О!ШUБКА

– Хватит, Мин Юнги, этой хуйни, – Намджун говорит ледяным, презрительным тоном и смотрит с холодным презрением. А Юнги плевать. Юнги уже тепло. Юнги уже несколько первых глотков сделал и сейчас неблагородно-быстро наклюкается благородного коньяка, вырубится, посреди ночи проблюется, до обеда поспит, до вечера поваляется на диване, в потолок глядя, потом заглянет в домашний бар. А там уж до чего рука дотянется. И снова по кругу. Так-то Мин не помнит, когда последний раз открывал бар, точнее, открывал до того, как узнал два, три, четыре или хрен знает сколько дней назад, что нежно-омежный недотрога Чимин полуголым танцует в VIP-комнате у пилона. Это аксиома. Ну и клиентам позволяет всякое. Это почти наверняка. Потому что одно без другого разве бывает? А еще Чимин позволил себе прийти к Юнги с объяснениями. И Юнги, между прочим, этот недолгий разговор запомнил. Не так, чтобы в подробностях, но кое-что. Альфа и его, и тот вечер в «Burn» заливает теперь усердно дорогим алкоголем, которого у него всегда в достатке, потому что так-то он пьет редко, а благодарные клиенты помимо денег непременно преподносят что-то неприлично-дорогое и благородно-горькое. Наконец-то Мин перепро… – Хватит, Юнги, это все границы переходит, – голос Хосока от Намджунова отличается разве только большим градусом холода. – Хен, пожалуйста. Если я... мы чем-то можем помочь? Знал бы ты, как тяжело видеть тебя таким, – Чонгук усаживается перед Юнги, смотрит тепло, мягко и бутылку едва початого Hennessy пытается осторожно высвободить из длинных пальцев. – Хоть один сочувствующий, – хмуро усмехается Мин, сжимая сильнее узкое стеклянное горлышко бутылки одной рукой и объемный снифтер другой. – Сам-то как, Гука? Разобрался с Тэ? Свадьба будет? – Да! Нет! – То есть? – рука с наполненным снифтером замирает в паре сантиметров от сухих губ. – Не будет свадьбы, пока ты не… Ну… В себя не придешь. Не объяснишь. – Угрозы, мелкий? Да если я тебе начну рассказывать, какими уродами на самом деле могут быть кажущиеся невинными нежные и трепетные цветочки… Хосок в этот момент начинает порыкивать негромко, но сердито очень. – О, Хоуп, прости, прости, забыл, что у тебя именно цветочек, что ты с нами в одной лодке… Хотя, с хрена ли? Я сейчас с Нами, а не с вами… – языком в щеку, снифтер ко рту. И тут же часть благородного напитка стекает по подбородку, в ткань смятой футболки впитывается, бокал на пол летит, а бутылка оказывается все же в руках Чонгука. – Какого хрена? – рычит Мин, поднимаясь. – Забыли, кто здесь хен? Забыли, что вы в квартире хена? – Так и веди себя, как хен, Юнги, – голос Намджуна по-прежнему холоден, хотя это он секунды назад выбил резко и с горячим желанием, с раздражением жгучим бокал из пальцев друга. – Ты выпьешь сейчас это, – протянул ему ледяной бокал с прозрачной пузырящейся жидкостью, – потом примешь душ, а потом мы поговорим. За чашечкой крепкого… – Коньяка, – Юнги смеется, но так натужно, безрадостно. – Эспрессо, хен, – отчаяние Юнги мгновенно топит лед в голосе филантропа Намджуна. – В душе сам справишься? – Не успел еще, – кивок в сторону полной почти бутылки в руках макне, – чтобы не справиться. – Четыре дня перед этим успешно справлялся, – холода нет больше ни в голосе, ни во взгляде. Намджун устало потирает лоб, пока Хосок, взглянув на помятого, растрепанного душой и телом друга, головой покачав, отправляется на кухню. – Хен, одежда где чистая? Давай принесу, – Чонгук поставил бутылку в бар, закрыл тот на маленький ключик. Немного смущаясь, передал его Намджуну. Юнги усмехнулся: – И это в собственном доме. Не надо, Гук, сам справлюсь. Перевел взгляд с младшего альфы на Джуна, голову опустил и глухо: – Спасибо, кажется. – Кажется, пока не за что… Хен. *** Намджун раз за разом безрезультатно нажимал кнопку звонка. А ведь десять минут назад Чимин сказал ему, что Юнги дома. Тогда какого хрена? Ударил с досадой по ручке – дверь открылась, и альфа увидел сидящего у стены на полу друга. – Хен, что с тобой? – Ким метнулся к Юнги, ощущая исходивший от него острый запах алкоголя, заметив только сейчас валяющийся рядом пустой бокал и наполовину опустошенную бутылку коньяка на маленьком столике в прихожей. Он дотащил Юнги кое-как до кровати, оставил на столике рядом минералку и стакан, на полу – тазик и ушел, захватив из ключницы дополнительный комплект ключей, закрыв все дверные замки. Позвонил Хосоку, не говоря ни слова о том, кого встретил у дома Мина, рассчитывая завтра встретиться с самим Юнги. Бесполезно пытаясь не задавать себе несколько животрепещущих вопросов, на которые у него не было ответов, и все равно задавая непрестанно. Как и почему провизор Чимин оказался танцором у пилона? Что встреча альфы и омеги стала полной неожиданностью для обоих, сомнений не было. У Пак Чимина имелась подработка, которую тот, ясное дело, скрывал от своего парня и не мог почему-то от нее отказаться. Или не хотел? Да уж, занятие, конечно, с нравственной и морально-этической точки зрения спорное. Но ведь нельзя же при этом танцора у пилона автоматом зачислять в шлюхи. Тем более, Чимин ни внешним видом, ни поведением никак на шлюху не тянет. Да, в клубе у него был броский макияж и одежда вызывающая, ну так и Джун с друзьями не на народные танцы пришел смотреть. А возле дома Юнги на Чимине ни капли косметики не было, бледное лицо, синева под глазами, а сами глаза блестели от слез. Да и одет омега был просто, но со вкусом и без намека на что-то вызывающее или вульгарное. Нет, конечно, Намджун, наверняка ничего утверждать не может, он только на собственную интуицию опирается. А еще на слова Чимина. И те, что в клубе были сказаны, когда парень в себя пришел после обморока, и вот сейчас. Он говорил, что не виноват перед Юнги. И Намджун почему-то верил безоговорочно. Словам, которые звучали с запредельной искренностью, с мольбой, с надеждой достучаться до того, кому предназначались. Глазам, полным тоски и отчаяния. Скрещенным, будто в молитве, на груди рукам, на одной из которых мизинчик-кроха был покрыт грубыми шрамами, скрючен и отведен в сторону. Намджун еще в клубе это заметил, и его внутренний альфа, такой же исполненный милосердия филантроп, как и хозяин, заурчал горестно в унисон с Кимом. Намджун поверил. А Юнги, кажется, нет. И от этого больно было не только Чимину, но и Мину. И как Чимин, уходя, просил поддержать Юнги и, такой маленький, тонкий, с улыбкой говорил о том, что привык быть сильным и справится сам. С чем справится? Омега что-то сказал еще о какой-то шубе, но это уж совсем непонятно. Одно остается: расспросить Юнги обо всем, о встрече с Чимином рассказать. И да! Передать футлярчик маленький господину Мину. А