось тело альфы, и чуть сильнее прежнего большие ладони надавили на спину омеги. И усилился ненадолго приятный природный аромат – свежих влажноватых стружек. Но тут же мужчина хмыкнул тихонько и отстранился от омеги, и запах свой обуздал тотчас, почти совсем погасил. Ынхо же, напротив, сладкими белыми лилиями выстрелил ощутимо. И так сразу дал понять незнакомцу, что тот понравился ему. И, досадуя на это преждевременное безмолвное признание, на собственную несдержанность, отстранился тоже. Хотя одного хотелось сейчас – прижать и прижаться крепко. И чувствовать надежную силу большого тела, и аромат с железы снимать. Нравится! Этот спокойный, крепкий, кажущийся строгим альфа нравится Ынхо. Вот только никаких попыток познакомиться, заговорить не предпринимает. И Ынхо так больно, тяжело, обидно сейчас. И самому спросить хочется: зачем приглашал на танец, ведь это всегда надежда на что-то большее. И себе же отвечает честно: для тебя, но других это ни к чему не обязывает. И все-таки: если бы сложилось сейчас. Если бы альфа познакомился, интерес проявил, дал понять, что Ынхо ему симпатичен, угостил коктейлем, снова на танцпол пригласил и на свидание завтра или послезавтра. Ян, может быть, и план свой отложил в сторону. Жил бы сам счастливо и Мину с его гардеробщиком дал жить. Последние аккорды звучат, последние крохи надежды растворяются. Незнакомец провожает Ынхо за столик, слегка кланяется и растворяется в полумраке танцевального зала ночного клуба «Burn», оставляя после себя атомы свежестружечного аромата и надежды: быть может, вернется еще, подойдет, пригласит? Ынхо не уходит из-за столика больше. С прямой спиной сидит, хотя внутри ломается все и крушится. Отчаяние, обида, боль душевная захлестывают омегу. Неужели же он никогда не встретить своего альфу? Любимого, лучшего. Ну почему одним все, а другим ничего. Почему Ынхо снова вынужден вернуться к Минджуну, а не вот с этим строгим красавцем начать новую жизнь? Проходит час, еще не один медленный танец звучит, и на танцполе плавно двигаются пары. Кто-то целуется под музыку, кто-то шепчет на ушко своему партнеру что-то милое, вызывая улыбку, кто-то прижимает и прижимается. А Ынхо остается лишь наблюдать, скупые слезы глотая, понимая, что незнакомец не вернется уже. На смену тоске приходят раздражение и ярость. Альфа не оставил шансов Ынхо, Ынхо так или иначе попробует отыграться на экс-паре и его женихе. Совсем не факт, что у него получится, тем не менее. Время близится к трем ночи, значит, в гардеробе, скорее всего, малолюдно, а то и вовсе никого: новые посетители едва ли появятся в клубе за час до закрытия, а те, кто пришел намного раньше, не торопятся пока уходить. Ян подходит к барной стойке, обращается к молоденькому омеге: – Двойной эспрессо. Покрепче, погуще и понасыщеннее. Хотя лучше два двойных. Справитесь? – Легко. Кофе у нас отличный, всем вашим требованиям соответствует и бодрит отменно, – улыбается парень. – За какой столик подать? – В стаканчик, пожалуйста, захвачу с собой. Через несколько минут Ынхо бесшумно спускается в гардероб, откуда льется не слишком громкая динамичная музыка. Заглядывает осторожно – посетителей нет. Только за стойкой господин Пак, улыбаясь во весь рот, пританцовывает, сосредоточенно глядя на экран. Ынхо замирает ненадолго, но не ждет, пока музыка закончится: ему для начала надо мальчишку словить на «месте преступления». Он на это не рассчитывал особенно, но тут карта вообще легла отменно. Направляется к стойке, улыбаясь гардеробщику ярко. Темный паричок и голубые линзы прячут истинный цвет глаз и волос. Впрочем, Чимин ведь и так никогда не видел лицо Ынхо полностью: в ту их единственную встречу в аптеке на Яне были маска и кепка. И все равно он решил, что сейчас подстраховаться лишним не будет. А потом, если все получится, ему уже пофиг будет. – Вы прекрасно танцуете, – бросает взгляд на золотистый бейджик, улыбается доброжелательно, мурлычет, – Чимин-щи-и-и… Несколько минут за вами наблюдал, оторваться было невозможно. Так чувственно, изящно. Что вы вообще в гардеробе делаете? С таким очаровательным личиком, с такой грацией и пластикой вам бы на сцену, – искренне, восхищенно. Омега смущенно улыбается: – Извините, в гардеробе нет никого, вот и позволил себе. Борюсь со сном таким образом. – Понимаю, – Ынхо салютует мальчишке стаканчиком, из которого ни глотка не сделал, и номерок протягивает. – Я вот кофе спасаюсь. Чимин кивает, забирая жетон, исчезает в глубине гардероба. Секунда требуется Ынхо, чтобы снять со стакана крышку, поставить его на стойку и отойти к зеркалу, около которого омега сам начинает неспешно танцевать, двигая плавно бедрами и руками, пальцами касаясь шеи. Взгляда не отводя от зеркальной поверхности, от отобразившейся в ней тонкой фигурки гардеробщика. Ян молится Небесам, чтобы первая часть его плана удалась, а Чимин несет перед собой роскошную шубку, глаз не сводя с танцующего молодого мужчины, и кладет, наконец, белоснежный мех на стойку: – Вы танцуете ничуть не хуже, – произносит искренне, чувствуя в этот момент теплые капельки на брюках. Чимин глаза опускает в недоумении и ахает испуганно, осознавая, что произошло, чувствуя, как ледяные мурашки бегут по спине. И в этот же момент слышит громкое раздраженно-расстроенное: – Нет! Ну только не это! Посетитель несется к стойке, подхватывает шубку. На гладкой деревянной поверхности лежит примятый стаканчик, остатки кофе жалкими каплями падают на брюки Чимина, а в белоснежный мех со стороны спины впечатано огромное рваное темно-коричневое пятно. Чимин замирает, расширенными, полными испуга глазами смотрит на омегу, который, руку приложив к груди, только воздух сейчас ртом