О!ШUБКА

Юнги останавливается в паре метров от кабинета директора «Burn». Клуба, в котором – альфа вчера только говорил об этом Чонгуку – начался, наконец, полгода назад его путь к семейному счастью. Напрасно говорил. Сутки прошли – Юнги опять один. Опять проебался. Точнее, Чимин наебал его, как альфенка безмозглого. Вот только зачем это надо было омеге? Ведь у каждого действия есть конечная цель. Какой она была у Чимина? Неужели же, все опять упиралось в эти блядские деньги? Да, Пак работает, да, он финансово независим. По крайней мере, до последнего момента всячески демонстрировал это Юнги, чем здорово отличался от омег, с которыми альфа встречался прежде. И Юнги клюнул на эту удочку независимости, как рыбка на наживку вкуснейшую. Чимин подкупил его, заставил себя уважать, восхищаться. И, наконец, просить, едва ли не умолять о возможности все заботы финансовые, как и все вообще, взять на себя. А сам при этом никогда не просил ни о чем. Хотя признался недавно, что вынужден был подрабатывать с пятнадцати лет и неоткуда было ждать помощи. Рассчитывать только на себя приходилось. Вот он и рассчитал в конечном итоге. Получил достойное образование, хорошую работу и превосходную подработку. Легко закрыть глаза на то, что твой парень гардеробщиком подрабатывает, когда у него диплом провизора с отличием и работа в аптеке. Да какое там глаза закрыть: разве трудолюбие вообще можно осуждать? Юнги казалось – нет. Юнги ошибался: трудолюбие трудолюбию рознь. Альфа губы кривит. Как это Чимин сказал недавно: зарплата гардеробщика невелика, но чаевые уж очень сладкие, а иногда просто фантастические. «Верю, Чимин-щи, отчего же не верить теперь. И подработки у тебя получается две. Вот еще в чем загвоздка: у пилона стоять и в гардеробе, как такое возможно? Бред какой-то». И до чего виртуозно омега играл в недотрогу-девственника. Простых касаний и мягких объятий избегал поначалу. И небыстро, очень небыстро, позволил альфе самые невинные ласки. Но тут все просто: горячих ему в клубе хватает. И пусть говорят, что в «Burn» ничего этакого не было и быть не может, очевидно, все-таки есть. Для узкого круга избранных. Ну и вот в виде подарков таких эксклюзивных от друзей, пожелавших остаться неизвестными. Что же это за друзья такие, в самом деле? Хотя какая на хер разница. Чимина ведь не подсунули альфам специально. Просто это его работа. – Его работа, блядь! – Мин рычит, пальцы запускает в густые темные волосы, сжимает пряди, дергает что есть сил, но эта боль не перебьет ту, что внутри крошит на кусочки сердце и душу. Нет, нет! Здесь не то что-то, не то! Ну не мог Чимин так виртуозно играть свои страхи от простых прикосновений и объятий. А потом тепло собственных чувств, симпатию, влюбленность в Юнги. Альфе это не кажется! Омега, в самом деле, очень привязался к нему, он доверяет, позволяет несравнимо больше, чем было поначалу. Небо! Да о чем Юнги сейчас! Доверяет? Позволяет больше? А что он другим позволяет в темноте маленьких комнаток большого «Burn»? Днем – в аптеке, ночью – в гардеробе. Да если бы именно так. Да хрена. У пилона в VIP-комнате. Или еще в какой-нибудь, где вместо гладкой твердой металлической трубы – мягкая широкая постель. А если допустить, что Чимин действительно полюбил Юнги. Не сразу, быть может, не с первой и не с пятой встречи. Мин просто понравился поначалу, и омега ему и себе дал шанс. Почему нет? Одно дело у пилона танцевать в клубе и спать с клиентами разными. Другое – встречаться с респектабельным достойным альфой, у которого намерения самые что ни на есть серьезные. И если у Чимина они тоже такими были, если он хотел стабильных настоящих отношений, семью, мужа, детей... Но у омеги, возможно, договор какой-то с клубом, контракт: не зря Чимин говорил, что доработает до конца апреля и не вернется больше в «Burn».  Потому, видимо, и не собирался возвращаться, что альфа нашелся и контракт подходил к завершению. Вот только Юнги не вернется к Чимину больше. Чимин врал, как все остальные. Только правда за этой ложью стоит уж очень неприглядная. Даже если допустить, что омега влюблен или любит, Мин не будет встречаться с тем, кто полуголым танцевал перед другими альфами, позволял им касаться своего тела там, где руки Юнги не касались ни разу, целовать так, как ни разу не целовал Юнги. И трахать позволял тоже. Ни разу за время знакомства Юнги не примерял это грязно-горячее словечко на Чимина. Он не трахать хотел, но думал о близости. О том, как поначалу будет ласкать, а потом брать нежно, любить трепетно, мягко это, не тронутое никем прежде тело, своим телом. Давая распробовать предблизость, ощутить удовольствие, которое она несет. Поначалу неяркое, робкое, медом тягучим, густой патокой наполняющее кровь и плоть. Но в долгих дразнящих, а потом и настойчивых ласках, в нарастающем жару желания, в горячке, что охватит тело, удовольствие растворится до жидкой сладости, наберет силу и скорость, устремится в низ живота, в пах обоих и в сокровенную омежью глубину. И, яркое, прекрасное, смешается с высокими стонами омеги, бархатно-хриплыми альфы. А потом, достигнув пика, одним на двоих станет и на тысячи сладких искр рассыплется. Не станет. Не у Юнги с Чимином. Но хотя бы у Чонгука с Тэхеном все хорошо будет? Несколько минут назад Тэ пролетел мимо Юнги на бешеной скорости и с лицом, искаженным одновременно отчаянием и гневом. Мин уверен: ровно такие же эмоции и его отражало в тот момент. И он не пытался остановить Тэхена: Юнги и говорить, и молчать сейчас было невыносимо больно. Он только задался ненадолго вопросом, почему жених Чонгука решил вдруг отправиться в «Burn», почему выглядит совершенно несчастным и вместе с тем озлобленным. И кулачки сжимает, и в нежную сладость фиалки вплетена ощутимая тяжелая горечь. А потом признался себе: ему ни до кого сейчас нет дела. Ему бы свою потерю и боль от нее принять, смириться хоть немного. Юнги подходит к двери кабинета, замирает, читает имя и должность, выгравированные золотом на черной металлической табличке. Ли Манхи, директор клуба-казино «Burn». Зачем Юнги пришел сюда? Готов ли он задать вопросы, которые вертятся в голове? Нужно ли их вообще задавать? Можно ли? И будет ли Мин готов к ответам, если альфа захочет отвечать. Впрочем, не откажется, наверное, если настоять. Около часа назад Юнги, как и его друзья, был немало удивлен, когда в холле их встретил, приветствуя поклоном, высокий, дорого одетый альфа, представившийся директором «Burn». Ли вручил им платиновые карты VIP-членов клуба, дающие приличную скидку на алкоголь и еду во всех фуд-зонах, возможность бесплатно посещать премьеры новых