в футлярчике, почти наверняка, помолвочное колечко. При этом просьба Чимина об одном говорит: Юнги, увидев своего парня в VIP-комнате, сделал самые радикальные выводы. И, влюбленный в свою пару так, как никогда и ни в кого прежде, трясущийся над ней, скрывающий от друзей, рассказывающий немного, но только самое хорошее, все равно в момент отказался от этих отношений. Намджун вздыхает, слова омеги, произнесенные горько с горькой улыбкой, снова звучат внутри: «Если я в чем-то и виноват перед Юнги, то в том, что хотел сам решить свою проблему. Не втягивать в нее того, кого так любил…» Чимин не решил проблему и потерял того, кого любит. Вот только покойный Мин Донсу, помнится, при жизни не раз говорил, смеясь, что его любимый мальчик порой бывает слишком прямолинейным, рубит с плеча словами и действиями, не разобравшись как следует. Так, может, и сейчас рубанул? И Тэхен рубанул в определенном смысле, точнее, наподдал жениху, прилетев в клуб после звонка какого-то «доброжелателя». И не тот ли это «добродей», который организовал альфам мальчишник? И чего он добивался? Очевидно, рассорить Чонгука с Тэхеном? А тут непостижимым совершенно образом еще и Юнги с его омегой развел. Так, кажется? У Хосока и Намджуна не получилось встретиться с владельцем клуба, но теперь альфы уже вчетвером поговорят с Ли-нимом, постараются как минимум узнать имя организатора мальчишника. И про Чимина спросят. И про шубу. Хотя при чем тут шуба? А еще надо непременно попросить Юнги встретиться и поговорить с этим мальчиком, с Чимином. Намджун сам не может объяснить, почему омега вызывает у него столько сочувствия, симпатии, доверия, но уж как есть. А Юнги! Этот его поцелуй в VIP-комнате, это «был». Мин точно произнес его холодно-равнодушно? Или все-таки с холодным отчаянием? А потом наклюкался вусмерть, хотя пьет мало и редко. И с Чимином, конечно, разговаривал, не будучи трезвым. Вот и наговорил, похоже. Но нельзя же так просто, в момент, отказаться от любви. И если у его лучшего друга все-таки есть шанс быть счастливым с этим омегой, Намджун сделает все, чтобы Мин им воспользовался. И Хосок с Чонгуком его инициативу, наверняка, поддержат. *** На следующий после мальчишника день Намджун рассказал Хоби и Гуку, как сходил к Юнги. Младший же поведал о своем разговоре и скором примирении с Тэхеном. Тэ, никогда в жизни руки не распускавший, съездил, не размениваясь по пустякам, своему жениху ногой по нежному и чувствительном местечку. Боец из него, к счастью, был так себе, и альфа морально был травмирован значительно больше, чем физически. Хотя омега ногой тоже не ограничился. После того, как Хосок ушел, распустил еще и руки: со злобным рыком залепил альфе пару пощечин и двинул в машину. – Это так ты обещал Хоби позаботиться обо мне? – Гук заковылял следом, морщась и ладонь прикладывая к паху. – Ты понимаешь, что тебе потом стыдно будет? Стыдно Тэхену, к его собственному удивлению, стало уже в машине. Чонгук тяжело опустился на пассажирское сиденье, закусил губы, закрыл глаза, ладонь уместил на пах и тоненько, жалобно, совершенно по-омежьи уркнул. Тэхен взглянул из-под насупленных бровей на пару: красные пятна от пощечин резко контрастировали с побледневшей кожей лица, на лбу выступили капельки пота, одинокая слеза выползла из-под густых альфьих ресниц. До самого дома оба ехали молча, причем Чонгук так и не открыл глаза, а с губ его сорвалось несколько глухих болезненных стонов. Гук, чего уж там, вполне умышленно преувеличил силу своих физических страданий, а слезу и вовсе выдавливал с большим трудом, но надо же было хоть как-то успокоить разбушевавшуюся пару и показать, до каких страданий омега довел своего альфу. Такой способ показался Чонгуку приемлемым, да и оказался таким. Тэхен, заглушив мотор на парковке около дома, взглянул еще раз на вялого альфу, после чего Чонгук услышал горькие всхлипы и ощутил прикосновение дрожащих пальчиков в том месте, в которое полчаса назад уверенно, безо всяких колебаний заехал Ким Тэхен. Молодой альфа мгновенно мягко, но уверенно перехватил руку пары. И в глаза омеге смотрел теперь не смешливый, мягкий, уступчивый Гук, но альфа-доминант Чон. Ни одной эмоции на лице. Никакого пафоса в словах. Спокойно, строго, уверенно: – Ким Тэхен, Небо Омегаверса пусть мне будет свидетелем: я ни в чем не виноват перед тобой. Даю слово. Но если для тебя оно спустя столько времени наших отношений ничего не значит, если за этот год ты так и не понял, что я из себя представляю, не почувствовал, как сильно люблю тебя и сколько ты значишь для меня… Если слова какого-то урода для тебя значимее и важнее моих... Если ты делаешь выводы, даже не дав мне объясниться, давай расстанемся в самом деле. Замолкает, смотрит серьезно: – Я... – у Тэхена кадычок дергается, губы дрожат. – Понимаешь, он сказал, что там… там не просто мальчишник, там у вас… вы с этим парнем… что он не просто танцовщик, он стриптизер и элитная шлю… оказывает другие услуги. Сказал, что ты знал об этом, но смолчал. И я сам могу во всем убедиться, если поеду в «Burn». И я, – Тэхен начинает реветь отчаянно, – поехал… А этот, он у тебя на руках полуголый… – Парень потерял сознание, даже не успев начать танец. И они с Юнги знают друг друга. Хен… – Гуки, – омега прерывает пару, всхлипывает, – ты чуть позже расскажешь мне все, а сейчас прости меня. Прости, что усомнился, что ударил. Все так банально: я просто очень люблю тебя. И да, ревную ужасно… И потерять боюсь. Одно дело смотреть на танцора, другое дело увидеть полуголого стриптизера, парня по вызову на коленях того, кто совсем скоро станет твоим мужем. Знаешь, как мне было больно. Гук вздыхает, тянется к зареванному омеге, обнимает: – Тэхени, я тебя люблю, фиалка моя нежная с тяжелыми лапками. И прощаю. Только дай мне слово не драться впредь, иначе, – засмеялся тихонько, – буду звонить в Службу по защите альф, пострадавших от омежьего абьюза. А вечеринка наша? Какой там элитный мальчик по вызову? Кому? Намджун у нас, сам знаешь, не иначе как министра культуры ждет в мужья. Я, Хосок и Юнги в серьезных отно… Юнги, черт… В том-то и дело, – Чонгук задумывается, вздыхает. – Давай, я расскажу тебе все, любимый, а ты все подробности звонка передашь мне. Но я одно понимаю и без вопросов: голос говорившего тебе знаком не был. – Нет, разумеется. Низкий, приглушенный, такое ощущение, что звонивший либо трубку держал неблизко у рта, либо на микрофон положил что-то. Хотя я после первых же его слов такой шок испытал... Ким Тэхен, ваш будущий муж вместе со своими друзьями прямо сейчас... – омега остановился, губы задрожали, – изменяет вам с дансером, основное занятие которого... которого... Тэхен зарыдал