Undercover.

      Pov Elizabeth Rosier       Leipzig, Germany       Airport       Ветер срывался с края взлётной полосы, поднимая в воздух клубы пыли, смешанной с дымом и копотью от горящих остатков дронов и транспорта. Запах горелого металла, крови и озона висел в воздухе — тяжёлый, удушающий. В небе гудели вертолёты, где-то вдалеке раздавался треск автоматных очередей и разрывы гранат.       Слева, будто в ином мире, Ванда боролась с Вижном. Её алые энергетические волны дрожали, будто не выдерживали давления Камня Разума. Лицо Ванды было сосредоточено, но в глазах — боль. Она сдерживала не врага. Она сдерживала человека, которого любила.       Справа Скотт внезапно вырос, став исполинским Гигантским Человеком-Муравьём. Его шаги сотрясали бетон, и Тони — где-то в небе — с раздражением выругался в комм.       Но всё это было фоном. Потому что прямо передо мной стояла она. Наташа Романофф. Чёрная Вдова. Моя бывшая напарница. Моя… почти-сестра.       — Не думала, что придётся драться с тобой вне тренировок, — сказала она ровно, но её дыхание было резким, плечи чуть подрагивали. Волосы прилипли ко лбу. Взгляд — острый, как нож.       — Ты всегда думаешь слишком много, — ответила я, бросая нож на бетон. Лезвие звякнуло, отражая багровый отсвет пламени. Это был вызов. Чистый бой.       Мы рванули одновременно. Она — быстрая, точная, как удар кобры. Её кулак резанул воздух, целясь в висок, но я наклонилась, уворачиваясь. Ответный удар в рёбра — она блокирует, переходит в захват. Я выскальзываю, отталкиваюсь ногой, делаю сальто назад.       Движения безошибочны. Мы знали друг друга. Тренировались вместе. Спали вполглаза в одних миссиях. Смеялись, пока не было боли. Мы понимали ритм друг друга лучше, чем кто-либо. Именно это делало бой опасным.       — Ты на неправильной стороне, — сказала Наташа, пытаясь поймать мою руку и увести в болевой.       — Нет правильных сторон. Есть только выбор, — прошипела я, выворачиваясь, и ударила её локтем в плечо.       Она зашипела, отпустила, и мы вновь разошлись, по кругу, как два бойца на арене. Дышали тяжело. Глаза в глаза. Я не ненавидела её. Она — не меня. Но сейчас мы были врагами. Потому что по-разному понимали, как защитить тех, кто нам дорог. Внезапно — выстрел. Пронзительный, короткий звук репульсора.       Я обернулась. И время замедлилось.       Жаркое небо, словно заволокло дымкой. Все цвета потускнели, стали размытыми. Единственное, что я видела ясно — это спину Баки. Он стоял, прикрывая Сэма, не подозревая, что за его спиной поднята броня Тони. Репульсор пульсировал синим, нацелен точно в сердце.       — Осторожнее, — кричу я.       Я не подумала. Не раздумывала. Просто рванулась вперёд, изо всех сил. Каждый шаг — как борьба с невидимой стеной. Казалось, что весь мир сопротивляется. В ушах звенело, сердце заколотилось в бешеном ритме.       Я прыгнула. Мгновение — и удар. Жгучий, выжигающий. В грудь. Репульсор врезался прямо в бронежилет, отбросив меня назад.       Я услышала, как воздух вырвался из лёгких с хрипом. Боль вспыхнула в грудной клетке, как пожар. Бронежилет треснул — я почувствовала это всем телом. Меня откинуло назад, словно тряпичную куклу, и я ударилась о бетон. Глухо. Сухо. Больно.       Мир на секунду почернел. Всё исчезло — свет, звук, боль.       Кровь стучала в висках, как барабан. Воздуха не хватало. Сердце колотилось в груди, глухо, неуверенно — будто забыв, как быть живым. Удар Тони был как взрыв — я почувствовала, как броня сминается на ребрах, как жар репульсора обжигает сквозь слои защитной ткани.       Я упала. Мир перевернулся. Серое небо — вдруг внизу, бетон — сверху. Или наоборот? Всё было искажено, как в воде. Звук исчез, как будто кто-то выключил мир. На долю секунды — пустота.       Потом вернулись голоса. Отрывисто, искажённо, как будто кто-то крикнул сквозь воду: — Элизабет!       Меня накрыла темнота.