танцевально-развлекательных программ и безвозмездно пользоваться услугами водителя клуба при невозможности после посещения «Burn» самостоятельно сесть за руль. После чего вызвался проводить гостей до VIP-комнаты, по пути повторив не раз и не два, даже как-то слегка заискивающе, что надеется: вечер устроит господина Чона и его друзей. – Ли-ним, – мило улыбаясь, совершенно искренне ответил Чонгук, – уже более чем устраивает. Подарок в виде клубной карты просто замечательный. Да и вообще, вам не о чем беспокоиться: и я, и мои друзья не единожды бывали в «Burn» и ни разу не ушли отсюда разочарованными. У вас здесь все на высоте: начиная от обстановки, заканчивая вкуснейшим эспрессо. В Сеуле, кажется, я нигде больше не пробовал такого насыщенного, густого, ароматного напитка. – О, кофе в «Burn», в самом деле, великолепный, – среднего роста темноволосый альфа, самый серьезный и немногословный в этой компании, раз за разом набирающий чей-то номер в мобильном, оторвался ненадолго от своего занятия. – Как кофеман с приличным стажем скажу, что ни разу не был разочарован, а я выпил в клубе не один десяток чашечек. – Рад слышать и попрошу вас сегодня тоже не отказывать себе в этом удовольствии. Как и, – директор приподнял брови, усмехнулся, – в других. Мы позаботились, конечно, о разнообразии и количестве закусок и напитков для вечеринки, но если чего-то будет недоставать, сразу дайте знать. Для этого достаточно снять трубку установленного в комнате телефона. Надеюсь также, что и наш сюрприз вас порадует. Мне, как и заказчику этого мероприятия, очень важно, чтобы VIP-гости остались довольны. – А вы не назовете нам, конечно, имя альфы, которому мы обязаны приглашением в «Burn»? – выпалили немедленно Чонгук, вторые сутки умиравший от любопытства и по которому уже кругу достающий друзей просьбой признаться, кто из них стал инициатором внеочередного мальчишника. – Конечно, не назову, – ответил директор, потом усмехнулся. – А почему вы решили, Чон-щи, что это альфа? Впрочем, неважно, поскольку тайный даритель категорически запретил называть свое имя. Может быть, он сам раскроет его вам позже? Хорошего отдыха, господа. Буду рад, если вы, Чонгук-щи, или кто-то из ваших друзей заглянет ко мне по завершении вечеринки и поделится впечатлениями. Альфа распахнул дверь VIP-комнаты, жестом приглашая компанию пройти туда, и направился к себе. Полчаса прошло – вечеринка и казавшаяся такой счастливой личная жизнь для Юнги закончились. Он вспоминает бледно-землистое лицо Чимина, его ледяное, обтянутое блядским черным, тело, губы холодные подрагивающие и глаза, где ничего, кроме ужаса, не было. А после того альфьего поцелуя, в котором животная ярость и злоба, ревность и боль, нежность и любовь смешались, во взгляде Чимина, перемешанное с ужасом, билось, кричало, рыдало отчаяние. Юнги только сейчас думает о том, что впервые увидел омегу в «Burn» именно в тот момент, когда тот плавно, чувственно, сексуально танцевал перед огромным зеркалом. У альфы и омеги все началось с танца. Так и не начатым танцем закончилось: сегодня, упакованный в блестящую обтягивающую кожу, в прозрачное и сетчатое, Чимин собирался танцевать тоже. А потом, наверное, разоблачаться. И, может быть, не только танцевать. Это уж как гостям заблагорассудится? Да? Его – не его Чимин. Его Чимин любит уютные оверсайз свитера, свободные лонгсливы и футболки, широкие джинсы и брюки. В гардеробе его Чимина почти нет черных вещей, но много светлой или яркой одежды. Его Чимин собирает волосы в забавный хвостик или их, чуть удлиненные, просто на пробор расчесывает, челку на лоб спуская. Его Чимин лишь на губки свои чудесные наносит бальзам или блеск розоватый. Не его Чимин сегодня с непривычно ярким макияжем, укладкой идеальной, в черном, подчеркивающем все изгибы стройного прекрасного тела наряде, выглядел потрясающе. Как... дорогая эксклюзивная шлюха, которую преподносят, дарят на один вечер – или на одну ночь? – самым важным гостям. И вот не его Чимина преподнесли Юнги и друзьям альфы. И не его Чимина, наверное, можно было касаться, целовать. Можно было просить о большем? А Юнги никогда не просил. Он лишь пробовал. Осторожно. По капельке. По крошечке. Только с молчаливого согласия. Или когда Чимин улыбкой, словами, взглядом давал понять – можно. И изредка, когда Юнги чувствовал, что его паре нужны сейчас объятья, прикосновения и поглаживания. И невинный поцелуй в макушку, в щеку. Омеге, который танцует у пилона, проводит вечера в альфьих компаниях, нравилось играть в невинность с Юнги. Это, наверное, эмоциональная компенсация такая от себя себе же за две жизни противоположные. Тому, кто себя в особую грязь погружает, тоже, наверное, хочется особой чистоты. Юнги больно. И Чимину, несмотря ни на что, тоже все-таки было больно. Альфа, кажется, душой своей бессмертной это чувствует. Сердцем, что колотится в груди гулко. Вот только чем была продиктована эта боль? Стыдом? Осознанием того, что Чимин теряет сейчас альфу? И вместе с альфой деньги? Перспективу отличного замужества? Надежное будущее? Или все-таки единственное главное – любовь? Любовь, поставленную в такие условия, о которых Чимин не мог почему-то рассказать Юнги? Бред. Альфа всего лишь оправдывает омегу. Ему бы надо поговорить с ним, но пока это невозможно. Он не хочет видеть Чимина, потому что ненависть к нему сейчас так же сильна, как и любовь. И друзей, которые остались в VIP-комнате, видеть не хочется тоже. Небо! Какое унижение! Юнги парням о Чимине немного рассказывал, но всегда только самое лучшее. И вот признался недавно Чонгуку, а тот с Намджуном и Хосоком поделился, что Чимин работает провизором в аптеке. А сейчас что же – вернуться и добавить, что еще и стриптизером в ночном клубе. Юнги добавит. Врать не будет. Но только не сегодня. И с Чимином не сегодня. А может, никогда. И с директором поговорить была так себе идея. Альфа отступает от двери на полшага, когда она открывается. – Господин... – Мин. – Господин Мин, – Ли выходит из кабинета, хмурится, пытается сдержать нахлынувшее беспокойство. – Почему вы здесь? Что-то не так, не устроило что-то? «Не устроило?! – хмыкает зло про себя. – Ну, можно и так сказать, наверное. А кого бы устроило, что любимый омега, которому через несколько недель собирался предложение делать, оказался лжецом и лицемером. Гардеробщиком, дансером, стриптизером и хрен знает кем еще!» Юнги не выдерживает, раздраженно, сердито: – Ли-ним, расскажите-ка, какого хрена гардеробщик клуба делает у пилона в VIP-комнате? Секунды молчания, жест приглашающий и альфа, поколебавшись, заходит в кабинет. – Господин Мин, что именно вас