отчаянно, ладони приложив к лицу. Чонгук привлек к себе, обнял крепко: – Я все понял, мой хороший, не продолжай, не надо. Но Тэхен долго еще не может успокоиться, горестно тонко урчит, плачет, дрожит и сквозь слезы снова и снова повторяет: – Я так люблю тебя, я так боялся тебя потерять. Я не смог бы простить и понять такое. И как бы потом мог довериться кому-то? Чонгук гладит, целует, обнимает, урчит на ушко всякие милые нежности. Чонгук бесполезно пытается ответить на главный вопрос: кто и зачем хотел рассорить их с Тэ? Чонгук хочет и не может понять, почему Юнги, увидев дансера, поцеловал его, а потом с такой холодной яростью фактически сказал, что его собственная свадьба не состоится. Так много «почему» и ответы на них надо найти как можно скорее. *** Юнги, приведший себя основательно в порядок хотя бы внешне, заходит на кухню, вдыхает с удовольствием аромат свежесваренного кофе. – Хоть на человека стал похож, – замечает не без удовольствия Хосок, оглядывая друга. – И аромат, как у нормального альфы, а не «чуса» какого-нибудь, – одобрительно кивает Намджун. – Хен, ну вот, намного лучше… э-м-м отлично выглядишь, – улыбается Чонгук, – садись, сейчас будет кофе. Тебе приготовил персонально в турке, знаю, что ты такой больше любишь, чем из кофемашины. – Спасибо, Гук, – вздыхает Мин, усаживаясь за стол, пока младший наливает, а потом и ставит перед ним здоровенную, доверху наполненную крепчайшим напитком, кружку. – Не много ли, мелкий? Даже для меня, кажется, с перебором. – Дели на четыре. Считай, по четвертинке за каждый день твоего персонального алкомарафона, наш непьющий хен. Ты всегда говорил, что кофе тебя и с того света достанет. Так что пей и возвращайся, – поджимает губы Хосок. – И да, Юнги: либо ты даешь слово перестать топить свою проблему в коньяке и пытаешься сам или нам даешь возможность помочь, либо мы поочередно проводим вечера у тебя. Как вариант, ты у нас. Не хватало тебе еще на алкоголь подсесть, – спокойно говорит Намджун. – Хен, ты бы рассказал нам, что происходит. И мы тебе кое-что расскажем. Мы же друзья, мы же всегда вместе со всеми трудностями справлялись, – Чонгук подходит, обнимает за плечи, а потом в лицо заглядывает глазищами своими огромными, сочувствия полными. – Вдруг, и сейчас поможем. – Давай, Юнги. И тебе легче станет, и нам. А вместе, в самом деле, придумаем что-нибудь, – Хосок говорит теперь мягко и также смотрит. Альфа вздыхает, подбирается весь: – Я и не собирался ничего скрывать от вас. Чимина вот скрывал почти полгода, оберегал свое счастье, молчал о нем намного больше, чем говорил, и толку. Он тоже скрывал от меня что-то, а я все ждал, когда расскажет. И вот одно, точно не желая этого, рассказал, а точнее, показал. На вечеринке в VIP-комнате. Это он был танцовщиком, – замолкает, глядя на друзей, ожидая чего угодно, кроме молчания и взглядов, в которых ни удивления, ни возмущения, ни любопытства. Внимание, понимание, сочувствие, быть может. – Мы знаем, Юнги, – спокойно говорит Намджун, а небольшие глаза Мина распахиваются в изумлении, удивление зашкаливает в голосе. – Знаете? Откуда? Тогда мне особо нечего добавить. Я увидел Чимина впервые в гардеробе «Burn». Он танцевал перед зеркалом, очень красиво танцевал. Мне сказал, что подрабатывает в клубе гардеробщиком. Но не сказал, – руки сжал в кулаки, – что еще и стриптизером, и мальчиком для развлечений… Намджун тихонько досадливо рыкнул, но промолчал. – Спустя несколько дней, вот же несчастливое совпадение, мы встретились с ним уже в аптеке, где он работал фармацевтом, и я понял, что попал, что все равно попробую строить с ним отношения, если он позволит только. Я тогда еще с Ынхо встречался, и он знал о Чимине. Хотя знать особо было нечего, потому что омега тоже видел меня с Яном, слышал, как мой бывший обращался ко мне постоянно любимый, и вел себя очень сдержанно, никакого флирта, разговоров, да ничего такого вообще. Но Ынхо чувствовал, наверное, что-то и ревновал меня. В аптеке, оставшись с Чимином вдвоем, наговорил ему гадостей, сообщил, что мы несколько лет встречаемся и собираемся пожениться. Мне же напротив сказал, что это провизор нахамил ему. Я поверил Ынхо. Защищая его, был резок и груб с Чимином... «И снова, кажется, наступил на те же грабли», – Намджун мысленно не может не отпускать ремарки. – …но он проглотил тогда все, не стал спорить и доказывать что-то. «А сейчас, наверное, пытался, только толку вот». – …потом я услышал тот разговор Ынхо с другом, и мы расстались. Если совсем честно, где-то в глубине души, – усмехается криво, – я расстался с ним после той ситуации с шубкой. Помните, рассказывал вам. Хосок и Чонгук кивают, Намджун задумывается, а потом глаза на мгновение распахивает: «Омега говорил о шубе тоже…» – Мы расстались, и я предложил Чимину встречаться. Он согласился, но предупредил, что никогда… – Юнги голову откинул, вдохнул глубоко, – что у него никогда никого не было. Он ни с кем до меня не встречался. Голову резко вниз, лицо на раскрытые ладони, глухо: – Не встречался ни с кем, кроме меня, с остальными – спал. А мне врал полгода. Накануне мальчишника сказал, что идет на собеседование с отличными перспективами... Лучше бы я не пошел на эту вечеринку. Остался в офисе, домой вернулся. С другой стороны, правду узнал об омеге. – Свою правду, Юнги, – Намджун смотрит на друга. – Что значит свою? – Ты собственными глазами видел, что Чимин танцует стриптиз, что он спит с теми, для кого танцует? Или, может, у тебя есть неоспоримые доказательства тому? Юнги плечами пожимает: – А разве одно не предполагает другое? – Если исходить из твоих подходов, хен, моя свадьба с Тэхеном вообще не должна была состояться, – рокочет Гук. – Потому что он увидел Чимина, потерявшего сознание, у меня на руках. – Он… сознание потерял? – Юнги не хотел переспрашивать, не хотел этого волнения в голосе. – Ты не обязан нам верить, хен: тут вообще без вариантов, ты даже не видел, – Хосок усмехается холодно. – Не ерничай, Хоуп. Да и все ведь нормально потом было с омегой, он пришел ко мне в тот вечер… Ладно, не о том, Чонгук, продолжай. – Тэхен видел тебя, хен. Ему позвонил какой-то урод, сказал, что у нас не просто мальчишник, что к нам придет омега по вызову… Юнги кулаки стискивает, Намджун рыкает зло, а Гук, самый мягкий и терпеливый из всех, продолжает теперь очень раздраженно: –...