Хроники о пиратах и не только

      В кабинете было чертовски тихо, только стекло иногда звякало о край стола. Виски в стакане уже давно превратился в какую-то безвкусную бурду, но Дофламинго продолжал подливать себе еще — просто чтобы руки не пустовали. Ему нужно было хоть какое-то занятие, иначе он бы сорвался окончательно.       Он до мелочей помнил, как всё началось. Голос Ло — холодный, тягучий, будто этот мелкий ублюдок смаковал каждое чертово слово. Трафальгар не просто вываливал на него факты. Нет, он действовал изящнее и в сто раз подлее: он вбивал в голову образы, один за другим, методично работая по нервам. Ло даже не нужно было пускать в ход силу. Он нашел способ ударить больнее — заставил Дофламинго увидеть всё это в красках, прямо перед глазами.       — А ты знаешь толк в женщинах, Дофламинго… такая отзывчивая, честная. Я не прочь позаимствовать её у тебя еще как-нибудь. Она так плакала, пока кончала… удивительная преданность. Терпела до последнего, но увы…       И в этот момент внутри что-то окончательно лопнуло. Дофламинго не помнил, как рванулся с места, не слышал собственного голоса. Весь мир вокруг перестал существовать, сузившись до одной-единственной мысли: размазать, уничтожить, вырвать хребет тому, кто посмел тронуть то, что принадлежит ему. Нет, дело было даже не в собственности. Этот ублюдок посмел тронуть её. Никогда еще ярость не накрывала его так — без тормозов, без холодного расчета и выверенных планов. Просто чистая, первобытная жажда крови.       Он до сих пор помнил, каких нечеловеческих усилий ему стоило не сорваться следом, когда этот щенок сбегал с острова. Разум твердил, что это ниже его достоинства. Он ведь уже победил, уже всё доказал, показал, кто здесь хозяин жизни. Гнаться за выскочкой-новичком было бы позором, плевком в собственное лицо. Но ярость плевать хотела на достоинство. Она застилала глаза черным туманом, особенно в те первые дни, когда внутри всё буквально выгорало от желания закончить начатое.       Сейчас всё было иначе. Она спала в своей комнате, в тепле замка, за надёжными стенами и под охраной. Живая и целая. Но стоило этой картинке из прошлого всплыть в голове — и внутри снова всё полыхало, как в первый раз. Назвать её просто любовницей? Нет, это было бы слишком дешёвым словом для той дыры, что прожгли в нём слова Ло. В тот момент он слишком остро, почти физически осознал: она — часть его самого. Потерять её — это не просто лишиться очередной игрушки. Это был бы удар, который он не смог бы переварить так же легко, как все остальные свои провалы.       Дофламинго сделал глоток. Чёртов алкоголь не глушил мысли, а только подливал масла в огонь.       Он провёл ладонью по лицу, глядя в тёмное окно, в котором отражался лишь он сам. Логика говорила: после такого — пора заканчивать их маленькую интрижку. Этот сопляк, Трафальгар, очень бы развеселился, узнав, что Шичибукай не смог отказаться от неё.       Но мысль о том, чтобы разорвать их связь, не шла дальше первого шага. Стоило представить свою пустую комнату, молчание там, где обычно были её шаги, — и внутри поднималось что-то похожее на раздражение, но глубже, тяжелее. Обычно она спала на ныне пустой кровати, заполняя пространство чем-то… прекрасным.       Она стала привычной. Как стакан в руке или как особое кресло в кабинете. Как это мягкое, едва уловимое чувство, что кто-то рядом понимает твои жесты, даже если ты не произносишь ни слова.       Он не любил привычки. Привычки делают слабым.       Но и отказаться от неё он, чёрт возьми, не хотел. Дофламинго сжал стакан так, что тонкое стекло жалобно хрустнуло под пальцами.       — Твою мать, — тихо выдохнул он в пустоту кабинета. — Кажется, я зашёл слишком далеко.       Он откинулся в кресле, позволяя памяти самой выбирать, что всплывёт. Она всегда была такой — полезет туда, куда нельзя. Не из упрямства, а из чистого, почти детского любопытства. Ловушка, запрет, тайна — всё для неё было слаще любой конфеты.       Дофламинго помнил, как бесило его это в начале. Любой другой подчинённый за такое уже давно бы исчез из семьи, но она… она не боялась. Даже его.       