хватает. Пак первым отмирает, шепчет хрипло: – Простите, простите, пожалуйста, – а потом из-под стойки достает упаковку влажных салфеток, выхватывает несколько. – Не смейте! – раздраженно кричит омега, глядя с яростью на сжавшегося в комок гардеробщика. – Не делайте хуже, чем есть. Хотя куда уже хуже? Тупое создание. Не только безрукое, но и безглазое. Вы куда смотрели вообще? – Простите, пожалуйста. Я не хотел. Я не заметил стаканчик. – Ты знаешь, во сколько мне обошлась эта шуба?! Ты понимаешь, что испортил ее безнадежно?! – переходя на ты, шипит разъяренный омега. – Я заплачу, я постараюсь… Может быть, в химчистку можно?.. – Руки тебе оторвать можно, недоразумение! Ты вообще понимаешь, что натворил! Ты испортил не просто очень дорогую, но эксклюзивную, премиальную вещь. Другой такой шубы не только в Корее нет, во всем мире. Заплатит он! Хотя заплатишь, конечно. Ты или твое начальство все до копейки мне отдадите! Где директор клуба? Чимин пальцами дрожащими набирает ночного менеджера Сон-нима, и тот через несколько минут оказывается в гардеробе. – Директора вызовите мне, – теперь холодно-спокойно просит Ынхо. – Господин… – Э-м-м… Мин. Пак сквозь слезы бросает потрясенный взгляд на красивого, казавшегося таким любезным и приветливым, но в мгновение ставшего несдержанным и грубым омегу, однофамильца его парня. А тот смотрит на Чимина сейчас, кажется, насмешливо. Вообще, идея воспользоваться фамилией экс-пары Ынхо сразу показалась довольно привлекательной. И прежде всего потому, что Чимину в дальнейшем, даже если все хорошо сложится у них с Мином, очень непросто будет вспоминать, что причиной его унижения, слез и переживаний стал тот, кто носит одну с его парой фамилию. К тому же Ынхо испытывал некоторое моральное удовлетворение, представляя лица Юнги и Чонгука после того, как они спросят – если спросят, конечно, – а директор клуба назовет фамилию заказчика вечеринки для альф. То-то обоих перекосило бы. А Чонгук, если все пойдет по плану, не разобравшись, еще и по физиономии Мину съездит, возможно, и рассорится с ним до того, как альфы разбираться начнут, что да как вышло. Ынхо усмехается, представляя эту картину, смотрит на младшего омегу высокомерно, и Чимин под этим взглядом совсем теряется. И все, чего хочется сейчас, позвонить Юнги, рассказать о том, что с ним приключилось, услышать ставший родным низкий бархатный голос, слова поддержки и утешения. Хочется лицо спрятать у Юнги на груди, прижаться к альфе крепко. И чтобы альфа прижал. И уберег от грубых слов, от этого злого, насквозь прожигающего взгляда – омеге кажется сейчас, что такой он ловил уже на себе не так давно. И чтобы Юнги сказал, что любит, не даст в обиду. И с проблемой этой разберется, и не позволит оскорблять своего омегу. Тем более, Чимин ведь не специально. Когда забрал жетон у гостя, тот кофе в руках держал. А потом Пак на танец его засмотрелся и совершенно упустил из виду, что стаканчика нет в руках. Чимин не знает еще, во что выльется для него эта ситуация. Может, не все так страшно? Может, господин Мин преувеличивает дороговизну шубки? Пак смотрит на менеджера, порываясь спросить что-то, но Сон-ним головой качает отрицательно, призывая подчиненного к молчанию, к гостю обращаясь: – Мин-щи, сейчас начало четвертого, директор появится на работе утром. Мы можем перенести разговор на десять? Наш водитель отвезет вас домой… – Вы знаете, сколько стоит вещь, испорченная безнадежно этим мальчишкой?! – омега указывает пальцем в сторону сжавшегося в клубок Чимина. – Нет уж, я не собираюсь ждать утра. Он подходит к менеджеру, что-то негромко говорит ему, и у того брови вверх уходят, и он на Чимина бросает взгляд, в котором жалости и укоризны пополам, и активирует мобильник. А тело Пака охватывает мелкая дрожь: все, наверное, действительно серьезно. Сон-ним недолго разговаривает с начальником, Чимин только одно слышит: – Хорошо, господин Ли, мы в моем кабинете подождем вас. И заканчивает разговор, к Паку поворачивается. – Чимин, тебе до окончания смены еще час. Потом загляни к директору. Мин-щи, наш руководитель будет в клубе через полчаса. Омега кивает, подхватывает, болезненно морщась, шубку, чей белоснежный мех так резко контрастирует со ставшим сейчас еще более темным пятном, в районе которого шерстинки вдобавок сбились в рваные пучки, что придает пострадавшему участку еще более плачевный и непрезентабельный вид. Двое выходят из гардероба, а Чимин садится на пол у стены в рабочей зоне, сдерживая слезы, достает из кармана телефон. Как же хочется Юнги позвонить, но нет, нет, конечно. Альфа наверняка спит. Он недавно в одиночку приступил к работе над каким-то сверхсложным проектом и сдать его должен в кратчайшие сроки. Час назад Юнги набрал Чимина, сказал, что поработает еще немного, вздремнет и к восьми уже в офисе будет. – Ну а ты как, моя маленькая омежья радость? – промурлыкал устало-сонно. – Хорошо, моя большая альфья, – выдал бодро в ответ. – Еще пару месяцев, и все твои ночные бдения закончатся, наконец, Чимина. И будешь ты по ночам дома крепко спать. – Буду, хен. Спокойной ночи, – произнес нежно, отключаясь. – Будешь, и не один, – глядя в погасший экран, уточнил альфа, склонив гудящую голову на стол перед ноутом и погрузившись мгновенно в сон. *** Чимин после разговора с Юнги в ТикТоке посидел, потанцевал вместе с дансерами «Burn», а потом пришел господин Мин. И что теперь будет, и какова цена вопроса, если Ли-ним в три часа ночи едет в клуб? Омега пытается хоть немного успокоиться, когда слышит шаги на лестнице. Поднимается с пола, ждет посетителей, следующие сорок минут работает с небольшими передышками и в начале пятого отдает последний номерок: господин