Чисто символически

Мороз ночи не чувствуется то ли от близости горящей арены, то ли от того, что лето наступает на пятки и в двери стучится тёплая пора. Холодно только утром, когда земля остывает и на поверхности её образуется тонкий слой блестящей росы. Сидеть в переулке и смотреть, как постепенно закат красит небо в сочные красные, жёлтые и синие цвета приятно. Кончается второй день, как они переместились, но это ничего, у обоих на душе удивительно спокойно и хорошо. Влад хохочет, пальцем в Сашу тыкая, смеясь над Абрикосовым с крашенными губами и тем, как удивительно плохо в него загримировали и без умолку расспрашивает одно и тоже: как в голову пришло? — Станиславский... Подвёл. — Ну знаешь, Герой. Не каждый решится. Хотя мне кажется тут большую роль сыграл чаёк Лисы, каков на вкус хоть? — Как гномья рвота. Морок замолкает и в который уже раз руки распускает, щекочет пальцами лоб и натягивает веки, будто понимает, как отличить больного от здорового. Сил сопротивляться нет, да и не хочется. Пускай делает, что хочет, главное, чтобы молчал и не улыбался, а то глаза слепит хуже, чем пламя в уличном фонарике. Саша быстро-быстро моргает, стараясь высохшие глаза хоть немного намочить. Ощущать себя в вакууме с замороженным временем плохо — жизнь проходит мимо, а Абрикосов больше всего ненавидит как раз отставать. Будь то игры, конкурсы, учёба или не решённая загадка. Сейчас как раз тот момент, когда медлить нельзя, а по другому и не получается. Спать хочется. — Пошли отсюда, а? Он вглядывается в чернь канавы и среди клочков мха, кустов и грязи обнаруживает, что в этой болотистой смердящей жиже копошатся маленькие круглые существа. Чёрные, мохнатые и с большими умными глазами — смотрят так по-человечески, что аж в дрожь бросает. Влад их тоже замечает и хмурится. — Жуткие, но безобидные. Не бойся, лучше подойди, потрогай. Саша на глупое предложение закатывает глаза и еле улыбается, не идёт, конечно, но в глубине души всё равно интересно, а какие на ощупь? *** Тяжёлое шарканье чужих сапог он слышит задолго до того, как их обладатели появляются в переулке и успевает Абрикосова почти рывков с земли поднять и затолкать подальше в тень зданий — спрятать. Знает, что сейчас показываться нельзя обоим, но о себе переживает всё равно меньше. Не так уж много смогут накопать, а вот горе-Героя любой стражник сцапает и разбираться не станет. Завтра будет ещё опаснее — по описанию нарисуют портреты. Темноту прорезает яркое пламя фонаря — двое идут прямо к ним. — Целоваться умеешь? Саша тоже их слышит и кажется, понимает гораздо больше, чем показывает обычно. У него плотно сжимаются губы и глаза — обычно спокойные, как грязевая яма метают молнии. — Я тебя ударю. — Домой хочешь? к Алёне хочешь? Не отвечает, но ясно и так. В этом и проблема. Влад дёргает безвольное тело на себя и прижимает, стараясь в плаще утопить. Его щека случайно мажет по чужим сухим губам, но это ничего, главное, чтобы не нашли и не отняли, а то бедный с воспоминаниями о Сказочной тюрьме вернётся поседевшим. Если вернётся. — Тиш-ш-ше. Шипит в чужое ухо и улыбается еле-еле — чувствует грудью, как сердце у Героя колотится страшно. Думает, наверное, что серьёзно спросил и поцеловал бы, ради спасения, конечно. Стража проходит мимо, бряцая тяжёлыми бляхами ремней. Теперь можно и посмеяться. Абрикосов протискивает локоть между ними и сильно бьёт в солнечное сплетение. Владу кажется, что у него дежавю. — Ненавижу тебя. Зачем было... — И не успевает договорить, как скрючивается пополам и блюёт в канаву. Влад морщится, отворачиваясь, чтобы вслед за Героем буквой «г» не завернуться. — Я даже ничего не сделал. — Я бы тебе язык откусил. Прокашливается и хрипит, остатки то ли чая, то ли утреннего бутерброда выгоняя. Странно, но Влад думает, что, раз эту Лисью дрянь Герой из себя изгнал, то всё будет, как раньше, а раз так — то лучше. — Пошли уже, пора. Влад точно не знает, куда зовёт, но желательно подальше, и от стражи и от чёрных мохнатых падальщиков и от себя самого, слишком странного, почти оскорбленного. Абрикосов утирает рукавом губы и смотрит — смотрит и ладно бы, если бы думы свои думал тайно, так, что по лицу и непонятно, что в голове светлой крутится, а сейчас-то даже не скрывается, презирает открыто. Влад усмехается, чтобы жгучую горечь хоть как-то перекрыть и скрещивает руки на груди. Хуже и быть не может. Позади слышится шорох, не принадлежащий ни одному из них. — А вот и ты. Соврал. Может. *** Отдалённо знакомый голос прошивает спину мурашками почти так же, как если бы в эти же места пришёлся выстрел из гвоздевого пистолета. Слишком привычно блестит на свету от фонаря набалдашник. Герой четырхается в сторону — в тень, но Влад знает, что на этот раз ему бояться нечего и страж пришёл не за ним. — Ну привет, поболтать зашёл? — Я искал тебя