Их отношения начались так же нелепо. Не из-за страсти, не из-за интриг, не из-за долгих взглядов. Ей просто было любопытно. Хотела понять, что в этом такого, из-за чего люди теряют голову.       Тогда он решил, что это будет мимолётно, как и всё, чем она увлекалась. Но её честность в желаниях была почти обезоруживающей. Она никогда не врала, не строила иллюзий. Если чего-то хотела — говорила. Если теряла интерес — не притворялась.              Он помнил тот вечер слишком ясно — как будто всё произошло вчера. Тяжёлый полумрак комнаты, приглушённый свет, запах лекарств и соли от слёз, которые она вытирала ладонью, думая, что он не видит. Она сидела на краю кровати, чуть сгорбившись, как человек, которому вдруг стало холодно в собственном теле. Пальцы были сцеплены так крепко, что побелели костяшки, ногти впивались в кожу ладоней.       Она говорила тихо, почти шёпотом, будто боялась, что слова прозвучат громче, чем нужно. Голос дрожал — но не от страха и не от жалости к себе. И каждое её «простите» будто врезалось в него острым краем. Слёзы текли по щекам, падали на колени, но в них не было привычной слабости, которую он видел у других. Она не просила утешить, не требовала сказать, что всё будет хорошо. Не рассказывала, как ей было тяжело.       Она извинялась… Перед ним.       Он тогда не смог сказать ни слова. Не потому, что не нашёл их, а потому, что был ошеломлён самой идеей: она, пострадавшая, та, на чьё тело и гордость посягнули, просит прощения у него. В глубине души он понимал: разве не он должен был извиняться? Ведь всё произошло из-за его личных счётов с Ло. Это он был целью. Он — тот, кого Ло хотел ранить. Она лишь оказалась между ними.       Но она, как всегда, видела всё иначе. В её глазах не было страха за себя. Лишь тень вины за то, что она, по её мнению, дала врагу возможность унизить Донкихота Дофламинго. Её не волновали собственные синяки — только то, что Ло увидел его слабым в ту минуту.       Он всегда знал: её преданность не имела границ. Но сейчас эта преданность была ему не по душе. Для любого другого это стало бы лучшим подтверждением силы — абсолютная готовность подчиниться, принять любое слово без тени сомнения. До сих пор он и сам так считал, но с ней… с ней всё было иначе.       Он мог прямо сейчас подняться, пройти по тёмному коридору замка и открыть дверь в её комнату. Мог просто сказать: «Ты моя». И знал — она даже не спросит, почему именно сейчас. Не будет искать причин или просить времени на раздумья. Она примет это без колебаний.       Но именно в этом и крылась проблема. Он никогда не узнает, действительно ли она этого хочет. Никогда не поймёт, звучит ли её «да» потому, что это её решение, или лишь потому, что так хочет он. Он мог бы получить её без усилий… но не мог бы быть уверен, что получил её по-настоящему.       Дофламинго откинулся в кресле, закинув руку за спинку, и уставился в потолок, на плавно колеблющееся в свете лампы пятно.       Смешно.       Когда это он вообще позволял себе задумываться о том, чего хочет кто-то, кроме него самого? В памяти всплыли десятки лиц — враги, подчинённые, союзники. Никто из них никогда не интересовал его настолько, чтобы ломать голову над их желаниями. Он брал, что хотел, ломал, что мешало, и шёл дальше, не оглядываясь.       Хотя… нет. Не «никто». Это неправда. Он не стал заботиться о людях в целом — и никогда не станет. Ему были безразличны их надежды, страхи и радости. Они существовали только как инструменты или препятствия. Но с ней всё было по-другому. Он ловил себя на том, что прислушивается к её тону, замечает паузы между словами, пытается понять, что она чувствует на самом деле. Он не заботился о «людях». Он заботился о ней.       И это раздражало. Раздражало сильнее, чем он был готов признать даже самому себе.       Он снова посмотрел на пустой стакан. Алкоголь кончился, но Дофламинго продолжал перекатывать его в пальцах, разглядывая янтарные капли на дне. Будто в этих остатках мог найти ответ — простой и чёткий, какой привык получать от жизни.       Но ответ не приходил.       Он поднялся без видимого усилия, медленным движением, в котором чувствовалась привычная тяжесть. Оставленный на краю стола стакан едва звякнул; янтарные капли скатились по стеклу, оставляя влажный след, которого он даже не заметил.       