Шин хорошо знаком Чимину. Они всегда перекидываются парой фраз, шутят и смеются. Пожилой представительный альфа – оптимист и весельчак, завсегдатай игровой зоны клуба и в играх азартных везунчик, каких поискать. Он и сегодня в выигрыше: – Чимин-щи, радость моя, меняю. Забирает у омеги свою огромных размеров куртку, протягивает денежную купюру приличного достоинства. – Шин-ним, спасибо. Да ведь ваша благодарность несоизмерима с моей крохотной помощью, – грустно улыбается Чимин. – Маленький омега, что случилось? Ты всегда такой веселый, а тут, посмотри-ка на меня, глаза блестят. Ну, и кто обидел самого очаровательного мальчишку в этом клубе? – говорит грозно, щеки свои пухлые надувает забавно. – Никто не обидел, – торопится успокоить его Чимин, – мальчишка устал, только и всего. – Чимин, – Шин говорит теперь тепло и совершенно серьезно. – Замуж тебе надо, а не это вот все. Такой красивый, добросовестный, работящий омега достоин того, чтобы у него был любящий заботливый альфа, который избавит мужа от необходимости таскать ночами чужую тяжелую одежду, зато тебя на руках носить будет днем, а ночью… под бочок к себе укладывать. Чтобы тепло, уютно, спокойно было и засыпать, и просыпаться. – Господин Шин, что это вы вдруг? – Чимин теряется от этого монолога неожиданного. – Сам не знаю, – тот затылок чешет, вздыхает. – Просто Йона своего вспомнил, мужа покойного. Я терпеть не мог, когда он плачет. И было ли ему двадцать, тридцать, сорок лет – ничего не менялось: он приходил ко мне, на колени садился и ждал. А я сгребал своего ненаглядного в охапку, к себе прижимал и баюкал. И он, знаешь, никогда не сопротивлялся. Носом в железу мою уткнуться любил и сидеть тихонько. Так и успокаивался, и потом уж мы все его проблемы, важные и не очень, большие и маленькие, вместе решали. Непременно вместе. И тебе надо вместе, мальчик мой. И чтоб поплакать на коленях чьих-то, и прижаться. И в железу вот тоже… Я иногда ворчал, сердился на Йона. Не вслух, нет. Так, беззвучно. Ну что это такое: пятьдесят лет, а он на ручки просится, как маленький, да к шее моей тянется? И проблема его – не проблема вовсе. А потом он умер. Внезапно. Просто шел по улице, упал и все. И я хотел прижать, очень хотел. И сказать, что люблю, что и в шестьдесят, и в семьдесят обнимать готов, баюкать, шею подставлять. Да поздно уже было. А тебе, Чимин, не поздно. Ну-ка, признавайся быстренько: есть у тебя кто, чтобы слезы вот эти вытереть? А Чимин носом хлюпает: ему от рассказа альфы одновременно тепло и грустно становится. И он сам не понимает, что находит на него, что случается? Затмение какое-то? Эмоциональный взрыв или срыв? Омега подходит к Шин-ниму, обнимает его крепко-крепко и замирает так, и альфа замирает ненадолго, потом хлопает по спине осторожно, говорит растроганно: – Ну-ну, мой мальчик… Ну что ты, мой хороший? – и отстраняет мягко, а Чимин смотрит на него глазами, от влаги блестящими: – Есть… – Что есть? – Альфа у меня есть, Юнги зовут. – Хороший? – улыбается Шин. – Очень, самый лучший. – Вот и славно. Вот и расскажи ему все, расскажи, почему плакал сейчас. Ведь плакал! И всегда все рассказывай. Если веришь, если любишь. – Шин-ним, а ваш супруг вам все-все рассказывал? – Не знаю, мой хороший, – признается честно, вздыхает грустно. – А вы ему? – Хм… Нет, Чимини, не все. О том, что могло его огорчить, то, с чем мог сам справиться… Об этом не говорил. Да ведь я альфа, в конце концов, и во всех смыслах сильнее. А вам, омегам, само Небо позволяет быть слабыми. Жаль вот только, что в моменты подлинной, не напускной слабости не всегда рядом с омегой сильный альфа. А порой вообще никакого. Но у тебя ведь все хорошо, мальчик. Чимин кивает, а Шин касается ласково, по-отечески, его щеки, улыбается, выходит из гардероба. «Я расскажу Юнги, непременно расскажу. На коленях у него устроюсь, обниму, прижмусь крепко-крепко. И он тоже обнимет, и все поймет, и вместе мы выход найдем. Только вот узнаю, что рассказывать». Чимин вздыхает тихонько, направляется в кабинет директора. *** – Можно, господин Ли? – В коридоре подожди, – альфа бесполезно старается скрыть раздражение в голосе. Чимин закрывает бесшумно дверь, голову опускает, вздыхает тяжело: судя по тону и взгляду руководителя, все, в самом деле, серьезно. И все же в мысли мрачные погрузиться не успевает: дверь открывается, владелец «Burn» выходит из кабинета вместе с омегой. – Я провожу вас до машины, Мин-щи. Шофер подогнал ее прямо к выходу.   – Я в состоянии сам дойти, господин Ли, и настаиваю на этом. Наберу вас через несколько часов, когда смогу с юристом проконсультироваться. Тогда сообщу о своем решении. Ли кивает, к Чимину обращается: – Проходи. Пак бросает робкий взгляд на омегу: – Извините, пожалуйста. Я не хотел, правда. Я случайно… Господин Мин ни слова не произносит, губы сжимает в полоску тонкую, уходит торопливо. А омега, плечи опустив, плетется в кабинет, у двери замирает, не решаясь пройти дальше. – Чимин, – директор в кресло садится, – ты не дурак, все-таки, хоть и проебал ситуацию знатно, и понимаешь, полагаю, что по пустякам посреди ночи я на работу являться бы не стал. Цена твоей ошибки… – альфа выдерживает паузу, а потом каждым новым словом давит, будто тяжелой плитой бетонной. – Больше. Трехсот. Миллионов. Вон. И каждое новое слово отдается гулко в голове и обдает ледяным убийственным холодом, от которого тело дрожит мелко, а легкие и горло словно сжимают изо всех сил чьи-то ледяные пальцы. Чимин смотрит на директора с безысходностью и отчаяньем, с губ открытых только хрипы пока срываются. Пару шагов назад – и по двери на пол сползает. Ли подходит быстро, помогает устроится в кресле, стакан воды приносит. Зубы