дама с птицами.

— А мы живём, не тужим и все вместе дружим.

Глеб охает и кряхтит, затаскивая свое тщедушное тельце на аж второй этаж своего подъезда. В боку что-то колет, ноет, голова болит уже с самого утра и ни один нурофен, спазган или какой другой анальгин не помогли ему справиться с этой напастью. Отработав свои законные часы в офисе, он понадеялся, что всю оставшуюся неделю спокойно проработает из дому. Тащиться через половину города в их главное здание было абсолютно не прикольно, и затратила эта поездка едва ли не больше того времени, что он там пробыл. Он доползает до двери, тычется в нее лбом, хлюпает носом и рыщет по карманам в поисках ключей. Находятся те раза с третьего, дверь открывается, и Глеб заваливается заебанной тушкой домой. Ему всегда было тяжело общаться с людьми, особенно когда это касалось работы или чего-то важного. Вот доебаться до кого в баре или на улице — два пальца в рот, ни сантиметра в жопу. Или там не об этом? Зато обсуждать вместе работу… делать разбор полетов… работать в коллективе… не дай бог в паре с кем-то… увольте лучше. Глебу лучше дома, в объятиях родных стен, к которым успел привыкнуть за эти пару лет, переехав из квартиры родителей. Ему лучше дома, с пивом в руке, котом под боком, музыкой на фоне и диваном. Так жизнь сразу светлее, рабочий лад выше, чем в душном офисе среди кучи людей, скрипучих стульев, шума и цоканья клавиатур. Вялый поход в душ, чтобы смыть с себя улицу и половину дня; короткий перекус из того, что нашлось в холодильнике среди банок пива и другой алкахи — а именно полтарелки макарон, сосисон и сырочек — улетели, как в черную дыру, и запились пивом; и довольный выдох, когда задница упала на любимый диван, а телек привычно зашумел на фоне. Ноутбук удобно уместился на коленях, Фет бегал где-то в другой части квартиры, не докучая хозяину, что весь погрузился в работу. Точнее пролистал весь телеграмм, попереписывался с Артёмом, открыл ютуб, пролистал, но не нашел ничего интересного на просмотр, открыл почту, прочитал пару писем с работы, открыл рабочий файл, вздохнул тяжело с предстоящего списка работы, закрыл все нахуй и откинулся на спинку дивана с ещё более тяжёлым выдохом. На нервы очень капало это дурацкое чириканье. Пару дней назад, возвращаясь с закупки еды и бухла, он увидел, как в соседнюю от него квартиру кто-то заезжал. Пустовала она уже полгода, как съехал чутка приебнутый дедок. В целом весь подъезд вздохнул легче, когда Сильвестр Какеготамович уехал от них. Странный дед мог месяцами не выходить из своей квартиры, а потом прибегать к кому-то из соседей и орать, убеждая сбежавшийся к нему уже весь подъезд в том, что на него напали Хуйги-Вайги. Уже потом узнавалось, что за пару дней до произошедшего к Сильвестру Степановичу? приезжал внук, который проходил на своем ноуте страшную игру, время от времени выкрикивая странные слова, которые потом орал соседям дед, которому эта ересь начинала то ли сниться, то ли мерещиться, то ли два в одном. В общем, когда Сильвестр Андреевич? уехал, всем легче стало житься. А когда спустя три месяца никто туда не поселился, пришли к выводу, что без соседей лучше, чем с ними, и тему эту закрыли совсем. И когда Глеб увидел въезжающую в квартиру девушку — она заносила какие-то пакеты в квартиру, — он наивно понадеялся, что раз уж это не дед, то и проблем быть не может. Девушка выглядела аккуратно, неярко красилась, вела себя спокойно, поздоровалась, поблагодарила за подержанную дверь и ушла к себе. Глеб улыбнулся сам себе, надеясь, что теперь-то все будет хорошо, и угроза заселения ещё одного Сильвестра Аркадьевича? устранена. Не тут-то было. Спустя пару дней Глеб стал слышать характерное чириканье. На попугаев не было похоже, скорее на мелких птиц, но он недоумевал абсолютно, откуда доносится этот звук. Он залез на чердак, размышляя над тем, что там могли завестись птицы, но ругал уже потом сам себя, понимая абсурдность своих действий. И только спустя ещё пару дней до него дошло — он услышал источник. Проходя мимо соседской квартиры к своей, он замер, вновь услышав чириканье. Которое доносилось из-за двери его соседки. «Вот же ж