не устроило? Дансер плохо танцевал, вел себя как-то не так? – Не так? Я, видите ли, не в курсе, что значит «так», – цедит зло сквозь зубы, – нет опыта. Да и на свой вопрос ответ не услышал. – Мин-щи, я, признаться, не вполне готов отвечать, но знаю совершенно точно, что Чимин танцует отменно. Наш хореограф не раз и не два говорил мне об этом. А на последних репетициях, э-м-м… вот когда мы готовили Чимина к мальчишнику Чона-щи… Я сам видел, что омега вытворял у пилона. Неужели же что-то пошло не так? – Ваш хореограф говорил?.. Чимин вытворял?.. Вы его… что? Готовили?.. Готовили к мальчишнику… – Юнги не говорит, хрипит отчаянно. Его убивает, размазывает это «готовили». Он такие картины перед глазами представляет, слыша подобное. Не танец только, не пилон, и не только у него, не только на нем движения чувственные. О, лучше не думать, иначе от боли и ярости задохнуться легко можно. – Разумеется, готовили, и очень тщательно, – спокойно, убедительно. – Это ведь даже не обычная танцевальная программа, приватная. Но Чимин, как я понимаю, – выдержка изменяет, директор на секунды стискивает челюсти с такой силой, что желваки выступают на скулах, длинные крепкие пальцы сжимает во внушительных размеров кулаки тоже, а потом цедит, – не справился. Маленький скрюченный мизинец, тонкие пальчики в белесых шрамах… И этот кулак огромный, что сожмет до боли ладонь омеги, а то и в лицо прилетит, если тот что-то не так сделает. Сделал... «Мы готовили Чимина к мальчишнику… Я сам убедился…» Невозможно, невыносимо слышать. Мысли путаются, все путается, все наперекосяк, любовь, жизнь. – Что до вашего вопроса, господин Мин, Чимин, в самом деле, пришел в клуб на должность гардеробщика, но так сложилось, что мы заметили и его прекрасные танцевальные способности, и вот, нашли и им применение тоже. Чимин не выступает на сцене с другими дансерами. Однако VIP-гости… всегда оставались довольны им… э-э-э, его приватными выступлениями. Он только перед такими клиентами выступает. Нечасто. Но вы... Директор нахмурился вновь, губы стиснул, а Юнги усмехнулся горько, едко: – Я тоже остался доволен, поверьте. Омега, безусловно, талантлив. И дальше бы наслаждался его танцами, да внезапные дела нарисовались. Хорошего вечера, господин Ли. Альфа направился к двери, когда в спину понеслось: – Мин-щи, кажется, вы не совсем искренни, и пришли отнюдь не для того, чтобы похвалить таланты этого дансера. – Я получил ответ на свой вопрос, Ли-ним, и ответил на ваш. Юнги вышел, прикрыв бесшумно дверь, и не услышал произнесенных слов: – Если ваш ответ на мой вопрос был столь же правдив, сколь и мой вам о Чимине, то грош ему цена. И откуда вы, господин Мин, интересно, знаете мальчишку? И почему вас так очевидно задело, что Чимин гардеробщик? Как вообще можно обращать внимание на гардеробщика? Запоминать? Хотя омега, конечно, очень хорош собой. А все друзья господина Чона, по его словам, часто в клуб наведываются. Возможно, Мин-ним запомнил Пака, возможно, запал. А тут увидел у пилона, напридумывал себе ерунды всякой, вот и расстроился. Да и ладно, у омеги ведь жених есть, так что Мин-ниму все равно не обломилось бы ничего. Главное, чтобы он омеге-заказчику сказал то же, что мне. Кстати, они не родственники ли? Или просто однофамильцы? Ащ! Вот еще что: этот Мин категорически запретил говорить альфам, что это он организовал мальчишник, но как же он узнает, понравился ли этой компании вечер и выступление Чимина? Ладно, не мое это дело, главное, чтобы Пак, засранец такой, не устроил истерику, не сорвал праздник, не создал новую проблему. Сейчас пару важных звонков сделаю и сам схожу к «випке», гляну, что там да как... Что-то душа не на месте... – хмурится, ощущая, как беспокоится и порыкивает тревожно его такое уверенное всегда внутреннее я. *** Юнги выходит из клуба, замирает, задумывается, пытается понять, что дальше делать. Не завтра, не через неделю, а вот сейчас прямо. Если по чесноку, сейчас прямо хочется выть в голос. А еще – выпить. Он пару глотков сделал в VIP-комнате, но, увидев свою полуголую любовь, в момент протрезвел, кажется. И незамутненным ныне рассудком осознает, что хочет замутить его до полного затмения и забвения. А уж завтра или послезавтра попытаться жить дальше. Альфа достает из кармана куртки мобильник, чтобы такси вызвать, и тут же в него влетает мужчина с телефоном в руках. И гаджеты обоих от резкого столкновения на плитку падют. Незнакомец ахает, торопливо извиняется и нагибается едва ли не синхронно с Мином за своим мобильником, лишь теперь взглянув на альфу. Глаза распахивает: – Юнги... П-привет. – Привет, Ынхо. И замолкают ненадолго оба. Ян в сторону взгляд отводит, Мин же на экс-парня смотрит безо всякого смущения: – Отлично выглядишь. Омега глаза поднимает, улыбается очаровательно, но без толики кокетства, говорит мягко: – Спасибо, Юнги. Ты тоже, как впрочем и всегда. Как дела? Альфа хмурится, вздох тяжелый давит напрасно и сам от себя не ожидая: – Хуево, Ынхо. Давно так хуево не было. – Юнги, – омега смотрит с сочувствием, и в голосе, когда говорить начинает, оно, кажущееся таким искренним, настоящим, слышится тоже. – Ты ведь понимаешь прекрасно: у всех в жизни непростые моменты бывают. Ты сильный, умный и непременно справишься со всем. К тому же, – замолкает, улыбается, – Тэхен сказал мне не так давно, что ты счастлив очень, жениться собираешься…  И я рад за тебя, правда. – Тэхен сказал? – альфа губы кривит, шепчет едва слышно. – Тэхен ошибся… Ынхо вздыхает, плечами пожимает: – Тогда извини. Возможно, он что-то понял не так. Ладно, Юнги, побегу… Пусть все твои проблемы решаться как можно быстрее. Кивает, делает несколько шагов. – Ынхо, подожди. Ты на машине? – Да. – А куда собираешься? – Во «Flavors». – Во «Flavors»? Подойдет. Ты ведь один, как я понимаю. Подкинешь меня туда же? Я выпил, да и в «Burn» приехал на такси. – Хм... Из клуба в ресторан, Юнги?.. Хотя не мое это дело. Подкину, никаких проблем. Звонок вот только сделаю. Давай за мной. Машина в паре сотен метров запаркована. Омега набирает номер, улыбаясь ярко, оживленно беседует с кем-то, а потом вперед устремляется, пока альфа медленно идет следом. Впрочем, Ынхо разговор завершает быстро, поворачивается к Юнги, по-прежнему сияя улыбкой и ароматом лилии – ярким, насыщенным, остро-сладким. А Юнги вспоминает тонкий, всегда почти неяркий аромат чиминова яблока. Альфа столько раз думал о том, что в их первый с Чимином раз, доведя омегу до пика наслаждения, до высшей, запредельной плотской сладости, он и природный аромат любимого сможет раскрыть и ощутить в полную силу. И такие скромные, неяркие всегда