стучат по стеклу, омега рваные бесполезные глотки делает, почти вся влага на подбородок, на шею стекает и вот уже с горькими слезами мешается: – У меня нет столько… Нет… И взять неоткуда. Даже если все, что есть, продам, половины не наберется. Да почему, откуда столько? Разве может шуба стоить триста миллионов вон? – Больше трехсот, Чимин-щи. Да, может. – А вдруг господин Мин… неправду сказал. Завысил стоимость? – Утром сертификат привезти обещал и юриста заодно. Сказал, что если не найдет способ удалить пятно, мы ему стоимость испорченной вещи выплатим полностью. – Да что там за шуба такая? – Чимин захлебывался в слезах. – Перестань истерить! И без тебя погано, – рявкнул директор. – Она сшита из меха каких-то невероятных лис, на Командорских островах выращенных. И бренда крутейшего, во всем мире известного. Saga Furs, слышал о таком? Чимин, продолжая тихо плакать, отрицательно покачал головой. – Да где уж тебе, в самом деле. А я вот слышал и мужу своему дарил. Не шубу, конечно, полушубок. И не лисий, норковый. Поэтому стоимость вещей этого бренда мне отлично знакома. Можно, конечно, было бы надеяться, что это подделка, но едва ли: на внутренней стороне шубки стоит фирменный вензель-голограмма, наносимый каким-то невероятным способом, и дорогущая тканевая этикетка со всей информацией о товаре, с номером персонального сертификата изделия. То и другое – само по себе произведение искусства и защита от подделки. Так что жопа нам почти наверняка, Чимин-щи. – Я… – Чимин вытер неэстетично ладошкой нос, – квартиру завтра на продажу выставлю и машину… И у меня есть сбережения… – Само собой выставишь, если только… – Если только что? – перебивает фразой, всхлипом горьким. «Небо, хоть капельку, хоть атом надежды!» Звонок мобильного Ли прерывает диалог: – Да, Дэшань… Господин Мин отказался от нашей машины? Почему? А-а-а, его альфа встретил в холле. Что еще за альфа? Только альфы нам не хватало. Ладно, до обеда ты свободен, – Ли положил телефон на стол, перевел раздраженный взгляд на Чимина. – Расскажи мне в подробностях, как все случилось. И не смей ничего скрывать. – Да какие подробности? Я за стойкой э-м-м… был. Омега пришел со стаканчиком кофе. Я пошел за его шубкой, а когда нес, увидел, что господин Мин танцует перед зеркалом. Я засмотрелся и шубу положил на стойку, а омега туда перед этим стакан поставил. А я не заметил. – То есть ты признаешь, что не заметил. – Конечно, иначе разве вляпался бы так? – Да уж, вляпался. Влился! И, действительно, сам кругом виноват. Ну вот какого хрена ты смотрел на этого омегу, а не на стойку? – Я же сказал, он танцевал, я засмотрелся. – Засмотрелся, блядь! Досмотрелся! Это все?! – Все, – губы Чимина задрожали, слезы вновь потекли из глаз. – Не все! Либо Мин-щи врет! Что ты делал, когда омега появился в гардеробе? – Я… – прошептал едва слышно, – танцевал. За нашими дансерами повторял движения. Вы же сами знаете, что шоу-программа из зала транслируется... – Значит, действительно, танцевал, – вздохнул, перебивая, Ли. – Но в этом же нет ничего такого, – убито произнес Чимин. – Это вообще ерунда по сравнению… – Может, и не ерунда, омега. Может, в этом твое спасение, – проговорил негромко директор, а потом жестко, требовательно выдал. – Ни одной душе ни слова о том, что случилось. Ты понял? Ни одной! Пока я не разрешу. Мне не нужен скандал. И огромный иск, виновником которого будешь ты, не нужен. Возможно, у тебя будет шанс выбраться из этой ситуации с наименьшей кровью. Он невелик, но если, в самом деле, появится, ты используешь его. – Конечно использую, господин Ли. Только танцы тут при чем? – Домой отправляйся и телефон при себе держи. И молись Небу, чтобы мне было что тебе рассказать! *** Ян спускается в пустой слабоосвещенный холл «Burn», к двери направляется. – Ынхо-щи? – альфа средних лет с фирменной золотистой табличкой на лацкане черного пиджака стоит у двери, – я водитель клуба и отвезу вас домой. – Ынхо-щи, – спокойный низкий голос раздается позади, – быть может, вы не станете возражать, если это сделаю я? Ян оборачивается, замирает, глаза открывая широко, забывая, как дышать, обо всем вообще забывая. Тот самый альфа, с которым он танцевал сегодня ночью в «Burn», несбывшаяся надежда, шанс потерянный, смотрит, улыбаясь. – Позволите в порядке компенсации: я почти полтора часа ожидал вас в холле. Яну хочется побольше холода вложить во взгляд, в голос. Или «поразмышлять» безмолвно-показательно, чтобы заставить альфу ждать и переживать – а вдруг омега не согласится на это предложение: Ынхо ведь тоже ждал, загибаясь от обиды и боли, что альфа вернется. Но вместо всего этого с волнением очевидным, с плохо скрываемой радостью, с желанием. Торопливыми обрывками: – Я… Да, я, конечно… Да, не против, господин… – Квон, Квон Джоно. – Джоно-щи, – потом на шофера переводит взгляд. – Благодарю, ваша помощь не понадобится. Водитель уходит тотчас, а альфа указывает на шубку, которую держит в руках омега. – Позвольте, Ынхо-щи, помогу вам накинуть ее. Моя машина недалеко запаркована, но на улице очень холодно, не хотелось бы, чтобы такой красивый омега простудился на ледяном ветру в вечер нашего знакомства. – Придется простудиться все-таки, – с мягкой, чуть печальной теперь улыбкой говорит Ян, демонстрируя огромное пятно на белом меху. – Шубка серьезно пострадала. Пока не найду способ расправиться с этим кошмаром, не надену ее. – Как же так вышло? Впрочем, не это сейчас главное. Альфа снимает с себя элегантное черное пальто, набрасывает на тонкие плечи Ынхо. А омеге кажется, что Джоно сейчас весь мир ему под ноги бросает. И ему плакать и кричать от радости хочется, хотя он знать не знает, какое продолжение будет