сука» — все, что понял для себя Глеб. Стены в их квартирах были тонкие, постоянно можно было слышать то крики из соседских квартир, то целую дискотеку, то плач ребенка, то лай собак… В этом плане даже Сильвестр Иванович? был предпочтительнее — он даже телевизора как такого не имел, потому в квартире его всегда было тихо. «А теперь, ебвашу, пение птиц с часу до шести» — матерился Глеб, заходя к себе домой. И вот сейчас оно вновь зазвучало, как ненавистный когда-то звонок на урок, и Глеб поморщился от того, что голова, кажется, заныла лишь сильнее. Он вслушивался рефлекторно в чириканье следующие минут пятнадцать, как мантру про себя повторяя «прекрати» — то ли птицам, то головной боли, то ли жизни в целом как таковой. И никто его безмолвных просьб, конечно же, не услышал. И Глеб разозлился, Глеб собрал волю в кулак, Глеб встал с кровати и… голова отозвалась болью еще более сильной, чем до. Кряхтя хуже, чем Сильвестер Хуйегознаетович, он полез в аптечку, надеясь найти то, что он ещё не пил и что ему поможет. Какие-то непонятные таблетки откинул в сторону, а затем, не веря, что называется, своим глазам, откопал из ее недр некст. Таблетка полетела в рот, аптечка пнулась в неизвестном направлении, а воодушевленный своей находкой Глеб почувствовал, что болеть даже уже стало меньше. Он встал с пола, отряхнулся, будто на парад, и двинулся к соседке, решать как-то эту проблему. Открыли ему не сразу, только со второй попытки, но Глеб был терпеливым мальчиком, пусть и с головной болью, потому стоял смирно под дверью и ждал. И открыли ему дверь, являя миру высокого, крепко сложенного мужика. «Нарвался на ухажера» — вздохнул про себя Глеб тоскливо, разглядывая эту гору мышц. Парень был, вроде как, несильно старше Глеба, но выше, шире, увереннее и вообще во всем, кажется, лучше, чем он. — Добрый день, что-то хотели? — как-то больно дружелюбно поздоровался сосед. — Глеб, — протянул руку для приветствия, — день добрый. — Серафим, — пожали его руку крепко, но бережно, — приятно познакомиться. — Приятно в постели, а я рад знакомству, — абсолютно не задумываясь, выдал тут же Глеб, через секунду осознавая свой проёб и прикусывая язык. — То есть, извините, мне тоже… приятно. Ответили ему приподнятой бровью и тихим смешком. Глеб чуть приободрился, когда его не стали бить или посылать по матери, и расправил чуть плечи, вспоминая, зачем вообще пришел. — Кхм, дело в том, что… я тут видел девушку, которая пакеты заносила, и был... то есть подумал, что у меня… у нас новая соседка, да, — запинаясь объясняет Глеб, — и хотел, собственно, поговорить… у вас чириканье какое-то постоянно, а у меня голова больная, и… — Ну что ж, девушки у меня нет, но говорить умею, поговорим, — спокойно ответил ему Серафим, — проходи, не стой на пороге. Глеб пытается отказаться, уже проклиная себя за эту смелую попытку в диалог и обсуждение, но Серафим уже отходит подальше, ожидая его, и отказываться становится как-то неприлично, а он и так уже нашутился себе на разбитое лицо. Светлая квартирка встречает его запахом трав, чистотой и каким-то особенным уютом. Вновь вспомнив, зачем он здесь, парень начинает незаметно высматривать, где же те самые птицы, не дающие ему спокойной жизни. Или смерти, тут как посмотреть. Серафим проводит на кухню, ставит на стол две чашки, роется в ящиках, вытаскивая какие-то эстетичные баночки, сыплет из них ложкой сухие листья, сушенные ягоды, фрукты, веточки… Глеб смотрит заворожено, не совсем понимая, что и куда, но однозначно этим восхищаясь. Ещё бы, столько муторги из-за какого-то чая. Если это, конечно, он. К концу действия Глеб просто надеется, что ему насыпят туда хотя бы сахар, ибо как пить этот травяной настой без него он абсолютно не понимает. Безнадежно. Серафим садится на место, придвигает к себе дымящуюся кружку, двигает вторую к севшему напротив Глебу и улыбается как-то загадочно, отпивая свой чай. Глеб смотрит на него с глупым выражением лица, но обхватывает горячую кружку, наклоняется, замирает, чтобы вдохнуть запах, потом смущается и отпивает немного, обжигая себе язык. На удивление, чай оказывается сладким и без сахара, а травы добавляют свою изюминку — такое в магазине не купишь, как не пытайся. Серафим молча наблюдает за тем, как Глеб неспешно, но и не то чтобы медленно уничтожает свой чай, явно войдя во вкус. И когда она пустеет, он ойкает как-то потеряно, ставит кружку на стол и поднимает взгляд на Серафима. У того в глазах смеются чертенки, но он молча меняет их с Глебом кружки местами, двигая свою почти полную поближе к парню. Тот тушуется, слегка краснеет, но от чая не отказывается, обхватывая кружку пальцами, и прижимается губами к краю. Выпив где-то половину, он оставляет немного на потом и поднимает свои карие глаза на Серафима вновь. Тот ждёт, никуда не торопит и не торопится, крутя в ладонях глебову пустую кружку. — Чай вкусный… очень, я такого нигде не пробовал, — начинает издалека, чтобы как-то начать, — спасибо за гостеприимство, я… — Рад, что тебе понравилось, — улыбается Серафим, — ничего, что на «ты»? — Глеб качает головой, отпивает из кружки и чуть улыбается тоже. — Мне кажется ты не сильно старше, — вставляет наобум и прячется за кружкой. Серафим кивает спокойно, отставляет в сторону пустую и выразительно так смотрит на Глеба. Тот молча смотрит в ответ, успев забыть, что хотел сказать. По телу растекается приятная слабость от чая, на языке ещё играют травяные привкусы и сладость какой-то ягоды, и вокруг становится как-то тепло и совсем уютно, что Глеб расслабляется на кухонном диванчике, поглядывая в ответ из-под полуприкрытых глаз. Серафим кажется спокойным, тихим и даже умиротворенным, будто не пьет чай с едва ли знакомым соседом, который пришел, вроде как, скандалить, а где-то в баре с друзьями делает по пиву и отдыхает. Это подкупает, и Глеб становится смелее даже. Кладет руки на стол, навалившись на него грудью, смотрит снизу-вверх, слизывает с губы привкус чая, намертво будто впитавшийся в слизистую, и молчит. Загадочно, типо. Серафим смотрит в ответ с интересом, одна его рука тоже оказывается на столе, но висит сверху, а два пальца, на манер ножек, двигаются играючи к ладони Глеба. Тот за этим наблюдает медленно, с каким-то предвкушением. Пальцы доходят до глебовой руки, останавливаются, будто раздумывая, и Глеб успевает как-будто даже расстроиться. Но те всё-таки продолжают путь, залезают на ладонь, топчутся на месте и быстро бегут дальше: по предплечью и на плечо, оказываясь в опасной близости к лицу, которое наблюдает за ними безотрывно. Один из пальцев вытягивается, касается губ Глеба подушечкой, а тот, не задумываясь, обхватывает фалангу, чуть пропуская ее между губ, и ведет коротко языком. Осознает себя Глеб через пару секунд, когда палец во рту становится неплохо так увлажненным, а Серафим смотрит на него отчего-то потемневшим взглядом. Глеб ойкает, выпуская чужой палец изо рта, отодвигается, вжимаясь спиной в спинку дивана, и едва не опрокидывает со стола кружку с чаем. — Прости, господи, прости, я не понял, что на меня нашло, да и ты… — лепечет Глеб, пряча красное лицо за ладонями. — Я не хотел, мне… я… прости, прости. Глеб частит что-то непонятное дальше, но не слышит ни слова в ответ, отчего становится ещё стыднее, виноватее, и щеки алеют все сильнее, губы пересыхают от волнения, он уже было собирается позорно сбежать, как чувствует рядом кого-то — Серафима, и готовится получить по щам, когда чужие руки берут его запястья и отдирают от лица силой. Глеб жмурится, чтобы не видеть чужое выражение лица, а затем распахивает глаза широко-широко, почувствовав прикосновение к губам. Серафим его целует. Настойчиво, но несильно, поддерживая пальцами под подбородком, мягко поглаживая подушечками под челюстью, пока губы подминают глебовы, язык скользит, но не двигается дальше, будто ожидая чего-то. Глеб понимающе распахивает их чуть шире, в приглашающем жесте, и юркий, влажный язык проникает внутрь, тут же гладит хозяйский, щекочет небо. Серафим напирает чуть ощутимее, вторая его рука скользит по плечу к лопатке, толкает навстречу, движется по спине, пытаясь сблизить их тела, Глеб рефлекторно прогибается, кладет ладонь на грудь Серафима, вторую на шею, притягивая тоже к себе и отвечая на поцелуй активнее, цепляет чужой язык своим, а зубами покусывает нижнюю. Его