Коридоры замка тонули в тишине. Мягкий свет редких ламп выхватывал из темноты фрагменты стен и узоры ковров. Тени вытягивались до неестественной длины. Дофламинго ощущал каждый свой шаг, хотя они были почти неслышны. Он не до конца осознавал, что собирается сделать. Плана не было — он просто шел вперед. Мысль «зачем» не успевала сформироваться, в ней не было пользы. Осталось только глухое, неоспоримое «хочу быть ближе».       Иногда он поднимал взгляд на закрытые двери и сам себе удивлялся: в любой другой ситуации он бы остановился и просчитал каждую деталь. Но сейчас логика молчала.       Впереди показалась её дверь. Дофламинго поймал себя на том, что дышит глубже, чем обычно. Впервые за долгое время он не знал, что сделает в следующую секунду. Коснулся ручки, провернул её медленно, почти беззвучно. Замок щелкнул едва уловимо, и он скользнул внутрь. В комнате было темно, лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, серебрил край кровати и мягко очерчивал её профиль.       Она спала спокойно, её дыхание было ровным и глубоким. Волосы рассыпались по подушке, пряди блестели в лунном свете, а в уголках губ таилась едва заметная расслабленность — та, что бывает только во сне, когда человек в безопасности.       Дофламинго стоял, скрестив руки на груди, и молча смотрел. Мысль, как удар, пришла сама: «Я собираюсь проиграть Ло свою гордость». От этого стало неожиданно смешно. Трафальгар мог считать, что отнял у него что-то важное, но как же глупо было бы отказаться от неё только ради сохранения показного превосходства.       Он не хотел. Ни на секунду. Отказаться от неё значило бы вырвать кусок из собственной жизни. И дело было не в статусе подчинённой или трофея. Она была его. Впервые эта мысль не имела ничего общего с властью.       Он опустился на край матраса, стараясь не издать ни звука. Несколько мгновений просто сидел, наблюдая за мерным движением её груди. Сердце билось спокойно, но внутри тянуло к простому желанию — оказаться рядом. Не планируя и не ища слов, он осторожно лёг на кровать, подчиняясь инстинкту, и обнял её за талию. Ладонь легла на мягкую ткань ночного платья, плечо соприкоснулось с её спиной.       Спать одному теперь казалось странным и неуютным. Раньше он считал одиночество необходимым, единственно верным состоянием. Но сейчас, рядом с ней, дышалось легче. Он позволил себе закрыть глаза, доверяясь её спокойствию. Комната была тиха, мир неподвижен. В этот миг не существовало ни прошлого, ни врагов — только он, она и тихая уверенность в том, что здесь можно быть самим собой.

***

      Она открыла глаза и застыла. Сначала мозг отказывался принимать реальность: он был здесь. На её кровати, совсем рядом… спящий. Она не знала, как поступить. Дышать? Двигаться? Любое неловкое движение могло его разбудить, и она не представляла, что будет дальше.       Её взгляд пробегал по его лицу, по безупречной линии челюсти, по расслабленным рукам. Он выглядел спокойным, почти уязвимым, но внутри у неё всё кипело: страх, удивление, смятение. Она осторожно попыталась сдвинуть плечо, но тут же замерла. Один неверный шаг — и он проснётся. Что тогда сказать? Что вообще происходит? Обдумать план действий не получалось, всё внимание было приковано к нему. Каждое дыхание казалось слишком громким. Она старалась дышать как можно тише, едва разжимая зубы, словно от этого зависела жизнь.       Дофламинго проснулся, почувствовав на себе взгляд. Он приоткрыл глаза и увидел её — неподвижную, испуганную, с расширенными зрачками. Хрипло рассмеялся, едва шевельнувшись.       — Молодой господин, — тихо, с ноткой недоумения, проговорила она, — эта кровать слишком мала для вас…       — Помолчи, бога ради, — оборвал он с хрипотой в голосе. Она замерла, и только беззвучное «ладно» сорвалось с её губ. Дофламинго снова лёг на спину, приподняв голову на подушке, и зафиксировал на ней пристальный взгляд.       Она не понимала, что всё это значит.       — Знаешь… — начал он медленно. — Я тут подумал. Не знаю и, уверен, никогда не смогу узнать правду, но какая, к черту, разница…       — А? О чём вы… — голос её неуверенно дрогнул.       — С этого дня ты моя, — сказал он ровно, без тени сомнения. Она широко раскрыла глаза, будто не веря ушам.       — Что? — шепот стал почти неслышным. — Вы хотите продолжить наши отношения?!       — Нет, — прервал он резко, и уголок его губ тронула усмешка. — Я не хочу продолжать наши отношения. Я не хочу, чтобы ты была просто любовницей.       — Вы имеете в виду… — она осеклась.       — С этого дня ты — моя возлюбленная, — произнёс он спокойно, но так твёрдо, что в голосе не осталось места для шутки. — Увы, королевой Дресс Роуз даже я не смогу сделать тебя за день. Тут понадобится время…       — Ко… королевой?! — вырвалось у неё сдавленным возгласом. Сердце ухнуло куда-то вниз, дыхание сбилось. — Молодой господин! А как же Ло?.. Это ведь…       — Лучше забудь об этом мальчишке, — перебил он, и в голосе прозвучала тёмная нота угрозы, — пока я не решил помочь тебе в этом лично.       Донкихот чуть повернул голову, задерживая взгляд на её лице. Расширенные зрачки, дрожащие губы, сбитый ритм дыхания — он фиксировал всё, но не пытался расшифровать. Чужие эмоции всегда оставались для него мутной водой. Он привык дергать за нити и управлять телами, но не мыслями. Сейчас он улавливал только одно: она поражена до глубины души.       — Если вы того хотите… но… — она тяжело сглотнула. В голове шумело, и среди хаоса мыслей одна была особенно жгучей: она не дотягивает до этого уровня. Это «но» прозвучало громче, чем она ожидала. — Разве я… гожусь на такую роль?       — Если я так решил, значит, годишься, — усмехнулся Дофламинго.       Он видел, как она опустила взгляд. Её ресницы подрагивали, пальцы теребили ткань одежды. Эти метания были слишком явными, но куда именно они уводили её разум — его не заботило. Он знал главное: её преданность. Ту чудовищную, слепую верность, которая не позволит ей даже помыслить о сопротивлении.       Дофламинго поймал себя на том, что перестает понимать самого себя. Он буквально тащил её к венцу — связывал нерушимой клятвой, которая была выше любых обещаний. Зачем? Ему не нужны были условности. Было достаточно бросить холодное «ты моя», и она осталась бы рядом до конца дней, не смея просить большего. Раньше этой покорности ему хватало. Она грела его, как привычный яд, без которого не обойтись.       А теперь всё изменилось. Он возводил её на пьедестал, создавая роль, которая, как он думал, не предназначалась никому. Королева? Смешно. Мир захлебнется от хохота, но плевать — он заставит всех замолчать.       Он презирал «любовь», считая её жалкой иллюзией для слабых, не умеющих жить в мире силы. Был уверен, что не способен на это чувство. И всё же внутри шевелилось нечто чужеродное, неприятное. Как ржавчина на стали или трещина в идеально выстроенной стене. Его отношение к ней стало непостижимым даже для него самого. Но он запер это в себе, как зверя в клетке. Ему не нужны были объяснения, достаточно было факта: она будет рядом. Всегда. Его женщина, его жена, его собственность.       Он никогда и никому не признается в том, что чувствует. Даже отражению в зеркале, где привык видеть лишь безжалостную ухмылку. Это чувство — позорное, опасное — он унесёт с собой в могилу без капли сожаления.              Он был уверен: она никогда не попросит у него любви. Она слишком верна, чтобы требовать чего-то, кроме права быть рядом. Разве они не идеальная пара? Она слишком преданна, чтобы просить, а он слишком горд, чтобы признаться.       — Молодой господин… — неожиданно она подняла взгляд, выныривая из смятения. В её глазах неуверенность столкнулась с отчаянной решимостью заглянуть ему в лицо. — Всё точно… в порядке? — голос её дрогнул от страха услышать не тот ответ.       — Да, определённо, — усмехнулся он, и уголки его губ поднялись чуть мягче. В груди разлилось странное ощущение легкости. Впервые за многие дни тяжёлая, давящая тень исчезла, и ему стало… по-настоящему просто. Свободно.       Девушка заметила перемену, хотя и не осознала её сути. Впервые за вечер её губы изогнулись в озорной улыбке — той самой, что всегда придавала ей жизни и дерзости. Она всё ещё ничего не понимала: ни его мыслей, ни истинных намерений. Но какой в этом смысл? Если он так решил — она не посмеет спорить. Никогда.       