иметь это знакомство, радость принесет или разочарование. Ян одним моментом сейчас жить будет, надеясь, что в дальнейшем все хорошо сложится. Да ведь уже, кажется, все хорошо. Ынхо успешно реализовал первую часть задуманного плана, его проведет сейчас домой так понравившийся альфа, Ян насолит своему бывшему и его паре. А потом, если все хорошо сложится, начнет новую жизнь со своей. Судьба все-таки дала ему шанс. Так, может, проявить великодушие, не портить жизнь тем двоим? Остановиться? Отпустить? Или все-таки довести до конца задуманное? Если уж на то пошло: зря Ынхо что ли шубу портил? Цена вопроса, конечно, невелика. По уверениям специалиста сети меховых химчисток «Fox», удалить кофейное пятно с белого меха максимум в сто сорок тысяч вон обойдется. И едва ли не стопроцентный результат менеджер заочно гарантировал. Теперь главное, чтобы мысль позвонить в химчистку не пришла в голову директору клуба. Но это едва ли. Тот прифигел знатно, когда увидел венезль-голограмму Saga Furs. Сказал, что этот бренд ему знаком. Не его премиальные линейки, конечно, тем не менее. И вид альфа имел бледный, когда Ынхо заявил ему с апломбом, что завтра сертификат принесет, где стоимость будет указана уже на бумаге со всеми печатями и подписями. А потом добавил, что, возможно, предложит альтернативное решение, несравнимо более мягкое. И мальчишка, который стал виновником инцидента, сможет загладить свою вину перед господином Мином и руководством. Если, конечно, в самом деле танцует хорошо. Ли-ним поначалу глаза выпучил: мол, какие танцы? А Ян рассказал о том, чем занимался Пак, когда он в гардероб спустился. Альфа крякнул и выдал твердо, что если есть любой менее болезненный вариант решения вопроса, то он сделает все, чтобы Мин-ним остался доволен. И Пак тоже сделает. Ынхо-щи может даже не сомневаться. Ынхо и не сомневался. Ынхо надеялся только, что все, в самом деле, получится, как задумано. Хотя трудно представить, что может помешать компании друзей отпраздновать мальчишник в классном атмосферном месте, да за бесплатно, да с развлечением в виде небольшой танцевальной программы. Завтра Ынхо попросит Ли-нима сказать господину Чон Чонгуку, возникни у него такой вопрос, что танцы у пилона будут, но такие, на которые он сможет спокойно смотреть даже вместе с будущим мужем. Чувственно, эротично, чуть сексуально, но ничего, что могло бы оскорбить чувства жениха. Если, конечно, жених и его друзья сами не захотят в некоторой мере быть оскорбленными и проявят для этого небольшую инициативу. «А может все-таки не стоит? – робко пискнул внутренний омега. – Хосок – полицейский, наверняка, копать начнет и выяснять все обстоятельства. Да что Хосок, в этой альфьей компании вообще идиотов нет». «Именно! Нет! И когда, и если они дойдут до сути, поймут, кто им организовал мальчишник, то уж точно не будут давать этому делу ход, иначе им придется себя выставлять напоказ идиотами. А тот же Хосок, руководитель отдела полиции, пусть и в нерабочее время, развлекается в VIP-комнате, танцы у пилона смотрит. Есть в этом что-то аморальненькое, не находишь? Юнги же только рад будет, когда выяснит, что его омега не стриптизер, а гардеробщик. Этот урод вообще запал на Чимина, еще когда мы встречались! Он со мной занимался любовью, думая о другом!» «А ты о ком думал? Ты ему тоже врал, с самого начала!» – перебил возмущенно внутренний омега. «Заткнись, это другое. И если я даже врал... Эти месяцы с Минджуном...» «О, секс был отменный!» – восторженно заверещало внутреннее я. «Вот только что секс! А все остальное...» «Тебя никто не держал насильно». «Отвали, это был выбор без выбора! Пусть Юнги помучается, как мучался я. Тогда мы в расчёте будем, и каждый начнет свою жизнь. А Джоно? Если все сложится, он еще и поможет мне. Слава Небу Омегаверсному!» – беззвучно молится Ынхо, пока его ведет к кроссоверу Nissan X-Trail, заботливо поддерживает под локоток, не просто альфа, но, кажется, тот самый принц, о котором омега всегда мечтал. *** Полдень. Чимин, бледный, невыспавшийся, зареванный, сидит в кресле в кабинете Ли-нима, лицо закрыв руками, раскачиваясь из стороны в сторону и подвывая тихонько: – Не могу, не могу-у-у… Не буду… Пожалуйста, нет! – Будешь! Впрочем, можешь и отказаться. Тогда завтра же мои юристы выставят на продажу твою квартиру и машину! А я – тебя! – раздраженно рычит директор. – Ты дурак, Чимин! Идиот, каких свет не видел. Всего-то и требуется от тебя – пара танцев в VIP-комнате. И все, свободен от долга в двести с лишним тысяч долларов! Химчистку какую-то эксклюзивную оплатишь только, но это в тысячу раз меньше стоимости самой шубы. – Химчистку-у-у… А пилон? Танцевать у пилона! Полуголым. Перед альфами! Лучше убейте меня сразу, – воет омега. – Я тебя и так убью, засранец. Своими руками удушу, если откажешься. Ты и только ты виноват в том, что случилось! – Он тоже виноват, – кричит, захлебываясь слезами, и голос срывается, и Чимин отчаянно, горько, безнадежно-бесполезно шепчет. – Тоже, тоже, тоже! Как можно было догадаться поставить стакан на стойку? Омега должен был понимать, что я могу задеть стакан, испачкать шубу. Это же так очевидно. – Очевидно, господин Пак, – холодно теперь парировал директор, – что ты глядел не туда, куда следовало! Смотрел бы на стойку, а не на задницу Мина-щи – не случилось бы ничего! Поэтому немедленно прекрати истерить и используй отличный шанс. А не захочешь – будешь выплачивать не только долг, но и все судебные издержки, и моральную компенсацию Мину-щи. А поскольку сумма ему нужна вся и сразу, недостающую ты возьмешь в банке. И проценты по кредиту, и сам кредит отдавать будешь тоже. Стоит оно того? Или ты проведешь каких-нибудь два