***

      Сознание вернулось резко — словно кто-то выдернул меня из темноты за шиворот. Я втянула воздух, резкий и болезненный. Грудная клетка вспыхнула жаром — будто внутри кто-то зажёг сварочную лампу. Всё тело ныло, мир дрожал перед глазами.       — Она дышит! — раздался голос. Громкий. Узнаваемый. Стив.       Я моргнула. Раз. Два. Перед глазами расплывался свет. Потолок. Серый металл, тонкие панели, мигающие индикаторы. Я лежала на полу джета. Шум двигателей глухо вибрировал в костях. Всё внутри перевернулось, но — я была жива.       — Где… — голос едва сорвался с губ, хриплый, как будто я курила весь бой. Горло будто обожгли.       — Все схвачены. Кроме нас, — отозвался Баки. Он сидел на корточках рядом, почти нависая надо мной. Глаза… глаза были ясные. И — полные злости. На меня. Его пальцы сжимали мою ладонь так сильно, что я почувствовала, как треснуло кольцо на среднем пальце. Я застонала.       — Ты идиотка, — сказал он тихо. Глухо. Почти беззвучно. Но в этом голосе было столько злости, страха и… благодарности.       Я попыталась улыбнуться, но это вышло скорее как болезненная гримаса: — Спасибо.       Попробовала сесть, но тут же взвыла — резкая боль пронзила грудь. Я откинулась назад, тяжело дыша, и почувствовала, как Баки не отпустил моей руки — наоборот, крепче прижал, удерживая на месте.       — Не вставай. У тебя трещина. Или два. Или всё сразу. — Он отвернулся, будто не хотел, чтобы я видела, как он моргает слишком часто.       Из кабины донёсся голос Стива: — Держись, Лиз. — Он бросил взгляд через плечо, его рука держала штурвал. — Летим в Сибирь. Заканчивать это.       Слова повисли в воздухе. Весомо. Словно приговор. Я медленно повернула голову, стараясь не двигаться лишний раз. За иллюминатором скользили облака. Белые, пушистые, безмятежные — в резком контрасте с тем, что творилось внизу, на земле. Где-то там, далеко, остались наши товарищи — Клинт, Ванда, Скотт, Сэм… Возможно, уже закованы в наручники. Увезены в «Рафт» или ещё глубже. Сдавшись. Проиграв.       — Там аптечка дайте мне, — прошептала я. — Для таких ЧП там есть специальные корсеты.       Баки посмотрел на меня. Его губы дрогнули, но он ничего не сказал. Он рылся в аптечке с таким остервенением, будто пытался разобрать её на молекулы. Его металлические пальцы с лёгким скрежетом перебирали упаковки, пока он бормотал что-то невнятное под нос.       — Если ищешь морфий — его там нет, — я попыталась шутить, но голос сорвался на хрип.       Он резко обернулся, в глазах — та самая смесь ярости и беспомощности, которая бывает только у тех, кто слишком часто терял близких.       — Заткнись, — прошипел он, но без злости. Скорее… устало.       Его руки осторожно расстегнули мой бронежилет. Я закусила губу, когда ткань рубашки прилипла к ране.       — Видишь? — я показала на специальный карман во внутреннем слое брони. — Аварийный корсет. Наш гений-инженер Фитц называет это «реброхранителем».       Баки вытащил плоскую металлическую пластину с ремнями. Его пальцы дрожали, когда он обхватил мои рёбра: — Где…       — Ниже. Левее. Да, вот там, — я застонала, когда он нащупал перелом.       Он замер, будто боялся сделать больнее. Странно — человек, который мог убить сотни без колебаний, теперь дрожал от мысли причинить лишнюю боль.       — Я не… — он замолчал, сжав зубы.       — Знаю, — я положила руку на его запястье. На живое. — Делай. — Корсет затянулся с болезненным щелчком. Баки тут же отпрянул, как будто обжёгся. — Спасибо, — прошептала я, пробуя дышать глубже. Больше не колет лёгкие.       Он отвернулся, резко встал и отошёл к иллюминатору. Его спина напряглась — каждый мускул, каждая жилка вырисовывались под потёртой тканью рубашки.       — Ты могла умереть, — сказал он в стекло.       Я знала, что он видит там не облака. Он видел Прагу. Видел меня, истекающую кровью на бетонном полу. Видел, как его рука наводила на меня оружие.       — Но не умерла, — я попыталась встать, опершись на сиденье. Голова закружилась, но я упёрлась в спинку кресла. — Потому что ты научил меня всегда надевать бронежилет.       Он резко обернулся. Его глаза, такие синие, такие человеческие, были широко раскрыты.       — Я… что? — Он пытался видимо вспомнить.       Я ухмыльнулась, хотя это снова причинило боль: — Прага. После того, как ты прострелил мне плечо, я три месяца носила броню даже в душ.       Он рассмеялся. Коротко. Грубо. По-настоящему.       Я попыталась сделать шаг, но нога подкосилась, и я бы рухнула на пол, если бы он не поймал меня. Его бионическая рука обхватила мою талию, а живая — прижала к его груди.       — Ты вообще не умеешь сидеть спокойно, да? — проворчал он, но не отпустил.       — Не моя сильная сторона, — прошептала я, чувствуя, как его сердце бьётся под моей ладонью. Быстро. Сильно.       Он замер, и я вдруг осознала, насколько близко мы оказались. Его дыхание обжигало мои губы, а глаза… Боже, эти глаза. Они всегда были слишком честными. Слишком живыми. Тут джет резко качнуло, и мы оба чуть не потеряли равновесие.       — Пристегнитесь! — крикнул Стив с кабины. — Попадаем в зону турбулентности!       Баки резко отстранился, словно обжёгшись, и помог мне опуститься в кресло. Его пальцы дрожали, когда он застёгивал ремень безопасности вокруг меня.       — Спасибо, — сказала я тихо.       Он лишь кивнул, не глядя в мою сторону, и отошёл к своему месту. Но я видела, как его кулаки сжимаются и разжимаются.       Джет содрогался, пробиваясь сквозь облака. Где-то внизу оставался весь наш мир — разбитый, горящий, полный предательств и боли. Но здесь, в этой металлической птице, несущейся к неизвестности, было что-то… хрупкое. Что-то, что ещё можно было спасти.       Я закрыла глаза, чувствуя, как боль медленно отступает под действием адреналина и корсета.