феромоны брызнут множеством свежих, сочных, сладких капель. Потому что сладко будет Чимину, и от этого, и от близости с любимым омегой Юнги тоже будет сладко. Ничего не будет. Больно. Горько. И горько-соленое жжет глаза. И в желудок Юнги зальет сейчас спасительной горечи. А альфий имбирь уже горчит. Так сильно, выразительно, что Ынхо, управляющий машиной, поворачивается к Мину, позади него сидящему: – Юнги, неужели все настолько плохо? Молчание ответом становится. Юнги вообще все время молчит, только вздыхает иногда или усмехается невесело своим каким-то мыслям. И Ынхо представляет примерно, о чем молчит, над чем вздыхает его бывший. Все настолько хорошо, что и представить было невозможно. Ынхо на парковке клубной был за час до начала мальчишника, не подозревая даже, что главный пункт его плана – рассорить Юнги и Чимина – был близок к провалу, ибо поход альфы в «Burn» лишь в последний момент стал возможен. Он увидел всю компанию в сборе и через несколько минут отправил Тэхену в Kakao подробнейшее голосовое сообщение, в специальном приложении корректировки голоса обработанное, относительно того, чем «подлинно» будет заниматься его жених в компании близких друзей в VIP-комнате клуба. Поверит ли Тэхен, проверит ли, Ынхо не так важно было. Он увидел Юнги. Он знал, что совсем скоро Мин увидит Чимина. Он сомневался все-таки в правильности того, на что пошел. Он даже стыдился в глубине души, где-то очень глубоко, но успокаивал себя тем, что если этим двоим суждено быть вместе, так они все равно будут. Через четверть часа после того, как альфы зашли в клуб, Ынхо отогнал машину на другую стоянку, а сам вернулся к паркингу «Burn», чтобы спустя время увидеть, как Тэхен выходит стремительно из клуба, а за ним, чуть согнувшись, одну руку приложив к животу, второй пытаясь ухватить пару, торопится без верхней одежды Гук. Тэхен в машину свою садится, Гук тяжело плюхается на пассажирское сиденье и старенький Nissan Micra с бешеным ревом срывается с места. А еще через полчаса Мин Юнги показывается в дверях клуба, спускается по ступенькам, плечи опускает, замирает. Ынхо рядом совсем, но в той части парковки, что освещена слабо. А вход в «Burn» сияет огнями, и в их свете Ян видит лицо альфы, понимая, что план сработал. Юнги растерян, потерян и у него такая мука на лице, что омеге одновременно хорошо и плохо делается. А Мин градус того и другого повышает, голову назад запрокидывает, по глазам проводит пальцами. Плачет? Омега не ждет больше, срывается с места и через пару минут «случайно» сталкивается с экс-парнем, чтобы очень скоро лишний раз убедиться: ему удалось задуманное, Юнги совершенно раздавлен сейчас. *** Ынхо и Юнги заходят во «Flavors». Когда-то давно они были тут не раз вместе, а теперь к Яну неспешно направляется с букетом кремовых роз высокий крепкий альфа. И поцелуем-бабочкой касается губ, и протягивает цветы, и подает руку. И Ян сияет улыбкой, искренней, счастливой. И глаза сияют, и в них столько радости. А Юнги несколько шагов назад делает, отступает в полутемный уголок холла. Ынхо оборачивается в этот момент, взглядом пересекаясь с Мином. И в прекрасных зеленых глазах теперь – высокомерие, уничижение, презрение. Триумф. Впрочем, Юнги, наверное, это только показалось, потому что Ян широко приветливо улыбается ему, кивает и уходит вместе со своим альфой. Сейчас время Яна. Время его счастья. И он выглядит истинно счастливым и влюбленным. Он обманул Юнги когда-то, но Юнги обманывал тоже. Чимин в сердце его с их первой встречи нашел себе уголок. Мин все равно оставил бы Ынхо рано или поздно и сделал все, чтобы Пак был с ним. Ян заплатил шесть месяцев назад за свой обман. А Юнги теперь за свой платит? Бред. Просто так сложилось. Просто не сложилось снова. Дурацкой идеей было ехать куда бы то ни было. Юнги и дома может выпить, напиться, хотя бы на один вечер залить, утопить свою боль. *** – Какого хрена ты делаешь здесь, Чимин? Какого хрена ты в таком виде, в обычной одежде?! Во взгляде Ли-нима удивление перемешано с гневом и, парадоксальным образом, бессилием. Голос срывается на хрип, а потом на крик сразу. Чимин глаза опускает, молчит, и когда директор подлетает к нему, ни на шаг не отстраняется. Сильные руки обхватывают худые плечи. Манхи трясет омегу, повторяя раз за разом: – Какого хрена?! – останавливается, наконец, выплевывает. – Ну? Слушаю! – Я не смог танцевать. Мне плохо стало, – Чимин говорит тускло, но спокойно, взглядом в грудь директора упирается, в одну какую-то точку. – Засранец! Плохо тебе еще не стало! Но станет совсем скоро. Обещаю. А альфы что? – Двое ушли до меня. Двое остались после того, как ушел я. – Как ты посмел уйти?! – омега молчит. – Ты так и не понял ничего? Тебе всего-то надо было… – Я все понял, – глаза поднимает, все тот же тусклый голос и ровный тон. – Продам все, что смогу. Кредит возьму. Я все выплачу. – Чимин, Чимин – Ли вздыхает, закрывает глаза на мгновения, смотрит раздраженно, недоверчиво, но и не без жалости на бледное застывшее худое лицо, набирает номер на мобильном, что-то говорит негромко. Через несколько минут охранник появляется в кабинете. – Отдай мне свой телефон и иди с Инсоном. Испуг во взгляде мелькает, маленький кадык дергается, омега оглядывается по сторонам, словно ищет возможность убежать. – Не дури, Чимин. Не заставляй применять силу. Пока не позвонит господин Мин, побудешь немного под присмотром. А там посмотрим, что с тобой делать. Небо, – Ли глаза возводит горе, – какой же ты идиот… Несколько танцев, ну, может быть, что-то незначительное к ним вдобавок, и был бы ты свободен. Пошел бы домой или к своему жениху. Омега усмехается, кивает, во взгляде лишь принятие и тоска, в дверях уже на директора смотрит и несет ерунду какую-то: – Он сам пришел. Так что без вариантов. Нет больше жениха. Охранник за предплечье обхватывает его, и омега уходит, не сопротивляясь, а Ли закрывает дверь своего кабинета и торопится к той, что ведет на служебную лестницу, в VIP-комнату направляется. Едва исчезает, Намджун и Хосок, которые на третий этаж поднялись по центральной, подходят к директорскому кабинету. Стучат раз и другой, дергают за ручку. Постояв некоторое время, уходят. Минуты спустя Ли, еще более раздраженный, рассерженный, возвращается к себе. В VIP-комнате директор не застал никого и не знает, что будет теперь, что делать. И сколько ждать звонка от омеги Мина-щи, и каких слов и пожеланий ждать. Ли подходит к маленькому бару, коньяк наливает в снифтер, делает нервные глотки раз за разом, думая о том, что по-максимуму выдоит из Чимина все, что можно: недвижимое имущество, само собой. И движимое