часа в приват-комнате, потанцуешь и будешь свободен! – Я не могу перед альфами, поймите, не могу… – Можешь. Да чего ты так боишься, в конце концов?! – А если они приставать начнут? Если они меня... – Ты, мальчик, не охерел часом? Ты наш клуб с публичным домом не путай! У «Burn» репутация безукоризненная! Не начнет никто приставать! Максимум, о чем тебя могут попросить кроме танца, на коленях посидеть у кого-нибудь. Ну за задницу ущипнут, ну поцелуют. Тебе сколько лет, в конце концов? Двадцать пять или пятнадцать?! Не растаешь от пары поцелуев. Да еще не факт, что будут они. В крайнем случае, для храбрости выпьешь соджу. – Да я не пью, господин Ли. Вообще не пью. Никогда никакого спиртного в рот не брал. – Блядь, блядь, блядь! Не пьешь, не целуешься, не трахаешься, в рот не берешь. Только проблемы создаешь! – цедит сквозь зубы альфа и снова на крик срывается. – Все, Чимин! Я думал, ты танцевать от радости прямо в моем кабинете начнешь, а вместо этого тебя, засранца, который чуть мое детище не подставил по-крупному, уговаривать должен. Может, на колени перед тобой стать? Марш отсюда к нашему хореографу! Или я прямо сейчас зову юриста, и он немедленно оформляет для меня дарственную на твою квартиру и машину. А потом едем в банк, берем кредит… – Я согласен, – плачет тихо. – Прекрасно. У тебя четыре дня на подготовку. Моральную, танцевальную и какая тебе там еще нужна. И помни: ты должен выступить так, вести себя так, чтобы альфы остались довольны. И лишь после того, как они господину Мину сообщат об этом, твой долг будет прощен. Перестань реветь, в конце концов. За ошибки надо платить, а твоя плата ничтожна! *** За эти четыре дня омега еще не раз придет к директору со слезами, сомнениями, страхами. А Ли-ним будет уговаривать, успокаивать, устрашать и угрожать. И своего добьется, конечно. Пак Чимин согласится у пилона в VIP-комнате станцевать для альф. И не раз. И это будет прекрасно, чувственно, эротично. И это не сможет не понравиться. Потому что Ли сам будет присутствовать на финальной репетиции и даже всерьез задумается над тем, чтобы предложить омеге неприлично-приличные деньги за подобные приват-выступления в дальнейшем. Ли, если Чимин не откажется, все равно вон срубит в разы больше. Жаль, владелец «Burn» не узнал о таланте мальчишки раньше, давно можно было омегу к пилону поставить. А что он недотрогу из себя строит, то мелочи. За такие деньги очень быстро можно стать дотрогой, где угодно позволить себя касаться и целовать. Большее в стенах клуба официально все равно не допускается. Но даже если Чимин не согласится, Ли не расстроится. Ему одно важно: чтобы знаковое мероприятие прошло на ура, и альфы остались довольны. Даже если для омеги Пака одними танцами этот вечер не ограничится. В конце концов, сам проебался, сам пускай и выкручивается. *** – Юнги, – Чонгук заглядывает в кабинет альфы и звучит нетерпеливо-удивленно, – пару минут найди для меня, пожалуйста. Старший альфа устало откидывается в кресле, глаза протирает, подавляя зевок: – Заходи, мелкий. – Ты с этим проектом своим свихнешься, хен, – Гук сморит неодобрительно. – Зачем брался за такую объемную задачу при таком ограниченном сроке исполнения? – В десятый раз отвечаю: потому что интересно очень. И очень денежно. – Понимаю, мой бедный, самый бедный во всех смыслах коллега, – невозможно трагическим голосом выдает Чонгук, оба замирают, а потом хохочут. – Мелкий, отстань. В этой ситуации я работаю, прежде всего, за интерес. Что хотел, говори и дуй отсюда. Не мешай бедному, бедному хену стать богаче и счастливее. Чонгук хмыкает: – Юнги, ты же знаешь, что у нас мальчишник через три недели во «Flavors», – альфа кивает, а Чонгук глазищи свои огромные распахивает до вовсе невозможных размеров и выдает страшным шепотом. – А завтра вечером – еще один. Незапланированный, таинственный. В «Burn». И мне бы очень хотелось знать, кому я обязан этим подарком. Юнги смотрит с удивлением, одновременно отрицательно головой качая и плечами пожимая. Выглядит это все донельзя естественно, при этом актерских талантов за Мином отродясь не водилось, поэтому умирающий от любопытства Гук киснет, понимая, что и здесь ему ответ едва ли обломится. – Представления не имею, мелкий. Давай подробности. – Да нет никаких внятных. Позвонил менеджер клуба, сказал, что друзья, пожелавшие остаться неизвестными, сделали мне предсвадебный подарок: мальчишник в VIP-комнате с небольшой развлекательно-танцевальной и насыщенной дринк-фуд программами. Друзей у меня трое, и лица, и реакции у вас – под копирку. А кто кроме вас так решил меня порадовать, представления не имею. Я даже о Тэхене подумал, но и он тут не при чем, да и недешево это для учителя, сам понимаешь. – Гук, а тебе, по большому счету, какая разница? У «Burn» отличная репутация, вкусная кухня и танцевальные программы на высоте. А уж в VIP-комнате, полагаю, и вовсе будет что-то разэтакое. Так что расслабься и получай удовольствие. Забавно, кстати, – Юнги рассмеялся, – что один из мальчишников у тебя пройдет в тот самом месте, где ты сделал первые шаги к семейной жизни. Есть в этом что-то сакральное. – О, и Тэ сказал то же самое. И велел вести себя прилично с дансером. – Главное, чтобы дансер себя прилично вел, не соблазнял жениха незадолго до важного события, – улыбнулся Юнги. – Но это едва ли. – Да я в любом случае не соблазнюсь, ты же знаешь. И вот, Тэхени выдал еще очень грозно, что не пустил бы меня ни в какую VIP-комнату кроме той, что в «Burn». Уж очень место достойное. – Прямо не клуб, а кузница будущих семей, – засмеялся Юнги. – Семьи… – Семей. – Семей? Подожди, ты Чимина тоже встретил в «Burn»? – Да. Но все подробности потом. И без