Отвернись, не гляди: змей со змеицей женятся

За водой одну не пускай меня.

За водой одну.

Не пускай меня, не пускай меня,

Не пускай меня за водой.

Невеста полоза, Мельница

Свинцовые облака, истончаясь, таяли по краям и неохотно уступали робкому натиску сентябрьского рассвета. Полупрозрачная пелена тумана, плывущего над гладью Ольвиры, растворялась в сыром воздухе. Пахло первыми опавшими листьями и ряской. Вдоль берега на тонких стеблях трепетали алые маки-позднецветы — капли крови на сером полотне утра. Вдали, словно зазубренные клыки исполинского зверя, белели остроконечные башни Раннэля. Чонгук стоял у самой воды, и холодная дрожь пробирала его сквозь тонкую ткань белоснежного ханбока. Серебряные змеи, вышитые на рукавах, виделись сейчас цепями-узами. Таков подарок того, кто считает омегу лишь красивой вещью. В тонких пальцах Чонгука была зажата измятая бумага — обрывок письма из Северного Альруна. Чернильные буквы расплылись от пролитых слёз, но смысл слов оставался по-прежнему жестоким: «Через луну тебя заберу». «Почему? Почему именно я? Почему альфы решают судьбы омег, распоряжаются нашими телами и чувствами, как собственностью?» Эти мысли терзали его не первый день, отравляя каждый вздох, превращая еду в горечь, а сны — в кошмары. В памяти всплыл вчерашний обед в тронном зале. Надменные слова матери-королевы звучали как приговор, каждое – словно пощёчина: «Ты — принц Раннэля, Чонгук. Твой долг — обеспечить мир. Этот брак с Джунхёком положит конец многолетней вражде. Будь благодарен судьбе, что ты хоть кому-то нужен». Её пальцы, унизанные кольцами с алыми камнями, сильно сжали его запястье, и в тот момент Чонгук почувствовал себя не принцем, а жертвенным агнцем. Которого готовят к закланию на алтаре чужих амбиций… В тишине вдруг задрожал тонкий высокий звук, похожий на плач ветра, запутавшегося в ветвях старой ивы. Чонгук вздрогнул и обернулся. Под раскидистой сосной стоял альфа в чёрном ханбоке. Шёлк цвета самой тёмной ночи струился вокруг высокой фигуры, а вышитый на плечах чешуйчатый узор едва заметно мерцал. На лице, красивом и печальном, расплавленным золотом горели глаза. В руках незнакомец держал красную бамбуковую флейту. И звуки, которые она издавала, проникали, казалось, под самую кожу, навевая странную смесь тоски и завораживающей нежности. Маки вдоль берега словно ожили, заволновались под этой мелодией, распустили тугие бутоны, а затем, повинуясь невидимой команде, тут же увяли, роняя лепестки на влажную землю. Чонгук попытался скрыть дрожь и бездумно сорвал один из увядающих маков. Лепестки, холодные и атласные на ощупь, осыпались в ладони. — Играете погребальный марш? — попытался он пошутить, хотя голос предательски дрожал. Флейта замолчала, и золотые глаза незнакомца изучали лицо Чонгука. Взгляд был долгим, словно он пытался разгадать какую-то загадку. — Я ищу того, чьё сердце отзовётся на эту песню, — ответил альфа, и его голос звучал низко и мелодично, как журчание ручья. — Того, кто услышит в ней не похоронный плач, а зов… зов домой. Но все, кто слышал её прежде, шарахались, как от прикосновения ледяной смерти. Чонгук сжал мак в руке так сильно, что его нежные лепестки окрасили ладонь алым соком. — А не меня ли вы ищите? А если… если я не убегу? — прошептал он, сам удивляясь собственному безрассудству. Незнакомец медленно подошел к самой воде и протянул руку. Его пальцы были длинными и тонкими, с гладкими, отполированными ногтями. Когда он коснулся поверхности реки, вода замерла, превратившись в зеркальную гладь. В отражении Чонгук увидел не привычный берег Ольвиры и мрачный силуэт дворца, а странный, завораживающий мир. Подземный сад с костяными арками, увитыми чёрными бархатными розами; змеи, свернувшиеся кольцами у подножия трона, сделанного из сплетённых корней. И испугаться бы Чонгуку, да только вместо этого странное, необъяснимое чувство узнавания томило душу. — Это мой мир, — произнес незнакомец, и в его золотых глазах мелькнула печаль. — Здесь красота не вянет под гнётом чужих желаний, здесь нет места лжи и фальшивым улыбкам. Ваши короны… они ведь жгут вам лбы, принц Чонгук? — Откуда вы знаете, что я принц? — Чонгук прикусил губу. — Уж не господин ли Северного Альруна послал вас шпионить за мной? Альфа усмехнулся. — Нет надо мной господина, не было и никогда не будет, — в голосе его послышалось шипение. — Имя мне Тэхён, и ничья воля, кроме моей собственной, не указ мне. — Тэхён… — заворожённо повторил Чонгук.