в лице самого господина Пака. Он подпишет с ним отдельный договор и заставит все-таки танцевать у пилона для VIP-клиентов до тех пор, пока Чимин не выплатит долг. И в аптеке своей омега тоже работать будет, и тоже отдавать часть зарплаты. Вот жить только ему где, если квартиру продаст? Глоточек за глоточком, вопрос за вопросом, минута за минутой. Звонок. Господин Мин, вероятно. Он все время со скрытого номера набирает. И что скрывает, интересно? Разум немного замутнен алкоголем, но альфа собирается: – Слушаю, – по-деловому спокойно, вежливо-безразлично. – Господин Ли, доброго вечера, – ровно так же спокойной и вежливо, и очень, очень серьезно. – Доброго, господин Мин. – Манхи-щи, я позвонил, чтобы сказать, что ни вы, ни ваш клуб, ни тот безрукий омега ничего не должны мне больше. Абсолютно ничего. – Как, и даже услуги химчистки? – Ли в чудеса не верит вообще, а сейчас и вовсе, хотя хочется, словами не передать как. – Вы оказали мне сегодня несравнимо более ценную услугу, – все тот же уверенный, серьезный, строгий голос. – На большее я и рассчитывать не мог. Тем не менее, советую вам более тщательно подбирать персонал или инструктировать лучше. До свидания, Ли-ним. Гудки раздаются в трубке, а директор сидит в кресле, голову на спинку откинув. – Все? Вот так просто? Не может быть, чтобы так просто. Слава Небу, что просто! Выходит на ослабших ногах за дверь, направляясь в маленькое полуподвальное помещение-склад, где – на свои Tissot смотрит – провел каких-то полтора часа омега Пак Чимин. И даже если эти девяносто минут были не самыми приятными в его жизни, ничего с мальчишкой не случится. Все равно отделался малой кровью. Манхи заходит на пост охраны, ключи от подвальчика забирает у Инсона, через несколько минут открывает двери склада: – Выходи, Чимин, – негромко, спокойно. Ни звука, ни движения. Заглядывает в небольшое, заставленное, в основном, нуждающейся в ремонте мебелью помещение. Глазами бежит по нему, замечает «пропажу»: Чимин сидит на полу, спиной прислонившись к стене. Голова отведена в сторону, глаза сомкнуты плотно. Ли подходит, касается плеча осторожно. Омега чуть вздрагивает, глаза открывает, а альфа телефон ему протягивает: – Свободен, Чимин. Мин-ним остался доволен тобой. Пак поднимается тяжело, все так же тускло, ровно: – Да если бы так, Ли-ним, – идет к двери, в проеме оборачивается. – Я не вернусь больше в «Burn». Директор кивает, ни слова не говоря: он ожидал чего-то подобного. Главное, что самая важная проблема решилась не то что малой кровью, бескровно вообще. Все остальное сейчас не имеет значения. *** – Чимин, принести тебе чего-нибудь, воды, бутерброд? Может, кофе хочешь? Инсон смотрит на омегу, кажется, немного виновато. А тот, бледный, растрепанный, покорно-молчаливый – он шел рядом с охранником, ни слова не говоря, не пытаясь вырваться или просто ослабить хватку сильных пальцев на плече – поднимает вдруг глаза на огромного альфу и смеется так звонко, искренне, но и обрывается резко, и по-прежнему с улыбкой, только не без грустинки теперь: – Спасибо, Инсон-ним, не хочется ничего, а уж кофе… Наверное, я на него еще долго смотреть не смогу. Охранник не спрашивает ничего больше, кивает, закрывая двери, поворачивая ключ в замке. В небольшом пыльном помещении душно и довольно темно, лишь маленькая лампа горит над дверью. Чимин отходит вглубь комнаты, у стены на полу замечая аккуратно расстеленный небольшой, похожий на придверный, коврик. Усмехается: – Я тут не первый заключенный, наверное. Интересно, кандалы в стене предусмотрены? И присаживается тяжело на коврик, спиной впечатываясь в прохладную стену, закрывая глаза тотчас. Он за эти дни ослаб физически, потому что мало ел и не спал почти, но сейчас мысли даже о стакане воды желудок в узел скручивают. С эмоциями все еще хуже было – страх, отчаяние, тревога, бесконечное чувство стыда перед Юнги. Все это апогея достигло час назад, когда Чимин любимого альфу увидел в VIP-комнате. Он и в ней, и пока шел в раздевалку тоже мысленно упрекал Юнги в обмане, а потом в мобильном увидел десяток пропущенных звонков и несколько сообщений от пары. И последнее голосовое, записанное невозможно бархатным тоном, приправленное обворожительной хрипотцой: – Я, кажется, люблю тебя, омега Пак Чимин. Какая насмешка: последняя точка в их отношениях с альфой – драгоценное признание Юнги. Чимину больнее, чем сейчас, кажется, никогда не будет. Или? Берет футлярчик, колечко достает, поднося к безымянному пальцу правой руки, а потом убирает резко обратно. – Я совершенно точно люблю тебя, альфа Мин Юнги. А ты почти наверняка сделаешь теперь все, чтобы послать меня с моей любовью куда подальше. Колечко я верну тебе, конечно. Но об этом и всем остальном подумаю попозже, после разговора с Ли-нимом. Надеюсь, он все-таки меня сразу до статуса раба и своей собственности не понизит. И вот разговор состоялся. И Чимин сидит у стены бетонной, выжатый в прямом и переносном смысле, как лимон. С туманными перспективами, с будущим невнятным. Но на душе при всем при том – дистиллированная апатия. Совсем недолгая, по-видимому, но такая спасительная, необходимая. Ни одной мысли в голове, ни одной эмоции в душе. Позже, чуть позже все. А сейчас он просто в сон проваливается. Прочь отсюда, забыть хоть ненадолго всех и вся. *** Начало двенадцатого. Чимин уже десять минут стоит у двери квартиры Юнги, но нажать на кнопку звонка пока не решается. Когда омега из подвальчика вышел час назад и вернулся вновь в раздевалку, чтобы забрать верхнюю одежду, у него и в мыслях не было даже попытаться встретиться с альфой. Юнги ведь не просто сказал, с холодной яростью констатировал: жених у него – был. И омега поверил сразу, и, тогда казалось, принял. Но вот Чимин – чудо какое-то – абсолютно свободен, и никакой долг не висит над ним, и он ведь ни в чем не виноват перед Юнги. И его тело – слава Небу Омегаверсному! –  чистое, нетронутое никем. И он Юнги… Он, когда время придет, любимому альфе принадлежать хочет… будет и телом, и душой. И он по-прежнему, как и четыре дня назад, абсолютно убежден в том, что, смолчав, поступил правильно. Ну не мог Чимин доверить свою ошибку Юнги. Не имел права взвалить на него финансовую проблему такой неподъемной величины именно потому, что любит. Тем более, попытаться решить задачу самому Чимину, пусть и ценой душевных мук, было под силу. И если бы его альфа не оказался сегодня вечером в VIP-комнате, так и вышло бы, и Юнги не узнал никогда ни о чем. Но все иначе сложилось, хотя с тем же результатом: Чимин сорвал альфам вечер, не выполнил условие заказчика и все-таки свободен. Как такое возможно? Может быть, друзья Юнги пожалели Пака, сказали тому омеге, что все их устроило? Это без ответа вопрос. Но факт остается фактом: капризный однофамилец Юнги сказал, что Чимин абсолютно ничего ему не должен.   