подробностей остальным, Гуки. Вот вечно ты своими фактами интересными меня на ответочки раскручиваешь. – Ладно… Потом… Ух, ничего себе! Хен, так а ты с нами завтра? Может, отложишь на пару часов свой проект? – Однозначно нет, Чонгук. Пару часов я бы еще мог как-то выкроить, но если отдыхать и расслабляться по-настоящему, так это на целый вечер. Лучше закончу проект быстрее и в следующий раз оторвусь по полной. – Ладно, хен. Я и не рассчитывал на другой ответ, но должен был попробовать. И все-таки интересно очень, кто же этот даритель? Юнги потирает лоб устало, усмехается: – Кто-то из твоих бывших, Гук, решил пожелать тебе таким образом большого семейного счастья. – Да ну тебя, хен. Как бы мирно мы не расставались, такой подарочек меньше всего получить хотел бы. Не верю я, что он может быть приправлен хорошими пожеланиями и счастливыми эмоциями. Старший альфа кивает, погружаясь в работу. *** Поздним вечером двое стоят у дома омеги. Оба вымотаны эмоционально и физически. Тем не менее Юнги, который уже несколько суток подряд спит по четыре часа, выглядит менее усталым и лучше держится. А вот омега… – Чимин, радость моя, новость ведь, в самом деле, отличная, но у тебя вид и тон такие, точно ты завтра не на собеседование с прекрасными перспективами идешь, а на эшафот. Бледный, как привидение, и даже похудел, кажется, за те три дня, что мы не виделись. – Хен, просто очень-очень волнуюсь, – Чимин прижимается к Юнги крепко, обнимает и с огромным трудом сдерживается, чтобы не зарыдать во весь голос, не рассказать о проклятой шубке, об ужасной ошибке и о неподъемной для себя морально-этической и психологической цене, которую он заплатит уже завтра за долбаный стакан кофе. Чимин не может рассказать Юнги, не имеет права. Данное им Шин-ниму обещание в этой ситуации выполнить совершенно невозможно! Ради Юнги же, его спокойствия и душевного комфорта. Альфа никогда бы не одобрил вариант с танцами у пилона. А уж каких невыносимых эмоциональных мук оно стоит омеге! Но еще больше мучений приносит мысль о том, что, расскажи Чимин обо всем, Юнги постарался бы поучаствовать, оплатить хотя бы часть этого огромного долга. И это когда Пак всегда был сильным и независимым омегой. И только недавно признался альфе, что устал, что хочет заботы и нежности, и чтобы не в одиночку решать проблемы. Но с этой все-таки должен справиться сам: слишком уж высока цена шубки-ошибки. И это в буквальном смысле, в эквиваленте денежном. И Юнги не должен платить за ошибку Чимина. Тем более, он ведь даже не жених омеги. Хотя колечко, которое носит, не снимая, сам Пак считает помолвочным. Ну да он что угодно считать может. И если бы даже официально Чимин был будущим мужем альфы, он и тогда не посмел бы повесить на Юнги уплату такой огромной суммы. Он вообще ушел бы тихо от Мина: кому нужен омега с сумасшедшим долгом и без копейки за душой? Но сейчас у Чимина есть возможность сохранить все свои скромные материальные блага. Цена для многих показалась бы приемлемой, вот только для Чимина она так же неподъемна, как триста миллионов вон. И все-таки он заплатит. Он будет молиться Небу, чтобы те альфы не обидели, не тронули, не надругались. И чтобы хватило сил пережить. И все сделать, как надо. Чимин сам виноват. Он отдаст долг Мину-омеге, чтобы потом быть вместе с Мином-альфой. С любимым Юнги. И он признается, что любит. И сам поцелует. Пусть и не умеет, но как умеет. Как читал иногда в романах любовных. Чтобы губами настойчиво посасывать губы и покусывать осторожно, и язычком в рот, вылизывая осторожно десны, и неба коснуться, и с языком альфы столкнуться. Он научится, всему научится рядом с любимым. Только пережить этот вечер. Только солгать так, чтобы Юнги поверил. Это ведь во спасение ложь. – А ты, Юнги, что будешь делать завтра вечером? – В офисе сидеть, Чимина, сколько хватит сил. До ночи, до утра. Времени у меня совсем мало, а работы еще очень много. Прости, что в эти дни мы не видимся. Неделя – и я закончу с проектом, буду намного свободнее. И мы непременно, пообещай мне, съездим в Тэгу, хоть на денек. Это очень важно для меня… Чимин прижимается снова, слезы душат, рвано дышит, говорить не может, кивает только раз за разом. – Чимина, радость моя, – Юнги пытается мягко отстранить омегу, но тот сопротивляется, руки на спине мужчины смыкает, и альфа сам прижимает крепко, и феромоны выпускает, и губами касается темных густых волос. – Да ну ее, работу эту руководящую, ответственную. Если ты перед собеседованием так переживаешь, что же будет, когда пройдешь его и получишь новую должность. А я уверен, что получишь, мой умничка. Да ну ее всю вообще. Я что же, не смогу обеспечить своего любимого омегу? – Не сможешь, хен, – Чимин отстраняется, улыбается. – Почему это? – Потому что я не готов пока. То есть совсем не готов. То есть, чтобы совсем обеспечивал, совсем не готов… Супит брови, нос морщит смешно, а Юнги обнимает крепко, хохочет: – Ты у меня не только провизор замечательной, но еще и лингвист отменный. Вон какую красоту выдал. Отстраняет, сморит с нежностью: – А если не совсем? Но на две трети. Нет, лучше на три четверти… – Хен, – Чимин усмехается, наконец, искренне. – Ты у меня не только архитектор замечательный. Ты математик, оратор. Ты просто самый лучший альфа. И знаешь, я согласен и на две трети, и на три четверти, но чуточку позже. «Чуточку позже, Юнги, любимый. Мне бы только пережить завтрашний вечер». *** – Ну как так-то?! Как?! Ну что за блядство?! – Юнги голову откидывает на спинку кресла, крышку ноута захлопывает с раздражением. Минуты не проходит – Намджун и Чонгук в кабинет влетают. – Юнги? – Джун ограничивается именем друга, которое произнес вопросительно-тревожно, после