что мы знали об этом, что нас это устраивало, что мы, в самом деле, собирались выйти за рамки дозволенного. А теперь вопрос, Юнги: даже если бы ты не пошел на мальчишник, мы вели бы себя так, как тот аноним говенный сказал моему Тэ? Мы вообще заказывали себе стриптизера с очень расширенными полномочиями? Мы мальчишник этот заказывали? Просто кто-то захотел рассорить нас с Тэхеном накануне свадьбы, саму ее расстроить. Но этот кто-то идет, сука, на хуй. Потому что у нас с Тэ хватило ума поговорить, выслушать друг друга. А ведь Тэхену очень непросто было. Вызывающе… эм-м-м, одетый парень лежит на руках без пяти минут его мужа. И Джун с Хосоком над ним склонились. Правда, один Чимину щеки смачивал, второй в лицо дул. А со стороны глядя, всякое можно подумать, особенно, когда за тебя уже подумали и заранее рассказали, что ты увидишь. Так-то, хен. – А Чимин, да, он закричал после того, как ты ушел, бросился за тобой... Знаешь, Юнги, сколько в этом крике отчаяния было? – вздохнул Нами. – А когда очнулся, сказал, что у него просто не было выхода. И то же повторил мне несколько часов спустя около твоего дома. И добавил, что перед тобой виноват только в том, что хотел сам решить свою проблему, не втягивать в нее того, кого так любил. – Любил и лгал. Ли-ним мне тоже рассказал, что они танцевальные способности господина Пака обнаружили случайно, и все его VIP-клиенты всегда оставались довольны. Что к нашей вечеринке Чимина готовили! Готовили! Понимаешь? – Отлично понимаю… – Ну вот… – горький смешок. – ...что все слова этого альфы можно трактовать двояко, – холодно уточняет Намджун. – А вот попробовать поточнее узнать, как дело было, стоит безотлагательно. Мы только сегодня пришли раньше, чем ты наклюкаться успел. В предыдущие дни не так везло. Гук горит желанием порасспросить Ли-нима о заказчике мальчишника, ты же можешь спросить о Чимине подробнее. Он мне сказал, что у него не было выхода, он должен был танцевать. А ты можешь вообще допустить, что это была, – Намджун замирает, не может ухватить мысль, что юркой ящерицей проскользнула где-то в сознании, – разовая акция? Вы же разговаривали с Чимином, допускаю, что ты выпил, но неужели ничего не запомнил? Юнги молчит некоторое время, а бледные щеки окрашиваются румянцем: – Говорил, что ни в чем не виноват, в одном только, и я пойму. Что мне, – смеется неискренне, – стыдно будет. А про Ли, да, сказал, что тот соврал. Но что еще он мог сказать. И имена называл странные, одно запомнил, Пак Юнги, а второе, там уже моя фамилия была, но имя не вспомню. Бред, короче. И еще про шубу говорил что-то… Но что… Да, что испортил какую-то дорогую шубу и его поэтому заставили танцевать. – Чимин, уходя, прошептал что-то вроде: будь проклята шуба. А его вина в том, что он не хотел втягивать альфу в проблему, которую создал сам… Сам… – Дорогая испорченная шуба, – Хосок повторяет задумчиво, – и проблема, которую Пак Чимин хотел решить сам. Возможно, одно связано с другим. Вот только какое отношение шуба имеет к попытке какого-то мудака рассорить тебя, Гук, с Тэхеном? Хотя если допустить, что она в самом деле такая дорогая, а Чимин – прекрасный танцор, за выступления которого готовы платить, то он, возможно, не раз уже у пилона танцевал. И заказчик нашей вечеринки знал, что омега прекрасный дансер, и именно его выступление оплатил… – Один момент, Хоби: заказчик нашей вечеринки, по идее, плевать хотел на то, кто нас танцами развлекать будет. Ему не это было важно, но ссора Гука и Тэ. Тогда еще один момент: а если бы Чимин не потерял сознание, не оказался на руках нашего младшенького, мы с тобой не оказались рядом… Тэ пришел бы, а Чимин просто танцевал? – Так, может, не в Тэ и Чонгуке дело? – предположил Хосок. – Не только в них. – Дорогая шуба… Только теперь уже у Чимина… Если он не обманывал, конечно… – О, Юнги, стадия торга пошла… Может быть, что-то еще вспомнишь из рассказа Чимина? – Вспоминать не хочется… Непросто вспоминать… Если допустить, что омега не врал… Если сам хотел решить проблему… Черт, он всегда хотел сам… Всегда всего добивался сам… Все проблемы решал сам… Я не знаю… Я был очень… Я очень жестко говорил… Я… оскорблял. То, что помню… Блядь, лучше бы я не помнил… Потому что если он не виноват, если не врал, то не простит меня. Лучше бы врал… – Хен, да что ты несешь! Как ты можешь так о парне, о паре. Да у тебя полгода глаза горели, когда ты изредка говорил о Чимине. Лучше бы врал! – Чонгук смотрит и звучит возмущенно. – Если Чимин не обманывал, это шанс для тебя извиниться и быть с ним! Или для извинений смелости не хватает?! – Замолчал, мелкий! Я не знаю еще, что и как на самом деле. – Так позвони Чимину, поговори с ним! Извинись для начала за то, что был груб. Все же тебя, твою реакцию, резкость тоже понять было можно. Да если еще этот Ли выражался так неоднозначно. Твой Чимин… – Мой… Не знаю… – Чимин действительно обманул тебя, – твердо сказал Намджун. – Он и сам этого не отрицал. Но разве тебе не важно понять, почему он пошел на это? Если его заставили так отрабатывать долг за шубу… Ты представляешь вообще, каково ему было? Позвони омеге, прямо сейчас позвони. – Нет, не могу сейчас. Я вообще не буду звонить, пойду к нему сразу: домой, в аптеку, в клуб. Обещаю, что сделаю это, как только мы пообщаемся с Ли-нимом. Да и будет ли потом о чем говорить с Чимином. – Ты его словам будешь доверять больше, чем тем, что от омеги услышишь? А если он обманет… Ведь, кажется, уже обманул, если верить омеге. – Постараемся, чтобы не обманул. В конце концов я не последнюю должность занимаю в полиции Сеула, – спокойно сказал Хосок, – а несколько моих коллег, с которыми у нас отношения прекрасные, служат в Сеульском столичном полицейском управлении на руководящих должностях. Если я почувствую, что этот Ли врет, мы с коллегами ему и его клубу репутацию знатно подпортим. – Кровожадный Хоби-хен, – усмехнулся Чонгук. – Справедливый господин Чон Хосок, мелкий. – Прошу вас о справедливости. Помогите мне понять, кто так нагадил нам с Тэхеном. – И что в самом деле произошло с Чимином? – со вздохом добавил Юнги. – Попробуем. Хен, одевайся, поедем в клуб прямо сейчас. – Дайте мне еще пару минут. Намджун, пожалуйста, несколько вопросов к тебе персонально. Не обижайтесь, парни… – Не обижаемся, вперед, – очень серьезно говорит Хосок, а Чонгук, такой же серьезный, кивает молча. *** – Намджун, пожалуйста, что еще говорил Чимин? – Что ты говорил ему, Юнги?! Я верю ему, еще в клубе поверил, когда он сказал, что не мог иначе. Ну или я совсем идиот, а Чимин выдающийся актер. А ночью. Небо! Если бы искренность могла говорить, она говорила бы словами и жестами твое… Чимина. Он, и уходя, просил поддержать тебя. А когда я спросил, кто его поддержит, сказал, что справится сам, что он сильный. Этот маленький омега с пальцем покалеченным. – Ты видел. Он так и не объяснил мне, что случилось. Он многое не объяснил. Черт, но, может, не все так плохо. Может, я не настолько был груб. В конце концов, Чимин умница и должен