прижимают к себе крепкой ладонью, приподнимая с дивана, парень охает прямо в чужие губы, оторвавшись, а затем тянется обратно, вновь углубляя поцелуй. Серафим отрывается первым, сажает красного и слегка взмокшего от такой активности Глеба на место, а сам продолжает нависать, поглаживая пальцами по щеке и линии челюсти. Глеб как кот льнет к руке, позволяя себя гладить абсолютно, кажется, не смущённо — то ли в чае был алкоголь, то ли сам чай особенный, что лишает Глеба всего стыда и смущения. То ли Серафим особенный… Додумать мысль он не успевает, потому что Серафим опускается перед ним на колени, не морщась на соприкосновение их с полом, кладет руки на бедра, тут же раздвигая их в стороны с настойчивостью танка, и Глеб даже не бьёт ему по лицу, хотя недавно боялся, что прилетит самому. Он пытается что-то сказать, но получается из языка вон плохо, потому затыкается и лишь смотрит, как с него стягивают штаны, серафимова ладонь залезает за резинку белья, вытаскивая наружу уже полувставший член. Рука замирает, и Глеб, испугавшись, смотрит на Серафима. А тот без отрыва — на его член, заставляя таки парня смутиться. Но Серафим молчит, разглядывает, а затем, не задумываясь, берет головку в рот, начиная посасывать с такой активностью, с какой когда-то хомяки Глеба не грызли свой корм. Парень глухо стонет, прогибаясь в пояснице, и чуть скатывается вниз. Пальцы Серафима крепко обхватывают ствол, начиная двигаться вверх-вниз, пока едва влажные губы скользят по головке, сжимаются на уровне уздечки, а язык скользит по уретре туда-обратно. Касаний сразу много, сразу так хорошо и активно, что Глеб запускает пальцы в волосы Серафима, тут же получает свободной его рукой по своему запястью и почти обиженно отдергивает ладонь. Серафим в извинения лижет активнее, обхватывая крепче головку губами, и Глеб тут же забывает, на что дулся, толкаясь в его рот сильнее. Он стонет беззастенчиво, покусывая свои губы, на что Серафим поднимает руку и кладет палец на его губы, мол, «веди себя тише, знаешь же, какие стены тонкие». Глеб хмурится, а затем всасывает чужой палец в рот, начиная посасывать не хуже Серафима, чей рот занят его членом. Они пытаются в ритм, Глеб быстрее лижет подушечку, как бы намекая Серафиму действовать активнее, на что тот соображает достаточно быстро, шевеля языком стремительнее, а рукой ритмичнее и крепче. В какой-то момент Глеб оказывается так близко к оргазму, что едва не прикусывает ему палец, на что Серафим зловеще хмыкает, пуская вибрацию по стволу, но кончить не дает, пережимая основание кольцом пальцев. Глеб пыхтит от возмущения, но в следующую секунду проглатывает свое недовольство, буквально давится им. Серафим быстро отстраняется, хватает недопитый чай, залпом опрокидывает его в себя и, как аквалангист, сигает вниз, на член, пропуская его сразу до горла одним движением. Глеб почти вскрикивает оттого, какой у Серафима горячий и мокрый рот, а затем стонет чуть громче — парень пропускает головку в горло, тут же сжимая ее тугими, горячими стенками. Такой экзекуции Глеб выдерживает недолго, вновь оказывается на грани, о чем успевает предупредить Серафима. Тот качает головой активнее и проглатывает смесь чая и спермы с абсолютно спокойным лицом, когда Глеба вскидывает в оргазме. Пока он пытается научиться дышать, Серафим стирает с лица потеки слюны и напитка, улыбается хитро и смотрит на парня выразительно. Тот наконец-то приходит в себя, комментируя произошедшее ахуем и ещё парочкой крепких выражений, а затем ловит на себе темный, тяжёлый взгляд и сглатывает. Свои карие, как чай, глаза опускает вниз, на крупный такой стояк Серафима, и позволяет себе вздохнуть, потирая руки. — Ну, готовь свой чай, без ещё одной кружки я отказываюсь что-либо делать, он мотивирует, знаешь ли…

***

— Так зачем ты заходил-то? — лениво спрашивает Серафим, моющий кружки у раковины. — А… так у тебя чирикало… че-то… — тихо отвечает Глеб, сидя на полу и упираясь спиной в стенку. — Канарейки мои любимые, — хмыкает тот, вытирая руки и поворачиваясь к гостю. — Покажешь? — За ваш отсос — любой запрос. — За ваш чай — хуем невзначай, — парирует Глеб. — Договорились.