чего альфы с беспокойством смотрят на старшего. – Заказчик проекта, над которым я неделю сижу, головы не поднимая, позвонил только что. Извинился, поблагодарил и сказал, что отменяет его. Аванс остается у меня. Альфы с очевидным облегчением выдыхают, Намджун выдает: – Юнги, не скажу ничего особенного. Да, очень неприятно. Да, потратил немало времени и, главное, нервных клеток. Но аванс твой, претензий к тебе нет, репутация моего коллеги и друга по-прежнему безукоризненна… – А вечер свободен! И ты, хен, все-таки идешь с нами на мальчишник! Ура! – засиял Гук, обнимая Юнги за плечи и восторженно, совершенно по-омежьи, вереща. – Засранец мелкий, – ворчливо, но беззлобно прогудел Юнги. – Тут столько трудов пропало зазря, а он радуется. – Не пропало, хен, не ворчи. Ты получил очередной бесценный опыт! А сейчас собирайся: выходим через полчаса и ты теперь не отмажешься. Выпьешь, расслабишься, пожелаешь мне большого семейного счастья. Твое, как я понимаю, тоже не за горами, так что, считай, у нас один на двоих мальчишник. – Давай, Юнги, в самом деле, когда мы собирались вот так последний раз вчетвером, – улыбнулся Ким. – Впятером, нам обещают красавца-дансера, – немедленно встрял Гук. – И поскольку Намджун-хен среди нас единственный свободный альфа, мы договорились уже, что танцовщик будет радовать нас до тех пор, пока Джун его не поцелует. И за попу не ущипнет разок-другой. – С кем это ты договорился, мелкий? – джуновы драконьи глаза расширились до размера гуковых. – С Хосок-хеном. Нам отсутствие у тебя личной жизни покоя не дает. Вот устроим твое счастье и успокоимся. – Свое устраивайте, а я уж как-нибудь сам, – с оттенком усталой обреченности произнес Намджун, переводя взгляд на Мина, который хмурился, безрезультатно набирая кого-то раз за разом. – Юнги, все в порядке? – Чимину не дозвонюсь никак. У него собеседование с новым работодателем через пятнадцать минут, но он уже трубку не снимает. А я предупредить хотел, что пойду на мальчишник.   – Ну это же очевидно, хен: телефон на беззвучке, а омега, возможно, уже беседует с кем нужно. Отправь смс, если волнуешься, а позже перезвонишь. Да и парень твой, наверняка, отзвонится, когда освободится. Юнги снова безрезультатно набрал Чимина, отправил голосовое, объясняя, куда и почему направляется. Подумал и добавил еще одно предложение. Нежно-бархатно, мягко-ласково: – Я, кажется, люблю тебя, омега Пак Чимин. *** В раздевалке для стаффа в небольшом одежном шкафу Чимина вспыхивает раз за разом экран поставленного на беззвучный режим мобильника. Рядом с телефоном в маленьком потертом футляре лежит старинное бриллиантовое колечко. Чимин, с трудом сдерживая слезы, снял его, покидая раздевалку, обещая себе, что наденет, едва вернется сюда спустя несколько часов. *** Юнги хмурится, переживает, беспокоится: телефон Чимина по-прежнему молчит. «Да что я, в самом деле, – сердится на себя. – У омеги законный повод не реагировать сейчас на звонки». Альфа прячет мобильник в карман джинсов, берет протянутый ему Хосоком снифтер с виски, делает несколько глотков. Подходит к стоящему в VIP-комнате огромному торту, уставленному закусками, берет канапе с копченым лососем. Погруженный в работу, Юнги не ел с самого утра, а когда алкоголь последний раз пробовал, вообще не припомнит. Наверное, полгода назад, еще до того момента, как с Чимином встречаться начал. И вот приятное позабытое тепло разливается по телу, ноги тяжелеют. Альфа направляется к стоящему в маленькой нише креслу и усаживается в него в тот момент, когда в комнате начинает звучать чувственная медленная мелодия. И его друзья замолкают тотчас, а верхний ярус торта отскакивает резко, и вот уже красивый хрупкий омега улыбается гостям, и руки протягивает, безмолвно призывая помочь ему выбраться наружу. И с помощью Хосока и Намджуна взмывает вверх. А сердце Юнги падет вниз, на тысячи осколков разбиваясь. И душу тянет следом. И она разбивается тоже. И все надежды и мечты, и счастье, и радость, и любовь. Все вдребезги. Все вхлам… *** Омега подходит к крохотному подиуму, на котором установлен его «позорный столб», когда не просто ловит на себе взгляд, но ощущает его подобно прикосновению. Сильному, злому, обжигающему одновременно огнем и холодом. Он глаза поднимает – и пол из-под ног уходит. Но между ним и четвертым альфой сейчас лишь несколько шагов. Мужчина подходит быстро, успевает подхватить омегу. К себе прижимает крепко. И глаза в глаза. И во взгляде разочарование, презрение… Брезгливость... *** – Юнги, ты охерел, ты что вообще творишь? Говорил, что пальцем ни к одному омеге не притронешься. Что у тебя жених есть? – тишину рассекает теперь полный раздраженного недоумения голос Намджуна. – Был, – отвечает негромко-холодно, выходя за дверь, прикрывая ее подчеркнуто-бесшумно. *** Омега подходит к креслу, сохранившему еще немного тепла и аромата тела альфы, которого он парой своей считал. Садится, не слыша и не видя ничего вокруг, на мягкую ткань, бесполезно кутается в кашемир и все равно колотится от холода, который внутри и снаружи сейчас лютует. Раскачивается взад-вперед, беззвучно плача. Хоронит-оплакивает влюбленность? Да нет, уже любовь. А потом вдруг отчаянно, горько, безнадежно: – Не-е-ет, пожалуйста, не-е-т!!! *** Намджун подхватывает по-прежнему лежащего без сознания танцовщика на руки, и Чонгук пулей вылетает из комнаты. Едва за дверью скрывается, танцор в себя приходит, смотрит мутным взглядом на Кима, тот спрашивает смущенно, но с искренним беспокойством: – Вы… Ты… Вы как? Чимин шумно вдыхает, шепчет медленно, обреченно. Невпопад, кажется: – Я все… Со мной все теперь… И спустя минуту, едва держась на ногах, покидает VIP-комнату…