понимать, что выяснять что-то с подвыпившим человеком, объяснять ему что-то, бесполезно. И знаешь, если бы мне наплевать было на Чимина, я бы не напивался так. Я просто пытался… – Все понимаю, Юнги. Но тебе нельзя было напиваться, как минимум не выяснив все, не поговорив с Чимином хотя бы спустя пару часов, когда шок и ярость поутихнут. – Тогда я не думал об этом. Да и вот еще: я Ынхо встретил недалеко от клуба. – Ынхо? Интересное совпадение. – Совпадение и есть. Он ехал во «Flavors» и меня захватил с собой. А там его альфа ждал с букетом роз. Мне кажется, я никогда не видел Ынхо таким счастливым, влюбленным. А я на контрасте с ним… Небо, как же это было больно… Может, если бы не встретил его, мы бы поговорили с Чимином нормально. Я бы точно выяснил все. А знаешь, о чем подумал сейчас: возможно, не все так и плохо было во время нашего с ним разговора. Да, я был резок и груб, но… Незадолго до этого я подарил Чимину папино кольцо. Это семейная реликвия омег его рода. Папа перед смертью передал мне его, просил подарить моему избраннику, будущему мужу. Чимин не вернул мне кольцо. Значит, он рассчитывал на еще один разговор, на то, что у него есть шанс… Намджун вздохнул, опустил голову, достал из кармана джинсов маленький потертый футляр, сказал совсем тихо: – Он не оставил себе никаких шансов, Юнги. А скорее, ты ему не оставил. Я верю твоему омеге, верю, что он не виноват перед тобой. Но понимаю, что могу ошибаться. Если Чимин окажется невиновен… Будет ли у тебя шанс вернуть его?.. Старший альфа пальцами, что охватила мелкая противная дрожь, тянется к футляру, зажимает в повлажневшей ладони. Голосом глухим, тоскливым, с упреком, на который не имеет права, но сдержать не может: – Где ты был раньше, где вы были раньше со своими советами, словами, теориями, здравым смыслом? Хотя при чем тут вы, – голос дрогнул. – Я сам виноват. И сейчас, чтобы попробовать вернуть омегу, сделаю все, что смогу. – Все, что сможешь, Юнги, и даже больше. «В противном случае, я сделаю все, чтобы этот омега когда-нибудь стал моим», – произнес мысленно, выходя из спальни под растерянным взглядом Юнги. *** – Позже зайдите, занят пока, – Ли Манхи планировал подарок любимому мужу ко Дню рождения поискать на сайте ювелирного бутика и даже дверь закрыл на ключ, чтобы не мешал никто. Но стук повторяется не единожды и с каждым разом сильнее и громче. – Да кто там такой нагло-настойчивый?! – директор ночного клуба «Burn» идет к двери, порыкивая раздраженно и обещая надрать задницу бесцеремонному посетителю, наверняка, кому-то из старших менеджеров. Ибо кто еще позволил бы себе игнорировать просьбу руководителя. Ли двери открывает рывком, сморит несколько секунд на визитеров и замирает: четыре дня назад эти четверо были VIP-гостями «Burn». Их вечеринка закончилась, едва ли начавшись, но господин Мин сказал, что его все устроило. Но, может, кто-то из троих оставшихся пришел сейчас с запоздалыми претензиями. У директора неприятный холодок в груди разливается, он негромко теперь, неуверенно: – Господа?.. – Ли-ним, – худощавый альфа смотрит внимательно-спокойно на замершее лицо директора, – вы, кажется, хм, взволнованы? Или напуганы? – Взволнован? Напуган? – альфа сглатывает, говорит максимально спокойно. – Скорее, удивлен. И да, пожалуй, взволнован. Вас, определенно, что-то не устроило несколько дней назад. Господин Мин приходил ко мне с вопросами, хотя сказал, что по итогу доволен всем. Но и вы трое не задержались у нас. Я переживал, конечно, однако заказчик вечеринки позвонил через несколько часов и сообщил, что никаких претензий к организатором нет. Напротив, благодарил, сказал, мы оказали ему ценную услугу. Поэтому, – директор, в самом деле, звучит сейчас более уверенно, – я заволновался и удивился, увидев вас. – А я, Ли-ним, хотел бы задать вам несколько вопросов, на которые рассчитываю получить максимально подробные и честные ответы. Полагаю, у моих спутников вопросы могут возникнуть тоже. – Хм, смотря о чем вы будете спрашивать. И почему я вообще должен отвечать? Все же заказчик… – Ли-ним, несколько дней назад вы были несравнимо более любезны, – худой альфа смотрит жестко, но говорит по-прежнему спокойно. – Все же рассчитываю на это и сейчас. Напомню, меня зовут Чон Хосок. И с Чон Хосоком, с его друзьями вы можете поговорить неофициально, о нашей беседе не узнает никто. Но можно официально пообщаться с офицером полиции, начальником криминального отдела Чон Хосоком, – служебное удостоверение оказывается перед глазами Ли. – Офицер Чон также может попросить помощи у коллег из городского полицейского управления. И тогда, если что-то не так пойдет, ваш «Burn» на весь Сеул прославится. Только нужна ли ему такая слава? Через минуту альфы сидят напротив стола директора. – Да в чем проблема-то? – Ли-ним выглядит и звучит озадаченно. – Вы собираетесь вменить моему клубу претензии за то, что дансер не справился со своей задачей? Так для него это первый опыт был. Кто же знал, что мальчишка так облажается? – Первый опыт? Первый?! – Юнги, пораженный, замирает, взгляд не сводя с альфы. – Тогда какого хрена вы сказали, что все его предыдущие клиенты были довольны?! У Юнги в голосе, во взгляде ярость и отчаяние. И столько муки, что Чонгук из кресла поднимается, подходит, руки кладет на плечи старшего. Чтобы удержать? Успокоить? Но в этом и необходимости нет: альфа сидит, опустив теперь плечи, в ладонях лицо спрятав. Хосок вздыхает, а Намджун улыбается. И в улыбке острая горечь и тихая радость. – Прекрасно, господин Ли. Я еще не начал задавать вопросы, а вы уже отвечаете. Давайте-ка дальше. Юнги-щи ведь озвучил несколько. А вообще начнем по порядку. И, – голос звучит невозможно-ровно, негромко, но Ли-ниму в этот момент не просто некомфортно, страшно становится, потому что буря тоже начинается с тишины и спокойствия. – Назовите, пожалуйста, имя заказчика этой вечеринки. И о нюансах заказа расскажите тоже. – Вы, в самом деле, не знаете имя? – в вопросе искреннее удивление. – Заказчик ведь сказал, что только если вечеринка оставит у вас отличные впечатления и вы ему об этом сообщите, он не даст делу хода, все ограничится… Ли прерывается, задумывается на мгновения, а потом плечами пожимает: – Собственно, мне нечего скрывать. Имя заказчика я не знаю. Действительно не знаю! – вскидывается, словив недоверчивый взгляд Хосока. – А фамилия его Мин. – Как? – этот вопрос Чонгук, Хоби и Намджун задают почти в унисон, взгляды на Юнги, сидящего в изумлении, переводят одновременно. И младший, совершенно растерянный, робко, невпопад, выдает: – Юнги, это же не ты? – Да пошел ты! – со злым отчаянием, с тоской беспросветной. – Хен, – Хосок бросает на Мина