Хроники о пиратах и не только

      Разговоры в особняке становились всё тише, но напряжённее. Слухи расползались со скоростью света. А главное — никто не решался произнести вслух то, что уже давно крутилось у всех на языке.       Молодой господин, Донкихот Дофламинго, как будто отказался от собственных привычек. Ни одного нового «трофея», ни одного громкого скандала, ни одной распахнутой двери с уставшей, но удовлетворённой женщиной, напудренной, напарфюмеренной и хихикающей. Его прежние развлечения — вино, плоть, власть — уступили место нечто другому. Тому, что происходило тихо. Тайно. И, как оказалось, регулярно.       — Я лично видела, — говорила Детка 5, потягивая чай в зимнем саду, — как она выходила из его комнаты на рассвете. Сначала подумала: зашла доложить что-то. Но это было уже в третий раз. И каждый раз — после полуночи.       — Может, он… обучает её? — предположил Баффало, поднимая бровь. — Стратегии, дипломатии, боевой тактике?       — Ага, в три часа ночи, — фыркнула Детка 5, — и после дает переночевать у себя. Он никому не давал спать у себя!       Наступило неловкое молчание. Даже Пика, обычно громогласный, почесал подбородок и опустил взгляд. Все они знали эту девушку. Видели, как она выросла. Как её воспитали среди них — лояльной, надёжной, преданной. Она никогда не вызывала подозрений. Ни капли кокетства, ни намёков, ни попыток привлечь к себе внимание. И вот теперь…       Теперь всё изменилось.       Сначала это были мелочи. Он задерживал на ней взгляд чуть дольше. Она заходила к нему на совещания, даже если официальной причины не было. Он позволял ей оставаться, когда остальные уже давно расходились. А потом — её исчезновения по ночам.       — Вы хотите сказать, что он спит с ней? — тихо спросил Требол, сдвинув шляпу на глаза. Его голос прозвучал так, будто он сомневался, стоит ли произносить это вслух.       — Они любовники, это очевидно, — пожала плечами Детка 5.

***

      В это время Донкихот Дофламинго сидел в своём кабинете, перебирая бумажки. Всё это было важным, всё требовало внимания, но он лишь машинально двигал листы, не вчитываясь. Его мысли были далеко от цифр и сухих фраз.       Он знал, что о них шепчутся. Разумеется, знал. В этом доме не было стены, через которую бы не проходил звук. Всё, что он делал, всё, что она делала, моментально превращалось в мелкие домыслы, набирало плоть из чужих фантазий и множилось, как крысы в подвале. И его это забавляло. Не злило. Не раздражало. Именно — забавляло.       Он откинулся в кресле, опустил руку к паху, на ее голову, зарываясь в ее волосы.       — Если будешь сосать так, я никогда не кончу, — усмехнулся мужчина, смотря на ее заплаканные глаза. Так и хочется пожалеть, сбавить обороты. Ведь она такая хрупкая, слабая в его руках. Но он видел этот огонек, этот интерес.       Она сама об этом попросила.       Именно поэтому он надавил на ее затылок, заставив взять еще глубже, показать, как надо ему. Он лишь усмехнулся, замечая эту панику в глазах. Тяжело? Он знал, что она любит когда тяжело. И это было правдой. Ей нравилась эта боль в горле, невозможность сделать вдох, борьба с рвотным рефлексом.       А еще его огромная рука на ее затылке и тяжелый взгляд через очки. Челюсть уже немела, но останавливаться она не имела права. Жалобно подергала руками за спиной. Нити на запястьях впились сильнее, не давая освободиться. А причина проста — ему не понравилась ее попытка облегчить себе жизнь руками. Она сначала тянулась к его члену, но после первого его слова послушно убрала руки. Вот только снова их потянула, но уже к свой промежности.       Очень хотелось, чтобы он к ней прикоснулся. Это было просто невыносимо. Жар внизу живота был просто пыткой, и даже его член в горле не помогал.       — Ты отвлекаешься, — резко дернул он ее еще ближе к своему паху, замечая, что та снова начинает тереть бедра друг от друга. Она была по-настоящему нетерпеливой. Сколько бы он не пытался — учить ее контролю бесполезно. Она совсем не способна сопротивляться своим желаниям.       Но ему это в ней нравилось. Нравилось смотреть на ее отчаяние от невозможности прикоснуться к себе. Нравилось смотреть на ее слезы от того, как она сама давиться его членом. А все ради того, что побыстрее довести его до разрядки и получить свою порцию удовольствия. Она была просто обворожительна в этой своей честной несдержанности.       Она сосала так неумело и плохо, что он бы еще долго не кончил. Но эта ее отчаянность, эти ее слезы сделали свое дело. Это все так накалило обстановку, что стало просто невозможно.       — А теперь будь хорошей девочкой и вытерпи это, — он поудобнее обхватил ее волосы, начиная насаживать еще глубже. Практически до конца. Та даже запаниковать не успела. Уже было поздно. Не было возможности.       Хотелось закашляться, укусить его, чтобы он отпустил. Потому что это было слишком. Она растягивал ее горло, входил так глубоко, что это было чем-то нереальным. Но она терпела. Терпела, будто от этого зависела ее жизнь. Старалась неумело двигать языком, чувствуя, что член во рту становится все тверже и тверже. И вот, он начинает подрагивать, а сверху слышится приглушенный и протяжный стон. Слышно стонет Дофламинго редко, очень редко. Но это был именно тот случай.       Она внимательно смотрела как он хмурится. Будто и не обращая внимания что рука на затылке грозиться просто выдрать ей волосы. Будто и не обращая внимания на подрагивающий член в горле, на стекающие капли спермы. На то, что горло она уже просто не чувствует, на онемевшую челюсть.       Она не могла оторвать взгляда от того, как он блаженно развалился в своем кресле, наконец отпуская ее. Горло тут же напомнило о себе, и девушка согнулась в сильном кашле. Слезы размывали все, а вкус спермы на языке был таким… интересным. Необычным.       Она невольно облизнула губы, желая попробовать еще. Она не распробовала. Ей этого мало.       — Молодой господин, вы должны были кончить мне на язык, — жалобно посмотрела она на него. Стало невыносимо грустно от того, что она не распробовала.       Он положил руку на глаза и тихо рассмеялся, не веря, что она действительно это сказала.       — Интересно, какова моя сперма на вкус? — с усмешкой спросил пират.       — Очень, — опять эта невыносимая честность, опять этот блеск в глазах. Донкихот скрипнул зубами, поднимая ее нитями наверх. Та неловко дернулась, следуя за нитями и попыталась встать поудобнее.       Ее каждый раз ошеломляла эта его привычка использовать нити в чем-то подобном. Они будто делали все за него, оставляя в нем эту леность. Она чувствовала себя просто марионеткой, которая пляшет по его правилам. И ему это подходило.       Он поддался вперед, впиваясь в эти мягкие губы. Целовать девушку — удивительно для него. Целовать девушку после минета — просто нонсенс. Но сейчас хотелось как никогда прежде. А она просто обожала эти моменты его слабости перед ней. Она видела, как с каждым таким поцелуем внутри него что-то трещит, как с каждым таким поцелуем он смотрит на нее все страннее и страннее.       И ей было интересно, какие еще эмоции он может ей показать.       Она не задумывалась о том, что чувствует она. Какая разница? Любит, не любит, нравится, не нравится. Похоть это или что-то больше. А может просто интерес. Ей было вообще плевать. Их отношения вел он. Если он захочет, чтобы это было похотью, то это будет она. Если он захочет что-то большее, она с радостью станет кем-то большим.       И Дофламинго это знал. Эта была просто щенячья преданность. Она никогда не попросит сама о чем-то большем. Но и никогда ему не откажет.       Она только пискнула, когда нити ее перевернули, укладывая грудью на холодный стол. Она машинально искала опору на каблуках, неловко перекатываясь с ноги на ноги. Руки все еще были заведены на спину, отпускать он, видимо, и не планировал.       — Молодой господин, пожалуйста, прикоснитесь ко мне, — всхлипнула она, чувствуя, как его руки задирают ее платье, которое он сам же ей и подарил. Короткое, белое, все такое милое и невинное. Так и хотелось его испортить. Его пальцы подцепили резинку трусиков, опуская те до колен. Он видел как нить из смазки потянулась за ними и не мог и не усмехнуться.       — Никакой сдержанности, — он произнес этой с каким-то особенным придыханием. Она не могла разобрать, он недоволен или наоборот, в восторге.       — Прошу вас… я скоро сойду с ума, — она жалобно помахала бедрами перед сидящим пиратом.       — Будет интересно на это посмотреть, — усмехнулся он, все еще не делая ничего серьезного. Он просто сжимал ягодицы, приоткрывая себе вид на истекающую промежность. И непозволительно долго думал.       А после она услышала лишь усмешку и звук открывающегося ящика стола. Что он задумал? Повернуть голову не получалось, нити не давали.       — Молодой господин? — хрипло прошептала девушка. И в голове был вовсе не страх, не напряжение. Интерес. Чудовищный интерес. И он знал, что это так на нее подействует. Не давать ей посмотреть — просто чудовищная пытка. Молчать — еще хуже.       Она заерзала сильнее прежнего, начиная кусать губу и практически всхлипывать.       — Успокойся и все почувствуешь, — она слышала, что он встал, сразу же вставляя в нее два пальца. Спина выгнулась, а плечи вздрогнули. Слишком резко, слишком сильно, слишком глубоко. Но не успела она даже вздохнуть, как те начали растягивать ее.       