А Пак – должен. Рассказать альфе обо всем. И о шубке, и об ошибке, и о шрамах на пальцах и в душе, и о горбинке, которую Юнги считает очаровательной, и об отце. И главное – о том, что любит. И безоговорочно доверяет. А его ошибка, его молчание – оно не о недоверии, оно именно о любви. «Люблю тебя, хен. Так сильно люблю. Не могу, не буду откладывать. Все расскажу, только дай мне такую возможность. Ты ведь тоже сказал, что любишь. Ты не мог разлюбить в момент, не мог возненавидеть, и выслушаешь, конечно. А если не поверишь... Но как же не верить правде?» «После лжи, Чимин? Ведь именно с нее все и началось несколько дней назад», – мягко возражает внутренний омега. Пак вздыхает: как бы ни гнал он от себя эту правду о собственной лжи, она не уходит никуда, тяжелым камешком с острыми краями в глубине души перекатывается, царапается. Непонятно, неправильно, но как есть. – Если я и виноват перед Юнги, если солгал, то это была ложь во спасение. «Которая, – вздыхает внутреннее чиминово я, – так ничего и не спасла, но, кажется, убила желание Юнги быть с тобой». Кажется. В ситуации Чимина не такое уж плохое слово. Неопределенность – это всегда хоть капелька надежды. – Небо Омегаверсное, помоги мне, помоги! Пальцы нажимают на звонок. Раз. И другой. И третий. Коротко. Рвано. Чимин и дышит так же. И мелкая противная дрожь вдруг охватывает тело, и попеременно то в жар, то в холод бросает, и в глазах темнеет, и слабеют, едва ли не подкашиваются ноги. Только не хватало возвращения тех приступов из детства и юности. Или это другое что-то? Глубокий неторопливый вдох, еще несколько – и Чимин приходит в норму. «Все непременно будет хорошо». Замок не щелкает – тяжелая дверь не была закрыта и открывается внезапно. Юнги, босоногий, растрепанный стоит на пороге со снифтером в руках. Синие джинсы и белоснежная рубашка. Та, что была на нем в клубе, когда альфа свитер снял и накинул на плечи Чимина. И лицо белоснежное, только на щеках рваные пятна густого румянца, и глаза блестят. Не от радости, не от слез. От того, что в бокале плещется и уже бежит по сосудам. Альфа Мин Юнги своими руками распахивает сейчас дверь в прошлое Чимина: аромат алкоголя заползает в нос, в легкие омеги, клубится возле него терпковато-горьковатым облачком. Чимин и позабыл уже, каково это, вдыхать такой запах: при любой возможности старался как можно дальше держаться от подвыпивших и пьяных. Чимин помнит – чем больше позволил себе альфа, тем тяжелее, плотнее, гуще это облако. Омега шажок назад делает, смотрит молча. И Юнги молчит. Но взгляд, брошенный на Чимина, тут же заливает презрение, а в рот альфа заливает коньяк. Языком ведет по губам, снимая остатки горькой влаги, прислоняется к дверному косяку, губы кривит и сквозь зубы плевком: – Ну?.. Чимин старается не опускать глаза, хотя этот взгляд по нему бьет больно. Но омега в свой – всю любовь, надежду и отчаянную мольбу. Вот только увидит ли альфа, поймет ли? Он ведь и так все решил для себя, все "понял". А теперь принять пытается, заливая алкоголем это все. – Юнги, пожалуйста, как бы потом ни было, нам надо поговорить. Но, может быть, сейчас не самый лучший момент? Ухмылка, брови вверх: – А что тебя смущает? Омега голову опускает, молчит, потом смотрит на сжатый в пальцах снифтер: – Ты ведь… расслабился. Юнги делает несколько шагов в глубь квартиры, кивком предлагая омеге зайти. Тот порог переступает, закрывая дверь, и прижимается к ней. Без приглашения он шага не ступит дальше, а Юнги, похоже, приглашать не собирается. Прислоняется к стене в паре метров, салютует Чимину снифтером: – Это я, господин Пак, только начал. Вот вы свалите скоро, а потом уж в самом деле попытаюсь расслабиться, – кулаки и губы стискивает, хочет смолчать, сдержаться. Бесполезно. – Не уверен, правда, что всего алкоголя в Сеуле хватит, чтобы залить вашу... твою ложь. Как ты мог только? Чимин всю искренность, всю правду – в глаза, в голос, в движения и жесты. Чуть вперед к альфе подается, ладонь кладет поверх ладони, прижимает к груди пониже ключиц. Все пальцы выпрямлены, и даже мизинец изуродованный кажется ровнее. – Пожалуйста, Юнги, дай мне все объяснить. Я очень хотел сегодня, но можно и завтра, и послезавтра, когда ты отдохнешь, выспишься. А сейчас одно только скажу: я ни в чем не виноват перед тобой. Ни в чем, – глаза не отводит, выдерживая тяжелый недоверчивый взгляд, губы закусывает, хмурится. – Нет, все-таки в одном, но иначе нельзя было. Я уверен, ты поймешь. – Так ни в чем, Чимин, или в одном? А если подумаешь и вспомнишь, так, может, во втором и третьем? – на мизинец, который гладил всегда осторожно, нежно, и целовал, и губами пощипывал мягко, указывает, и со смешком злым. – На пилоне неудачно вертелся, сломал? Омега дергается коротко, небольшие глаза распахивает, сглатывает, но по-прежнему спокойно: – Юнги, пожалуйста, давай завтра. – Я вопрос задал! Кажется, я был терпелив с тобой достаточно долго, не мучил распросами, так что имею право прямо сейчас ответ услышать! – Думаю, ты сам понимаешь, что не прав, – спокойно, мягко, хотя вопрос, жгучий, болезненный, удару хлыста по нежной коже подобен. Что же, Чимин платит за обман, за ложь во благо, поэтому будет терпеть. Должен. Сейчас ему любой ценой надо достучаться до альфы, в главном убедить. Вот только получится ли? Юнги выпил, но не напился. И на ногах стоит достаточно твердо, и словами бьет больно. Когда разум замутнен алкоголем сильно, удары не такие меткие. Просто ругань беспорядочная, оскорбления потоком. Чимину ли не знать. И он не хотел бы вспоминать об этом никогда больше. И представить не мог, что эти воспоминания оживит в его памяти тот, в чьих объятьях он, когда прошлое накрывало, находил утешение, поддержку, нежность. Тот, с кем он в будущее идти собирался. Нет, это не Юнги говорит сейчас, но один чертов алкоголь, будь он проклят! И, пусть невольная, вина омеги в этом есть тоже. Поэтому Чимин выдержит этот вечер, все оскорбления проглотит, чтобы завтра, послезавтра, через неделю, выяснив все, они по-прежнему были вместе. Чимину не нужен никто, кроме Юнги. Именно Юнги вернул ему веру в то, что счастье Чимина не в одиночестве, но в любви, семье, детях. Юнги, как принц из любимой старой сказки, оживил в Чимине Омегу, омежью природу, которую почти уничтожил отец, издеваясь многие годы над мужем и сыном, и окончательно, казалось, доконали несколько не слишком любезных альф, которых Пак на