укоризненный взгляд. – Значит, однофамилец. А скорее, заказчику просто пришло в голову назваться почему-то именно так. – Это точно не может быть господин Мин, потому что заказчик – омега. Чуть больше недели назад мне позвонил среди ночи менеджер. Оказалось, что наш гардеробщик, Пак Чимин, пролил чашку крепкого кофе на шубу этого омеги. Ну как пролил. Засмотрелся на танцующего перед зеркалом в гардеробе гостя, не заметил стакан с кофе, который Мин-щи поставил на стойку, шубу положил сверху, и весь почти напиток впитался в мех. Шуба эта невероятно дорогая, эксклюзивная модель стоимостью больше трехсот миллионов вон. Господин Мин сказал, что мы до копейки выплатим ему эту сумму. – А вы, Ли-ним, не удосужились проверить: точно ли шуба могла стоить столько. – Могла, – Юнги сказал и замолчал тут же, взглядом впиваясь в Манхи. – Я покупал мужу полушубок этого бренда и знаю, сколько стоят премиальные изделия. Как я понимаю, и Юнги-щи знает. Забавное совпадение. В именах, в знаниях. Омега сказал мне, что утром приедет с юристом, привезет сертификат и все документы, подтверждающие стоимость шубки, ее оригинальность. Но добавил еще, что, возможно, мы обойдемся малой кровью, и тот, кто испортил дорогую вещь, поставил клуб перед необходимостью выплатить омеге такую сумму, поможет в решении этой проблемы. Господин Мин увидел Чимина танцующим в гардеробе в тот вечер… – И я увидел впервые там же, и тоже танцующим… – шепот, отчаянный, горький, срывается с губ Юнги. – … а на следующий день позвонил и сказал, что мы оплатим только химчистку этой шубы, что обойдется недешево, но практически бесплатно в сравнении со стоимостью испорченной вещи. Условие сделки было очень простым: мы организуем мальчишник для господина Чона. И на этом мероприятии у пило… для гостей танцует Пак Чимин. Если компанию альф все устраивает, наш долг с трехсот миллионов вон уменьшается до двух миллионов. Столько стоит какая-то мега эксклюзивная крутая химчистка. Едва вы, Юнги-щи, ушли от меня, Чимин пришел и сказал, что сорвал вечеринку, потому что потерял сознание. Я не ждал ничего хорошего. Хотя омега, когда накосячил, сказал, что продаст квартиру и машину, чтобы выплатить долг. А днем я узнал, что все можно решить несравнимо проще. Всего-то несколько танцев перед альфами – и никаких проблем. – Никаких проблем, – Юнги повторяет тихо, глядя в одну точку, ладонями прикрывая несильно рот. – Никаких… – А господин Пак как отнесся к этой инициативе? – выдохнул Намджун. – Ну… Не скажу, что она его сильно обрадовала. Пришлось уговаривать, убеждать. – Угрожать, – продолжил Хосок. – Настаивать, господин Чон, жестко настаивать, – сдерживая раздражение, произнес Ли. – Ну извините, если Чимин сам не в состоянии был оценить это предложение омеги Мина! Видел я его машину, думаю, квартира тоже была далека от самых скромных каннамских апартаментов. А заказчик предупредил: сумма ему нужна будет вся и сразу. Чимин еще и кредит должен был оформить. Но необходимость в этом всем отпала, когда цена вопроса снизилась до двух часов танцев у пилона. – Два часа у пилона, – Юнги взвился и взвыл, – да для него это смерти было подобно! А я убил его еще раз! Просто убил! Уничтожил! И чего теперь мне будет стоить эта ошибка? Чего она стоила Чимину? И он ни слова, ни слова мне не сказал! Сам, я привык со всем справляться сам. Он постоянно так говорил. Он и в тот вечер говорил, когда пришел ко мне, что сам пытался решить проблему. А я… – Юнги сдавленно застонал. – Вы знаете Чимина… – неуверенно предположил Ли-ним, задумался, а потом глянул удивленно. – Вы… его альфа… Его... жених… Юнги не сказал ничего, но и без слов все было понятно. – Черт возьми, Мин-щи, я предлагал Чимину накануне мальчишника все рассказать вам. В шутку, конечно. А омега, действительно, говорил, что ни за что не сделает этого. Юнги глянул, напрасно стараясь скрыть закипавшее в голосе раздражение: – Зачем вы сказали, что все клиенты Чимина были довольны? И к чему эти слова про то, что вы его готовили?! – Разумеется готовили, что в этом вообще удивительного? Наш хореограф занимался с омегой несколько дней. Только и всего. Чимин – непрофессиональный дансер, хотя для самоучки танцует просто великолепно. Я же, знаете ли, не несу ответственности за то, какой смысл вы придали этим словам, господин Мин. Что касается моего высказывания про всех предыдущих довольных клиентов Пак Чимина... – Ли опустил голову. – Прошу простить меня. На тот момент над клубом, над Чимином висел огромный долг. Мне хотелось, чтобы вы понимали: вас обслу... Юнги зарычал злобно, отчаянно, подскочил в кресле, сжав кулаки, готовый наброситься на Ли-нима. Чонгуку потребовалось немало усилий, чтобы усадить в кресло кипевшего гневом старшего. – Мои извинения, господин Мин. Так вот, хотелось, чтобы VIP-гости, чтобы вы понимали, что вас развле... радует один из самых лучших дансеров нашего клуба. Чтобы, спроси заказчик, все ли вас устроило, у нас было больше шансов получить так нужный мне... нам... Чимину ответ... – Я уже ответил, я ему так ответил... Что я наделал? Как же я выпрошу теперь прощение? Как смогу вернуть тебя? – хрипло, болезненно, убито. – Юнги, – Намджун взглянул, улыбнулся, – признать, что ошибся, уже половина дела. Об остальном давай не здесь. Мин кивнул, задумался, потом спросил: – Господин Ли, а этот омега, мой однофамилец, как он выглядел? И его номер ведь есть у вас? – Номер его я не знаю, он всегда со скрытого звонил. Вы можете проверить мой мобильник. А как выглядел… – С меня ростом, зеленоглазый, светловолосый? – С вас ростом, верно. Но глаза у него голубые, волосы короткие, темные. – Есть какие-то идеи, Юнги? – Хосок глянул внимательно. – Появилась одна, едва господин Ли назвал сумму в триста миллионов вон. Не двести, не четыреста, а триста… Гук, набери, пожалуйста, Тэ. Дайте мне несколько минут. Младший выполнил просьбу, передал Юнги мобильный, после чего альфа вышел из кабинета, но и вернулся довольно скоро. Поднес телефон к лицу Ли. – Посмотрите внимательно, Манхи-ним. Это очень важно. Директор выполняет просьбу, скользит взглядом по монитору, изучает, вглядывается, касается его осторожно. – Господин Мин, я все же оставлю себе несколько процентов на то, что могу ошибиться, но этот молодой человек, в самом деле, похож на омегу-заказчика, хотя цвет глаз и волос у него другой. Но главное, вот тут, над бровью, у омеги шрам необычный, глубокий довольно и похож на сердечко. Я запомнил потому, – указывает на свою бровь, – что он очень на мой похож и в том же месте. От ветрянки след. Ли замолкает, Хосок и Намджун вопросительно, а Чонгук нетерпеливо, чуть раздраженно глядит на Юнги. – Гук, успокойся, – альфа устало