Она легко подалась вперёд и, повинуясь привычному импульсу, прижалась к его широкой груди, ложась сверху. Сердце колотилось в висках, а тепло его тела накрыло мгновенно, став единственным укрытием от тревог.       — Тогда… и тут всё в порядке? — голос её стал мягче, в нем проснулось лукавство. Она слегка потёрлась носом о его подбородок, проверяя границы дозволенного. Дофламинго, не раздумывая, провёл ладонью по её спине, от лопаток до самых бёдер, и усмехнулся с хищной уверенностью.       — Посмела сомневаться в моих словах? — он чуть приподнял бровь, и пальцы крепче сжали её кожу.       Да, всё именно так, как и должно быть.              Её податливость окончательно выжгла остатки сомнений, мучивших его в кабинете. Хватит трёпа. Слова — это для дураков и дипломатов, он же привык действовать. Вся эта рефлексия из-за Ло, колебания… Какая же бессмысленная потеря времени.       Он перехватил её за талию, приподнял и рывком перевернул под себя. Кровать жалобно скрипнула. Одеяло отлетело в сторону, открывая вид на её фигуру в тонкой ночной сорочке — ткань едва скрывала очертания тела, от которых внутри всё напряглось в предвкушении.       — Молодой господин… — выдохнула она. В расширенных глазах блеснуло обожание, которое он так ценил.       — Помолчи, — оборвал он, и его голос сорвался на рычание.       Он не собирался больше ждать. Его ладонь, грубая и горячая, скользнула по бедру вверх, задирая подол сорочки, впиваясь в мягкую кожу с такой силой, что наверняка останутся следы. Но ему было нужно это ощущение — ощущение её реальности, её принадлежности ему.       Дофламинго наклонился, накрывая её губы своими в жестком, требовательном поцелуе. В этом не было нежности, только собственничество и жажда. Он впивался в неё, словно хотел заклеймить, стереть любое чужое прикосновение, любую тень Ло из её памяти и из своей собственной. Она ответила сразу, отчаянно и преданно, сплетая пальцы на его затылке, выгибаясь навстречу.       Его рука переместилась к её горлу, слегка сжимая, заставляя откинуть голову назад. Грудь её вздымалась часто, дыхание сбилось в рваные всхлипы. Он оторвался от её губ, спускаясь к шее, оставляя глубокие засосы на нежной коже.       — Ты моя, — прорычал он ей в самое ухо. — Только моя. Поняла?             Она не смогла ответить словами — только всхлипнула и закивала, прижимаясь к нему сильнее. Дофламинго почувствовал, как она невольно подалась вперед в поисках более тесного контакта, но его свободная рука жестко уперлась ей в плечо, вжимая в матрас.       — Не двигайся, — процедил он. — Лежи смирно и не мешай мне.       Он спускался всё ниже, намеренно медленно. Его губы нащупывали самые чувствительные участки: ключицы, внутреннюю сторону плеча, ложбинку между грудей. Он оставлял яркие, багровые метки, дюйм за дюймом переписывая историю её тела, вымарывая из неё всё, что не принадлежало ему.       Она привыкла к его страсти и резким движениям, но такая неспешность была пыткой. Она никогда не умела сдерживать желания. Внутри всё горело, низ живота тянуло от невыносимого ожидания. Ей хотелось обвить его ногами, притянуть к себе и заставить прекратить эту изощренную игру, но воля Дофламинго была законом.       — Молодой господин… пожалуйста… — сорвалось с её губ прерывистым выдохом. Она рефлекторно дернулась, пытаясь сократить разделявшее их расстояние.       — Я что сказал? — Дофламинго замер, приподняв голову. Ладонь на её горле чуть сжалась — не больно, но властно, напоминая о приказе.       Он видел, как она закусила губу, как судорожно сжала простыни, сбивая их в узлы. Она едва сдерживалась, чтобы не нарушить запрет, и это зрелище доставляло ему темное удовлетворение. Обычно он брал своё быстро и эффективно, но сегодня хотел прочувствовать каждую секунду. Ему было нужно, чтобы она изнывала от жажды именно по нему, чтобы каждая клетка её тела кричала о том, что ей нужен только он.       Его губы коснулись живота, оставляя очередной горячий след прямо над краем белья. Он чувствовал её дрожь и слышал сбивчивое, рваное дыхание.       