На фоне было еще какое-то шабуршание, но его она не смогла разобрать. Интерес стал возрастать, и даже пальцы, которыми он еще слишком жестко трахал не помогали отвлечься от него. Пока она не почувствовала что-то мокрое и холодное между ягодиц.       Осознание пришло быстро. Как на это реагировать — она не знала. И даже палец медленно проскальзывающий в нее сзади не давал какой-то определенности.       — Молодой господин, вы хотите…       — Нет, не в этот раз, — она тяжело сглотнула. «Не в этот раз». Значит все же собирается, но потом. Чувство было странное, необычное. Она не могла назвать его приятным. Но и отторжения не вызывало.       Даже с пальцем тяжело. Интересно, а что будет, если это будет член… она тяжело сглотнула от этого интересно. И он это заметил, усмехнулся, проталкивая второй.       Ее отчаянная жажда узнать новое делает ее совершенно безумной. Но он видел как она сжимается от двух пальцев, слабо хмурясь. Не больно, но приятного мало.       Именно поэтому он их убрал, снова вставляя их снизу. А к расслабленному колечку мышц прикоснулось что-то холодное.       — Молодой господин? — практически жалобно всхлипнула она когда что-то холодное начало медленно растягивать ее. Чем глубже он проталкивал, тем сильнее было это чувство. А потом оно прекратилось и мышцы сжались вокруг тонкой части. Пробка. Она бы в жизни не подумала, что он засунет в нее чертову пробку. Но он засунул.       — Как ощущения? — одна его рука оглаживала ягодицы, пока он любовался полученной картиной, все еще скользя пальцами внутри нее. Но уже куда медленнее, давая ей разобраться в ощущениях. Он чувствовал пробку внутри нее и усмехался от этого.       — Странно, — задумалась девушка, — дышать тяжело, — призналась она, на что он усмехнулся. Все нити тут же исчезли, даруя телу свободу. Но она осталась лежать на том же месте, только переместив руки на стол.       — Лучше дыши глубоко, — она выгнулась, почувствовав, что он приставил член ко входу, — потому что будет тяжело, — бедра невольно дернулись вперед, в секундном страхе. Не войдет.       Но большие руки обхватили ее бедра, не давая убежать. Головка вошла внутрь, проталкиваясь сантиметр за сантиметром.       — Не влезет, не влезет, — металась под ним девушка, чувствуя невероятную наполненность. Пока Донкихот не схватил ее за волосы, притягивая к себе. Спина неестественно выгнулась, двигаться стало невозможно.       — Влезет, — усмехнулся он, продолжая вставлять член. Узко, невероятно узко. Она вновь дернула бедрами, пытаясь уйти, но вышло как раз наоборот. Дофламинго просто навалился на нее, прижимая к столу.       — Охбожемой, — воскликнула она, теряя связь с реальностью. Она больше не могла ни говорить, ни дышать. Рот лишь открывался в немом крике, а глаза закатывались. Ноги выскользнули из каблуков, сил стоять на них не было. Пятками она начала бить его бедра. Но пират лишь впился зубами в ее плечо, не скрывая довольную ухмылку.       То, что происходило дальше, было по ее мнению самым настоящим безумием. Она даже не заметила как содрала ногтями покрытие его стола, поглощенная громкими шлепками тел друг о друга. Он давил лишь на поясницу, не давая убежать, и безумно вколачивался в тело под собой. Иногда тянул за волосы, заставляя выгибаться, и впивался в губы, покусывая их. Иногда надавливал на пробку, что вызывало в ней еще больше эмоций. Но не мешал ей бить его пятками, не находя себе места, не мешал метаться под ним. Обычно он любил полностью обездвиживать ее и смотреть в эти глаза. Но сейчас он наслаждался ее несдержанностью.       Это все походило на долгую, мучительную и сладостную пытку.       Она была для него вовсе не просто очередной игрушкой. Не прихотью, не мимолётным увлечением. Он ведь знал, как это бывает — страсть, которая горит и гаснет. Как костёр: вспыхивает ярко, жарко, а потом остаются угли и пепел. Но с ней… всё было иначе. Не огонь — тление. Постепенное, почти незаметное обволакивание. Она не пыталась его пленить, не играла, не делала «ходов»… она просто была. С ним… рядом… она понимала с полуслова, не боялась его ярости, не льстила. И именно это — отсутствие страха, притворства и нужды в нём — цепляло сильнее любого шёлка на бедрах других женщин.       Она знала, на что способна его рука. Но не отстранялась, когда он поднимал её к ней.       Он ловил себя на том, что ждёт этих ночей. Не ради плоти, хоть и это было, — но ради её дыхания в темноте. И вот теперь — весь замок вероятно слышит ее крики. Но и пусть… пусть шепчутся… пусть обсуждают.