трет лоб, губы закусывает, монитор смартфона поворачивает к друзьям, и те застывают ненадолго. – Я вам больше скажу, в тот вечер, выйдя из клуба... – Мин прерывается, замолкает. – Юнги столкнулся с ним и посчитал, что их встреча совпадение, – негромко говорит Намджун. – Нам больше нечего здесь делать, – Хосок направляется к двери. – Господин Ли, надеюсь, вы были откровенны. Иначе... – Какой смысл скрывать? Кажется, рассказал все. – Манхи-щи, – Юнги вздыхает, – этот омега обманщик. Шуба, которой он вас шантажировал, в самом деле, произведена компанией Saga Furs, вот только стоит она в десять раз меньше. Я знаю это совершенно точно, потому что сам купил ее Яну. Это его настоящая фамилия. А вот шубка, очень похожая на эту и этой же фирмы, действительно, стоила больше трехсот миллионов вон. Ынхо так хотел ее в подарок… – Вот же ублюдок, с-с-сука такая! – Ли не сдерживается, выплевывает зло. – Манхи-щи, должен ли я говорить, что наказание, кроме предусмотренного законом, законом же и карается, – вздергивает брови Хосок. – Для вас все отлично завершилось. Впрочем, вы можете написать заявление в полицию. – Да уж как-нибудь не обеднеем, оплатив вам один вечер в нашем клубе, Хосок-ним. Испорченный вечер. – Что вечер. Тут жизнь, жизни испорчены, кажется, – Юнги звучит тоскливо, а потом оживляется немного. – Ли-щи, вы можете спросить у подчиненных, когда Чимин придет на работу в следующий раз. Может быть, сегодня? Манхи вздыхает, глядит теперь с сочувствием на осунувшегося, бледного до синевы альфу. – Юнги-щи, буду уж до конца честен. Когда Чимин пришел ко мне после выступления и рассказал обо всем... Я боялся, что он сбежит, и закрыл его ненадолго... в подвальчике... Его не бил никто, не трогал, не думайте! Просто изолировали ненадолго, пока ждали звонка этого Яна. – И словом не били тоже, Ли-ним? – Юнги не говорит, шепчет. – Я был резок с Чимином, моментами слишком резок... Постарайтесь понять. Ли ожидает очередной вспышки яростного раздражения, но альфа смотрит на него тоскливо: – Мне ли не понять, я бил сильнее. Но вы начальник, а я полгода положил на то, чтобы заслужить доверие омеги, его любовь. И все убил в один вечер. – Господин Мин... Юнги-щи, – Манхи подходит, осторожно касается предплечья альфы, – когда я сообщил Чимину, что он свободен от всех обязательств, омега сказал, что не вернется больше в клуб, так что вам стоит пойти к нему домой. Чимин хороший парень. Уверен, он поймет вас и простит. Я сам наберу его позже, извинюсь. Вы ведь все ему расскажете. Этот негодяй Ян! Из-за него мы оба пережили очень неприятные моменты. Хотя мальчику, конечно, досталось несравнимо больше. Хосок-щи, если я понадоблюсь, обращайтесь. Хотя теперь, кажется, сказал все, что знал. Через несколько минут друзья стоят на парковке клуба. – Я еду к Чимину домой. Не знаю, как буду просить прощения за свои слова, за всю грязь, что вылил на него. А ведь я даже не помню толком все, что говорил... Все забыл, даже то, что помнил много лет: ту папину просьбу за несколько часов до смерти. Не торопись в словах и решениях, не руби с плеча, не рань словом... – Донсу-ним еще говорил: даже в самой счастливой жизни не обходится без ссор, обид, ошибок, – в голосе Чонгука понимание. – Учись прощать, – в голосе Намджун тепло. – Учись просить прощения, – в голосе Хосока мягкая настойчивость. – Вы помните? – в дрожащем голосе Юнги слезы. – Хен, как не помнить, когда ты столько раз повторял их после смерти Мин-нима, – Чонгук пожимает плечами, улыбается несмело. Юнги делает шаг к друзьям, старается обнять всех сразу, и четверо стоят так несколько мгновений. – Поезжай, Юнги, ты опоздал на четыре дня, но иногда и минуты приравниваются к вечности, – говорит Намджун. – И помни: Чимин ошибся тоже. Пусть иначе, нежели ты. Пусть это была ложь во спасение. Исправлять же свои ошибки вы будете вместе. Слушай омегу, сделай все, чтобы он слушал и услышал тебя. И помни: что бы Чимин ни говорил, он любит тебя. Он сам сказал мне об этом, пусть даже это слово стояло в прошедшем времени. – Юнги, я отвезу, пожалуйста, тебе за руль все равно нельзя, – Мин кивает на предложение Чонгука. – Хены, это что же получается, Ынхо не нас с Тэхеном хотел рассорить, а Юнги с Чимином. – Получается так, Гуки, а вы с омегой просто стали частью его плана, – соглашается Хосок, а младший замирает, задумывается и на глазах мрачнеет. – Чонгук, что такое? – Хосок первым замечает, как сникает, гаснет младший. – Хен, – Чонгук смотрит потемневшим взглядом, голос звучит с едва сдерживаемым отчаянием, – это я, это мы с Тэ виноваты в том, что случилось с вами. Тэхен общался с Ынхо недавно, тогда и рассказал о том, что мы женимся. Но ведь и Ынхо говорил, что у него все отлично и есть любимый, и они полетят в Париж, где альфа сделает Яну предложение. Тэхен даже пригласил их к нам на свадьбу, сказал, что ты будешь с Чимином, что вы тоже скоро... – Чон Чонгук, посмотри на меня, – младший выполняет просьбу. Вина, сожаление на лице, в глазах, во взгляде исподлобья, в опущенных плечах, но Юнги говорит и смотрит мягко, тепло, ободряюще. – Ты ни в чем не виноват, наш замечательный мелкий, добрая душа. Ни ты, ни твоя фиалка уж никак не могли знать, что торкнет в голову Ынхо. Быть, точнее, стать счастливым – не значит стать великодушным, не значит прислушиваться к совести, не значит не совершать глупостей. Это ты, будучи студентом, молчал, даже огребая за то, в чем виноват не был. Это ты простил великодушно тех, кому надо было задницы надрать как следует. Это ты, даже повзрослев, стараешься не обращать внимание на недостатки окружающих. Это ты готов искренне радоваться за своих хенов, у которых проект идет на ура, когда хены по десятому разу заставляют тебя переделывать всякие мелочи... – Чон Чонгук, – Хосок взглядом, полным обожания, посмотрел на младшего, всхлипнул и, не имея сил удержаться, засмеявшись, проурчал, – выходи за меня. Ты просто идеален. Четверо переглянулись и несмотря ни на что рассмеялись. – Гука, хороший мой, еще раз повторю: ни ты, ни твой будущий муж не виноваты. Ынхо поделился своей радостью, Тэхен своей. И о нас рассказал тоже. Почему нет, если Ян ждал предложения и был счастлив. А он действительно был. Я видел, как он сиял рядом с этим альфой, как он вообще сиял. И, видимо, стал еще счастливее, когда увидел меня, когда я сказал ему, как мне хуево. Он понял, что все получилось, а потом перезвонил господину Ли. Как это Ян сказал? Манхи оказал ему ценную услугу... – Юнги, давай, соберись, – Намджун обнял Мина, перевел взгляд на Чонгука. – Давай-ка быстренько вези хена к Чимину, это самое важное сейчас. – А я как можно быстрее попробую узнать хоть что-нибудь об