Дофламинго рывком перевернул её на живот, не давая ни секунды на передышку. Её лицо уткнулось в подушку, а руки инстинктивно вцепились в измятую ткань. Он не собирался останавливаться. Грубо, по-хозяйски обхватив её за таз, он заставил её приподняться, выгнуться навстречу его рукам. Она подчинилась мгновенно, выгибая спину дугой и подставляясь под поцелуи. Дофламинго спускался ниже, оставляя на внутренней стороне ног отметины, которые ещё долго будут напоминать ей о нём.       Она не могла больше сдерживаться. Запрет «не двигаться» трещал по швам. Она ерзала, тело мелко тряслось, и она сама не понимала, чего хочет больше — чтобы он наконец закончил это или чтобы пытка длилась вечно.       И тогда он сделал то, от чего окончательно выбило почву из-под ног. Его язык прошелся между складок. Она вскрикнула, заглушая звук в подушке, а пальцы судорожно впились в матрас, разрывая тонкую ткань наволочки. Это было слишком. Она попыталась податься назад, инстинктивно ища большего контакта, но его тяжелые ладони железной хваткой впились в тазовые кости, фиксируя на месте.       Дофламинго не сбавлял темп. Он действовал методично и жестко. Она задыхалась, вжимаясь лицом в подушку, и тихий, сорванный стон перешел в сдавленный хрип. Ритм стал невыносимым. Тело натянулось, как струна, кости таза больно уперлись в его ладони, и в следующую секунду её накрыло. Мышцы свело резкой судорогой, она выгнулась в последний раз и зашлась в долгой, изнурительной дрожи.       Как только хватка его пальцев ослабла, она бессильно повалилась на бок. Ноги не слушались, по ним всё еще пробегали остаточные искры. Она уткнулась лбом в матрас, тяжело и шумно хватая ртом воздух, не в силах даже поднять руку.       Дофламинго выпрямился, нависая над ней. Он молча смотрел на её вздрагивающую спину и спутанные волосы, восстанавливая дыхание. В груди всё еще ворочалось глухое раздражение. Ло. Этот мелкий выскочка со своими мерзкими подробностями стоял перед глазами, отравляя момент.       Он не дал ей прийти в себя. Прежде чем она успела сделать хотя бы три вдоха, его ладони снова впились в плоть, бесцеремонно вздергивая её таз вверх.       — М-молодой господин… — выдохнула она, едва ворочая языком от изнеможения. — Пожалуйста, я ведь только что…       — Я не спрашивал, что ты можешь, — отрезал он. Его голос звучал опасно, с той хрипотцой, которая не обещала пощады.       Он снова приник к ней, возобновляя ласки с удвоенной силой. Теперь, когда она была на пределе чувствительности, каждое прикосновение ощущалось как удар током по оголенным нервам. Она попыталась рвануться вперед, уползти, скребя ногтями по простыне, но это было бесполезно. Дофламинго только крепче сжал пальцы на её тазовых костях, фиксируя на месте. Железная хватка не оставляла шансов на побег.       — Нет… хватит… — шептала она в подушку, голос срывался на всхлип. Она дрожала всем телом, пытаясь свести ноги, но он лишь жестче разводил их в стороны.       Сложно было сказать, сколько прошло времени. Оно превратилось в бесконечный, изнуряющий цикл. Комната наполнилась тяжелым запахом секса и соленой влаги. Она лежала, распластанная на животе, уткнувшись лицом в мокрую от слез подушку. Тело больше не слушалось, превратившись в вату, по которой периодически пробегали судороги.       Она сбилась со счета, сколько раз оргазм выламывал ей спину. Пять? Десять? Каждый раз это было вспышкой, от которой хотелось закричать, но голос давно сел, превратившись в хриплый шепот.       Дофламинго не останавливался. Его длинные, безжалостные пальцы продолжали терзать её изнутри. Он не позволял ей закрыться или изменить положение, пока кожа в местах его хватки не потемнела от наливающихся синяков.       — Молодой… господин… — губы едва шевелились. — Хватит… я… больше… нет…       Она была вся в поту, мокрые пряди прилипли к лицу и шее. Слезы катились сами собой, смешиваясь с испариной на матрасе. Каждое его движение теперь отзывалось острой, почти невыносимой чувствительностью.       Он видел, как она содрогается от каждого толчка, как мелко дрожат её икры и судорожно сжимаются пальцы на изорванной простыне. Дофламинго наклонился ниже, почти касаясь губами её плеча. Он чувствовал, как она буквально тает под его напором.       — Еще нет, — прохрипел он ей в спину. Его голос был пропитан темной властью. — Ты будешь чувствовать меня до тех пор, пока в твоей голове не останется ничего, кроме этого.       Он ускорил темп, игнорируя её жалобный, бессильный стон. Пальцы двигались жестко, выбивая остатки сил, заставляя измученное тело снова, вопреки всякой логике, напрягаться в преддверии очередного финала.       Когда его пальцы, наконец, покинули её, в комнате повисла оглушительная тишина. Она обессиленно распласталась на простынях; мышцы ног непроизвольно подергивались от пережитого шока. Разум, затуманенный изнеможением, ухватился за спасительную мысль: «Всё… это конец… жива». Она попыталась вдохнуть, но легкие горели, а горло саднило от недавних хрипов.       Но затишье было обманчивым. В сухом воздухе спальни отчетливо, почти оглушительно прозвучал сухой металлический лязг расстегивающейся молнии.       Сердце, и так работавшее на пределе, пропустило удар. Тело сковал холодный ужас. Она знала этот звук слишком хорошо и понимала: всё, что было до этого — бесконечный час пытки — служило лишь затянувшейся прелюдией.       — Нет… пожалуйста… — голос, едва слышный, тонул в подушке. — Господин… я не смогу… я сойду с ума…       Ей казалось, что мозг не выдержит еще одного пика, что сознание просто погаснет. Но Дофламинго было плевать на её лимиты. Он навис над ней — тяжелый, горячий, пахнущий виски. Его колено бесцеремонно раздвинуло затекшие бедра, заставляя снова открыться.       — С ума? — хрипло переспросил он, и в голосе проскользнула хищная усмешка. — Отлично. Сходи.       Он обхватил её за талию, подтягивая к себе и не давая ни секунды, чтобы собраться с силами. Он видел её дрожь и слезы, и это только подтверждало его право. Ло хотел ранить его через неё? Что ж, Дофламинго собирался излечить эту рану радикально — вытеснить из неё каждую мысль о Трафальгаре.       — Ты забудешь каждое слово, которое он тебе сказал, — прорычал он ей в затылок, вжимаясь в податливую плоть. — Ты будешь помнить только меня.       И прежде чем она успела вскрикнуть, он вошел в нее — заполняя собой настолько плотно, что в глазах потемнело. Дофламинго вбивался в неё в жестком, размеренном ритме. Он крепко сжал пальцы на её талии, фиксируя тело; на коже мгновенно проступали темные пятна.       Она больше не кричала — сорванное горло выдавало лишь сухие, рваные всхлипы. Он не позволял ей отвернуться, прижимая лицом к подушкам, пока не кончил в неё в первый раз. Но он не отстранился. Выждав всего минуту, Дофламинго рывком перевернул её на спину. Её ноги бессильно разошлись, не слушаясь хозяйку. Он снова взял её, не давая ни мгновения на передышку.       — Смотри на меня, — приказал он, перехватывая её подбородок.       Её глаза закатывались, веки дрожали, а по лицу были размазаны пот и слезы. Она была на грани. Тело содрогалось в конвульсиях от каждого его движения, но сознание уже мутилось. Она едва реагировала на голос, только судорожно вцеплялась пальцами в его плечи, пытаясь удержаться на плаву.       Он наращивал темп, игнорируя её слабость, пока её движения не стали совсем вялыми. Голова девушки откинулась назад, руки соскользнули с его плеч и упали на мокрые простыни. Она больше не всхлипывала. Тело обмякло, дыхание стало редким и поверхностным.       Дофламинго отстранился и сел на краю кровати, тяжело дыша. Он посмотрел на свои руки — пальцы всё еще подрагивали от напряжения. Повернул голову к ней. Она лежала абсолютно неподвижно, бледная, с разметавшимися по подушке волосами. В тусклом свете луны были отчетливо видны багровые пятна на её шее и бедрах — клейма его власти.       В голове окончательно прояснилось. Он поставил перед собой две цели.       Во-первых, он возьмет чертов отпуск. Плевать на дела Семьи, на поставки оружия и на встречи с Кайдо. Ему нужно время. Несколько недель в этом замке, наедине с ней. Он выбьет из неё — и из самого себя — каждую крупицу тех отравленных мыслей, что посеял Ло.       А во-вторых…       — Ты труп, Ло, — негромко произнес он в пустоту комнаты.