***

И вспомнилось принцу, как баила ему нянюшка сказ про Чёрного Полоза. Расчёсывала его перед сном, волосы длинные, густые ласково перебирала да вздыхала. — Чему ты печалишься, нянюшка? — заботливо спрашивал юный принц. — Ох, господин мой, кожа белая, губы алые, волосы вороново крыло — нет краше тебя омеги, — снова вздыхала старая бета. — А ну как просватают тебя богатому, да злому альфе? Или того хуже, приглянёшься царю змеиному? Боязно мне! — Ну что ты, милая! — смеялся Чонгук. — Кому я нужен? Ни талантов у меня, ни приданного, а красив я для тебя потому, что любишь ты меня добрым сердцем своим. Расскажи лучше про змея, каков он? Говорила нянюшка, а Чонгук слушал, не перебивал. — С давних времён ходит легенда о Чёрном Полозе, змеином царе. Звать его Тэхёном. Предки сказывали, что змей этот огромный, добычу может обернуть в тридцать три кольца. Некоторые поговаривали, что выглядит он как дракон. В одном все сходились: царь он над всеми лесами и под всеми горами, и служат ему змеи и вороны. В человечьем своём обличье красив он, как весенний рассвет, да обманчива та красота. Потому что змей есть чудище, ужасное и могучее существо. Вход в его владения там, за старым лесом, у горбатой горы, где шумит зелёный бамбук. Там, где растёт дикая слива, и шесть медвежат кричат «хо!» и валятся на спину. А когда с дерева падает лист, тигры сбегаются посмотреть на это зрелище. Только по доброй воле никто в то царство не пойдёт. Вот и приходит Чёрный Полоз к Ольвире раз в год, накануне змеиных свадеб, и ищет себе суженого. Омегам в змеев день до воды одним ходить нельзя. А лучше вовсе носу из дому не казать. Иначе беда может приключиться — не ровен час, глянется ему омега, по сердцу придётся, и утащит Полоз под землю, не видать больше света белого. — И что же, никто его так и не полюбил? — не выдержал Чонгук. — Должно быть, он очень несчастен! Заплела нянюшка косу принцу и снова вздохнула. — Доброе у тебя сердце, мой мальчик. Только как бы против тебя доброта твоя не обернулась.

***

В руке Тэхёна вдруг появилась чёрная бархатная роза — как те, что росли в подземном саду. — Ты спросил, не тебя ли я ищу, — голос его снова стал тихим, почти нежным. — Что, если это правда? Чонгук с трудом отвёл взгляд от золотых глаз, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Впервые за долгое время в его сердце забрезжила слабая надежда, смешанная, однако, со страхом. — Тогда… спросите меня ещё раз, — прошептал он, не поднимая глаз. — Спросите, когда я перестану бояться ответить. — Спрошу, не сомневайся, — пообещал Тэхён. — А сейчас ты примешь этот скромный цветок от меня? Чонгук молча протянул руку, и пальцы их соприкоснулись. Всего на мгновение, краткое, как удар сердца, но бесконечно чудесное. Сладкое, как первый персик, сорванный в июльском саду прямо с ветки. — Тот, что Дал Мне Свою Руку на берегу Ольвиры, — Тэхён склонил голову перед омегой. — Чонгук из королевства Раннэль, полюбился ты мне, но неволить тебя не стану. Когда придёт время, ты дашь свой ответ. Чёрный Полоз исчез так же внезапно, как и появился. В руке Чонгука осталась лишь роза. Он прижал цветок к груди, пытаясь сохранить ускользающее тепло. Горький лёд, сковавший его сердце с того самого дня, как о предстоящем браке возвестили на весь Раннэль, отступал. Что-то изменилось. Что-то началось. И река Ольвира, свидетельница его слёз, хранила теперь новую тайну.