Ынхо, – сказал Хосок. Друзья прощаются, Мин, уже сидя в машине младшего, просит остановиться около любого цветочного магазина, а потом и в паре сотен метров от дома Чимина. – Все, Гука, дальше я сам, – и на безмолвный вопрос, который младший взглядом и мимикой озвучивает: – Хочу пройтись немного, собраться с мыслями. Кивок, короткие объятья: – Удачи, хен, – и машина отъезжает тотчас. *** Юнги понимает, что бесполезно, что Чимина нет в квартире: старенького Hyundai омеги не было на привычном парковочном месте у дома, в двух окнах квартиры не горел свет и звонок разносится сейчас каким-то злым многоголосым эхом по маленькой чиминовой однушке. Остается последняя надежда. Но и ее через сорок минут вдребезги разбивает пожилой разговорчивый очень омега-провизор, сотрудник аптеки, у которой полгода назад Юнги впервые ждал Чимина, чтобы поговорить и извиниться. – Господин Пак уволился четыре дня назад. Больше не знаю ничего, потому что сам работаю здесь меньше недели. «Как хорошо, что я отпустил Гука и нет необходимости объяснять что-то, говорить, выслушивать ненужные и бесполезные сейчас слова поддержки, делать вид, что справляюсь с эмоциями». В такси можно просто молчать, хотя хочется выть, кричать от бессилия и эмоциональной боли. У Юнги вдвойне болит: за себя, идиота, и за Чимина, когда он только представить пытается, в каком состоянии находился омега с той ночи, когда мерзавец Ынхо подставил его, а потом выдвинул условия, для Чимина с его, очевидно, тяжелым прошлым, подобные позорной публичной казни. И все эти дни омега был и переживал один, потому что Юнги корпел над тем проектом дурацким. И только накануне вечеринки они встретились ненадолго. И Юнги отметил, что Чимин похудел и был бледным, как привидение. Но улыбался и по-прежнему говорил, что не готов перейти на полное обеспечение, предлагаемое ему альфой. Что справится сам. Сам. Он готов был продать квартиру и машину. Он готов был стать к пилону, персональному позорному столбу, только бы не впутывать в свою проблему альфу. – Маленький гордец, – восхищение, отчаяние, злость, любовь. – Ты промолчал, а я не сдержался, когда ты понял, что готов рассказать. Но если бы поделился сразу. Я прижал бы, утешил, я бы каждую твою слезинку губами снял, я бы гладил, целовал. Я бы... Один, ты много лет был один. И вновь остался в одиночестве, когда я так нужен был... Ушел в грязи слов, упреков, обвинений. Папа, я рубил словом, но я готов просить прощения. Папа, там на Небе, молись обо мне. Молись о моем Чимине. Помоги. Помоги ему, нам, папа... Снова дом Чимина. Снова лестничная клетка. Бесполезные, бессмысленные звонки. По телефону – аппарат абонента выключен. В дверь – молчание. Отчаяние. Юнги отчаянно колотит кулаком в дверь, в пальцах второй руки сжимая букет сиреневый. И не ждет ничего. Просто боль свою выплескивает: металлу ведь все равно. – Он уехал, – бросает средних лет омега, выглянувший из квартиры напротив. – Уехал? Куда, аджосси? Пожалуйста, скажите, если знаете, – Юнги не думал никогда, как надломленно, убито, безнадежно может звучать его голос. – Не знаю, мы не общались настолько тесно. Четыре дня назад вечером парень просто вышел из квартиры с чемоданом. Больше я его не видел. Дверь захлопывается. А Юнги не может, не хочет поверить, что Чимин дверь в своем сердце закрыл для него тоже. Захлопнул, на множество замков закрыл. И увез куда-то в неизвестном направлении. Альфа поднимает с пола огромный букет прекрасных сиреневых астр, между дверной ручкой и полотном металлическим оставляет. И уходит, бесполезно, раз за разом, в сотый, уже, наверное, раз, набирая номер омеги Пак Чимина. *** Чимин то выплывает из тьмы в реальность, то снова погружается во мрак. Но спасения нет нигде: тьма так же невыносима, как и свет, и так же жестока. Липкая, полная болезненно-сладкого желания, давящего мучительно на шею, соски, живот, пах. Желание. Оно подбиралось медленно, а потом накрыло мгновенно, измучило, измотало каждую клетку плоти. Чимин не сопротивлялся, нет. Он пытался дать телу то, чего оно просило жадно. Он ласкал себя, вот только кончить не мог. Совсем недавно, фантомно отдаваясь Юнги, омега легко ловил оргазмы, и тем слаще, ярче они были, чем чаще, откинув страхи, Чимин думал о том, что чуткие, крепкие, желанные пальцы любимого альфы будут ласкать его член, и мягко, осторожно входить в сокровенную глубину, готовя ее к настоящей близости. И вот Чимин пытается представить Юнги снова, потому что никого другого не может представить вообще. Но видит альфу таким, как в последний их вечер. Только таким. Один вечер, перечеркнувший полгода, на протяжении которых Юнги был самым идеальным альфой во Вселенной. Но память, мозг будто издеваются, измываются над омегой, блокируя такой образ Юнги. А тот, что стоит перед глазами... Тело плавится в горячке желания, но плоть не может достигнуть пика, чтобы выплеснуть жар. Чимин ласкает себя, кажется, без конца. Ласкает отчаянно и отчаявшись достигнуть пика. И глубина не смазку источает, лаву, что жжет нежную кожу кольца. И на смену желанию приходит невыносимая боль. Живот, пах, член, кольцо – все наполнено ею. Тягучей, липкой, злой. Чимин – бабочка, боль – паутина. А паук? Свет в который уже раз гаснет, тьма накрывает. В ней не только больно. Страшно. И помощи ждать неоткуда. Но он все равно безнадежно, отчаянно, ненавидя себя: – Юнги! Юнги! Юнги! – Убирайся, вон отсюда! Тьма колеблется, дышит, бабочка-Чимин с каждым движением все больше в паутине запутывается, и каждая нить теперь подобна бечевке, что в кожу до синяков, до багровых отметин, борозд кровавых впивается. Шаги во тьме. Что-то белое плывет к омеге посреди беспросветного мрака. Страшно. Больно. И хочется зажмуриться, но невозможно. И хочется бежать, но паутина держит надежно. Белое. Омега в белой роскошной шубке подходит, останавливаясь в паре метров. Смотрит на Чимина, улыбается: – Больно, маленькая шлюшка? Мне тоже было больно, но я справился, я не один. И улыбается, и рукава одергивает. И не руки, но длинные, в волосках и ворсинках паучьи лапы тянутся к Чимину, и на одной из них блестит-сияет кольцо из белого золота, увенчанное дымчато-серым прекрасным бриллиантом. – А у тебя ничего не получится. Ты один и не поможет никто. Маленькое гнилое яблочко. Гниль! *** – Сыночек, – Дэгон входит в комнату, застывая поначалу на мгновения. Чудесный аромат зеленого яблока, яркий, свежий, нежно-сладкий, заполняет все пространство. Никогда прежде сын не феромонил так ощутимо, ярко, с такой силой. А Чимин выгибается на постели в полузабытьи от нестерпимой боли, от ужаса, от безнадежности, шепча отчаянно-горячечно раз за разом: – Гниль, гниль, никому не нужная гниль...