своем жизненном пути встретил. Просто набраться терпения, просто понять. – Я не понимаю, Чимин, Чимин-щи-и-и… Не понимаю, как ты столько времени ебал мне мозги, пока другие те… А я верил тебе! – на крик срывается. У Чимина лицо мгновенно вспыхивает румянцем, пальцы сжимаются в кулаки невольно, но он все еще сдерживается, все еще негромко, ровно, хотя горло сдавливает от подступающих слез: – Зачем ты так, хен? Ты несколько часов назад прислал мне голосовое, сказал, что любишь. И я… – А ты, Чимин, в это время готовился у пилона танцевать, – содержимое снифтера залпом до дна. – Задницу свою тоже подставлять готовился? Она для всех твоих VIP-клиентов в открытом доступе, и только идиот Мин Юнги должен был заслужить на нее право многомесячным терпением. Так ты бы сказал сразу, сколько стоишь… – Пожалуйста, Юнги. Ты же ничего не знаешь. Хорошо, я прямо сейчас объясню, если ты в состоянии выслушать и понять. Тебе... Тебе будет стыдно. Альфа смеется зло, берет бутылку с маленького столика в прихожей, наливает почти полный снифтер. Еще один крохотный глоток – подходит ближе, обдавая миксом ненавистного алкогольного амбре и любимого природного аромата. Прекрасного тепло-нежного имбиря в аромате альфы так мало сейчас. И Юнги так мало похож на себя, нежного и сильного, робкого и прекрасно-властного, чуткого, терпеливого, понимающего. На альфу, который так безоговорочно доверял Чимину и сделал все, чтобы омега доверился ему. И вот, когда Чимин доверился и самое главное готов был доверить, себя, свою любовь, с ним случился стакан кофе и долбаная шуба. – Чимин, блядь! Мне будет стыдно?! Ебучий… Детский… Сад… – запах алкоголя плотнее, тяжелее, гуще. – Ты, сука, врал, мне с самого начала, и тебе не было стыдно… Ты за доверие, за любовь чем отплатил? Как ты в своем клубе вообще умудрялся совмещать одно и другое… Ты… хуже всех моих бывших, потому что никто из них не изменял мне… пока мы встречались. А ты, сколько у тебя было до меня, со сколькими ты…  со сколькими? Чимин спиной вжимается в дверь, ищет ручку, а Юнги подходит вплотную, ладонь – в косяк у самого лица омеги. – Со сколькими, шлюха? Ну, говори! Больно. Невыносимо, чудовищно больно слышать такое от того, кого любишь, кто пару часов назад сказал, что любит. Больно даже несмотря на то, что Юнги нетрезв. И бесполезно, кажется, что-то говорить, объяснять, доказывать. Но он ждет, огромными зрачками, что топят радужку, смотрит в серые глаза Чимина со злостью. А Чимин на Юнги после этих слов – с ледяным холодным презрением. И дрожь снова бежит по телу, и пламя опаляет кожу, и боль вспыхивает внизу живота, а природный аромат звучит так ярко, остро-сладко, призывно, что легко пробивается сквозь коньячное облако, окружающее альфу. У Юнги ноздри раздуваются, и внутренний волк, без того взбудораженный алкоголем, мечется беспокойно, требуя схватить омегу, присвоить, своим сделать немедленно. Чимин глаза закрывает на мгновение – боль накатывает снова, но и отпускает тут же. И омега вспоминает вдруг, что его последняя течка прошла незадолго до того, как он с Юнги познакомился. Полгода. Еще пару недель назад Чимин думал о том, чтобы провести очередную с любимым альфой, а теперь молится о том, чтобы боль и ставший на мгновения таким ярким аромат были просто ответом на стресс от всего, что он пережил за эти дни. Если Юнги не совладает с собой сейчас. Если у Чимина не хватит сил сопротивляться. А у него не хватит сил. Он в глаза альфе смотрит, левой ладошкой инстинктивно прикрывая ароматическую железу, что вновь брызгает феромонами сочно-сладкими. – Услышь меня, если можешь: я не трахался никогда и ни с кем, Мин Юнги. А с тобой мечтал о близости. Любовью с тобой хотел заняться. – Любовью, – носом к железе тянется, низко урча, – так а что тебя останавливает? Мы прямо сейчас можем... И ты докажешь… Что любишь… что у тебя никогда никого не было… Что ты нетронутое яблочко, чистое. Нетронутое… Память услужливо подкидывает воспоминания: молодой пьяный альфа в кабинете приемного отделения в новогоднюю ночь и пожилой реабилитолог в больнице Омса-Ри, и тот, что недавно гардеробщику Чимину предлагал переспать за деньги. Они все говорили так же: нетронутое, чистое, свежее. Но Юнги никогда не был, как все. Что же: всё когда-то впервые бывает. Альфа левое запястье Чимина обхватывает, сжимая сильно, оставляя маленькие синячки на коже. Тянет к себе, бормочет: – Маленький искалеченный пальчик... Испорченный мальчик... Скажи, Чимин, все-таки, на пилоне крутился неудачно? Или клиент недовольный сломал? А я буду нежно. Я буду лучше их всех. Я и заплачу больше. Ты доволен останешься. Чимин вырывает руку, отталкивает изо всех сил альфу, смотрит: – Пак Юнги… Мин Сыниль… – говорит невпопад, кажется, а потом левую ладонь к лицу альфы подносит, усмехается. – Ты ведь ничего не вспомнишь завтра, да и ладно, все пофиг уже. Это, – указывает на мизинец, – сделал мой отец. Он не только пальцы мне сломал, всю жизнь покалечил. А ты, Юнги, полгода возвращал меня к нормальной жизни, чтобы тоже все сломать за один вечер? – Это ты сломал мою жизнь за один вечер, – альфа поднимается, идет к омеге медленно, но, на удивление, вполне уверенно, а голос хрипит, и там раздражение, и боль, и злость, и будто не слышал альфа всего, что сказал перед этим омега, – это ты врал мне полгода. Ли сказал, они разглядели твои выдающиеся способности, сказал, все твои VIP-клиенты всегда оставались довольны. Сказал, они готовили тебя к этой долбаной гуковой вечеринке. Как они готовил тебя, расскажи! Как этот Ли тебя готовил?! – Это неправда, неправда все. Он соврал, я не знаю, зачем он соврал... Чимин хочет кричать, чтобы быть услышанным. Ему кажется: только если он будет кричать, Юнги услышит и поверит. Но горло сдавливает так, что лишь шептать можно. – А ты, значит, нет. Почему я тебе должен верить, после того, как увидел полуголого, упакованного и накрашенного, как… Я поверил тебе с самого начала. Кому я поверил? – хрипло, зло. Подходит к столику, снифтер в руке сжимая, за раз осушая его. Наливая и опрокидывая еще один. – Я не виноват, Юнги. Пожалуйста, послушай. Я в гардеробе пролил кофе на очень дорогую шубу одного омеги. Чтобы отработать огромный долг, мне велели станцевать перед компанией альф. Иначе я… – голову опускает, – действительно мог стать шлюхой… И все потерять. Я и так все потерял, кажется. – Опять вреш-ш-ш-шь, – спиртного в последние минуты было слишком много, – если она дорогая, танцами не обойдешься. Значит, не было никакой шубы. А если была, то не только танцами ты отрабатывал… Альфа прислоняется к стене, ноги почти не держат, сознание уплывает: – Убирайся... Вон отсюда. Дорогу сюда забудь, меня забудь… Чимин подходит, капельки на ресницах висят: – Пожалуйста, Юнги… – тянется пальчиками к щеке альфы, а тот перехватывает вновь запястье, на котором наливаются синячки, руку омеги резко, зло вниз дергает: – Вон отсюда, ненави… – пауза, лицо искажено презрением и злостью. – Гниль. Аромат яблока, свежий, сочный, яркий, выстреливает вновь, и снова боль живот прошивает. Омега отходит к входной двери, а альфа по стене сползает и замирает, в одну точку глядя. Через несколько секунд входная дверь закрывается бесшумно. Мин остается один. И Чимин, сейчас он уверен в этом, остается тоже. На весь, отведенный ему Небом, земной срок. *** Чимин выходит из дома Юнги, присаживается на стоящую рядом с подъездом скамейку. Время к полуночи, омеге надо торопиться домой. В уютную, тихую, чистую квартиру. К своей прежней паре. Верной, надежной. Той, что много лет была спутником Чимина. Не предавала, не держала, но и не отпускала. А потом Юнги появился, и омега с каждым днем, с каждой неделей отдалялся от прежней пары. Чтобы все-таки вернуться к ней спустя полгода? Зачем этот вопрос? Тут не спрашивать: после всего, что сказал Юнги, констатировать. Да, альфа был нетрезв, но не настолько все же, чтобы его вопросы, упреки, оскорбления Чимину списать лишь на действие алкоголя. А лучше бы списать? Омега не знает, что ответить себе. Его каленым железом жгут не столько слова Юнги, сколько его вера в собственные выводы о Чимине и отсутствие всякой веры словам самого омеги. Альфа даже то, что Ли сказал, умудрился услышать иначе. Объяснения же омеги слушать не хотел, а услышав обрывочные, не поверил. Да, Чимин соврал. Да, танцор у пилона для многих автоматом – легкодоступная беспринципная штучка: заплатил и люби. Трахай. Обман и пилон. Второе обстоятельство многократно отягощает и усугубляет первое. И Юнги с его выводами можно понять. И невозможно тоже. Юнги полгода верил молчанию Чимина. Юнги не поверил правде. Унизил, растоптал, размазал пару. Словами своими хлестал, резал, жег. А ведь даже отморозку, убийце серийному дано право на последнее слово, на защиту. Но не Чимину. Он сжимается, уши прикрывает ладонями, замирает, стараясь не думать сейчас ни о чем. Но тут же хриплый раздраженный голос миксует слова Юнги, заставляя Чимина слышать и слушать: – Ты хуже всех моих бывших… Сколько альф у тебя было до меня, шлюха? Что же ты не сказал сразу, я заплатил бы больше… А мизинец ты на пилоне покалечил? Чимин сильнее давит на уши, будто так можно спрятаться от того, что не извне, но в душе звучит. И больно от всех оскорблений, от последнего же вопроса – невыносимо. Он подобен той раме тяжелой, что искалечила руку омеги. Только теперь не пальцы ломает, но душу и сердце. Так сильно. Сильно. Чимин сказал Юнги недавно, что устал быть сильным. И вот ему время снова стать таким. Юнги сказал ему убираться, но и сам пусть убирается из жизни Чимина. После всех слов, всех оскорблений Пак не уверен, что захочет когда-то видеть, простить сможет. А сам Юнги смог бы простить ложь во спасение? – Не знаю… Раскачивается мерно взад-вперед, руки на груди скрестив, тихонечко скуля. – Тэмин? Тэмин... – негромкий знакомый голос исполнен неверия и удивления. Чимин поднимает голову – высокий крепкий альфа смотрит на него изумленно-растерянно. Ким Намджун. Он танцора у пилона, которого знать не знал, не принял за шлюху. Помог выбраться из торта и беспокоился о том, что Чимину некомфортно и холодно. И на его руках омега очнулся, и снова альфа переживал за самочувствие танцора, и так участливо, мягко спрашивал, чем может помочь. Никто и ничем не может. И нет сил держаться, глаза блестят предательски, слезы по щекам бегут. Чимин утирает их пальцами, но взгляд не отводит от альфы. А у того в глазах волнение и сочувствие. И вот альфа в куртке копаться начинает, а Чимин в карманы своей прячет озябшие пальцы, нащупывая в левом тотчас небольшой плотный футляр. Намджун достает из кармана полоску светлой ткани, протягивает, чуть смущаясь, омеге: – Э-м-м-м… вам может пригодиться? «Вот у моего близкого друга Намджуна, в самом деле, платок, плат, простыня такой величины, что вы, Чимин, столь миниатюрный и худенький, весь в него поместитесь», – теплый, с мягкой улыбкой голос Юнги, тотчас звучит внутри, и от контраста между тем, что было и есть, слезы бегут снова. Нельзя реветь, нельзя! Чимину сейчас как никогда надо быть сильным. Глубокий вдох, еще один. – Спасибо, Намджун-щи, мне очень приятно, но не стоит. Это ерунда, просто от ветра глаза слезятся. – Да, конечно, – вздыхает, не настаивая. – А откуда вы знаете мое имя, Тэмин? И что делаете здесь, да в такое время? И я могу вам хоть чем-то помочь? Э-м-м-м, даже несмотря на то, что погода в Сеуле безветренная. Чимин задумывается ненадолго, сжимает плотный маленький прямоугольник в пальцах. Давит подступающие вновь слезы, выдавливает улыбку на лицо. – И вы меня знаете, Намджун-щи, точнее, слышали обо мне, наверное, – снова недоумение во взгляде. – Меня зовут Чимин. Пак Чимин. Небольшие глаза распахиваются широко, брови взмывают вверх. – Чимин?.. Но вы же… Но как же?.. Омега вздыхает, пожимая плечами, пухлые губы кривит. – Намджун-щи, вы спрашивали, чем можете помочь, – протягивает альфе маленький потертый футлярчик. – Передайте, пожалуйста, Юн… господину Мину. – Он дома? Я, мы с Хосоком… так и не смогли дозвониться Юнги. Понимаю, что поздно, но так беспокоился за него… Решил все-таки съездить. Подождите, я не о том! Чимин… Вы Чимин, но как же… Как же так? А аптека… – Намджун-щи, пожалуйста… – все силы в кулак, говорит спокойно. – Я не смогу ответить… Я понимаю, что можно было обо мне подумать, как это все выглядело в клубе. Но, пожалуйста, – ладони накрест на груди, с отчаянной мольбой, с той искренностью, с которой обращался к Юнги, теперь к его другу. – Я, в самом деле, не мог поступить по-другому. Если я в чем-то и виноват перед Юнги, то в том, что хотел сам решить свою проблему. Не втягивать в нее того, кого так любил, – голову опускает, едва слышно, устало, вымученно. – Будь она проклята, эта шуба. А потом собирается, подтягивается. – Намджун-хен, вы присмотрите за Юнги, поддержите его. Ладно? Улыбается, отходит. – Чимин, постойте, – омега, не оборачиваясь, головой качает отрицательно, ускоряет шаг. – А вас кто поддержит? Останавливается. Вполоборота к альфе: – Я сам справлюсь. Я сильный. Мне не привыкать. Рослый, статный Ким Намджун, сжимая в ладони футляр, провожает расстроенным взглядом невысокую тонкую фигуру, что через минуту растворяется в ночном полумраке засыпающего сеульского района Мапо...