два дня по всему Сказочному миру. Где ты был? Он вспоминает, как бы поступил будучи пятнадцатилетним пацаном, только получившим безграничную свободу. Пожалуй, плюнул бы под ноги или стал рвать волосы на голове — ни то, ни другое он, даже для поддержания образа делать не станет. Вольга Святославович пока ещё молодой и пылкий, смотрит из под опустившегося забрала дико, злобно. Белые волосы его спутались и вымазались. Глаза потемнели — он выглядит, как загнанный зверь. Змей, если по-батюшке. Влад его разглядывает бессовестно и даже не боится быть уличенным. В голове настоящий диссонанс и впервые он рад, что богатырь прерывает его свистом железного меча и звоном лат. Влад легко уворачивается, потому-что от сопливой и неуклюжей версии себя его отличает триста лет опыта. Вольга удивлённо хлопает глазами, моментально возвращая оружие в ножны. Даже жаль. — Выучил наконец-то. Улица хорошо на тебя влияет, но пора возвращаться домой. — Говорит и протягивает руку в чёрной перчатке. Влад почти отвечает — обещает себе, что по привычке, но косится всё равно в сторону, туда, где из темноты чужие глаза смотрят шугано, на всякий случай. — Не сегодня, старик. У меня ещё дела есть. Фривольничать с Вольгой приятно, почти по-домашнему. — Тебе придётся. Слухи распространяются со скоростью пожара, если не вернёшься все будут уверены в том, что ты повинен. «В смерти родителей» — Не звучит, и хорошо. — Ты не сможешь меня заставить. Он почти сам это верит. Вольга переваливается с ноги на ногу лениво — не пытается остановить, знает, что если потребуется, хоть неделю ещё прогоняется. Ему эти кошки мышки тоже нравятся. Влад замирает и поджимает губы. Совсем забыл, что богатырь тут не из-за него, и ждут тоже не его и дорога всего одна — в будущее. Обидно, в самом деле. — Стой. Перед тем, как уйдешь... — Вольга заинтересованно склоняет голову, становясь похожим на сову. — Береги себя. Богатырь хмыкает, расслабляя плечи. У Морока тоже будто камень с души упал. — Ты ещё можешь всё исправить. Если понадоблюсь, я всегда рядом. Он кивает на прощание и уходит. И хорошо. Аж легче дышать стало. Влад бросает взгляд на тут же выплывшего из тени Героя, и по лицу его сразу видно, что хочет сказать. Приятно одно — снова привычный внимательный взор чёрных глаз, почти любопытный. Слишком открытый. И непонятно, кто именно. — Он прав. Тебе ничего не станется попробовать измениться. Влад держится, но всё равно не получается дрожь удержать. Молчит и кривит и душой и телом. «Если я сделаю это, то умру в тридцать от чумы или войны и никогда не вернусь домой» — что именно для него «дом» он не знает, но помнит, как сердце заходится каждый раз, когда пенящаяся газировка щекочет рот и как из странной светящейся коробочки вдруг начинает звучать Алёнкин голос. Удобные кровати, стиральный порошок, шампунь, резинки для волос, интернет, автобусы и ещё сотня вещей, которых он никогда больше не попробует, если сейчас помешает. Влад отчётливо ощущает свою неприкаянность и к этому времени, и к другому, но он слаб душой и выбирая — предпочтет настоящее. Хотя бы попытается вновь пустить корни на израненной им же земле. Он не откажется от него никогда, хоть и сгибается до земли под тяжестью последствий. А Саша — у того узкие зрачки, как у змея и пятна белого грима на лице. И как только может выкрашенными в яркий красный губами предлагать такие неисполнимые вещи? — На прошлое влиять нельзя. — Хохочет внутренне, кошель и арену вспоминая. — Думаешь, лучше оставить всё, как есть? Чтобы позволить себе чернеть, порабощать и убивать? Людей не жалко? Отчётливо ощущает, как в оскале дёргается губа. Хочется ответить что-то резкое, а ещё лучше ударить хорошенько, чтобы заткнулся и не говорил того, чего не знает. — Я ни одного не убил. — Бояться меняться нормально, но тебе готовы помочь твои друзья. Я тоже готов помочь. Слишком красиво болтает. Морок знает, что юный пацифист стремится защитить сирых и убогих от него, что же до самого Влада — его судьба, очевидно, Героя не волнует. — Поверь, Саш, все, кто хотел помочь — извелись. У Абрикосова смешно округляются глаза. От неожиданности не может связать и двух слов, всё мямлит и мямлит и вот вроде формирует здравую мысль, но Влад не позволяет, хватая за плечи и встряхивая так, чтобы ещё раз стошнило и заткнулся наконец. Слушать его бредни не хочется, да и нечего ему больше толкового сказать. — Оставь меня, «Герой». Выплёвывает, пальцами делая воздушные кавычки. Сам себя уверяет, что заслужил и для пущего эффекта разворачивается на носках — уходит. Ожидает, что тот кинется следом, но он стоит, спину жёстким взглядом прожигая. Надеется воззвать к совести? — Влад готов признать, что у него её нет. *** Саша чувствует, как сознание постепенно превращается в жидкую кашицу и плещется вперемешку с серой жижей весело-весело. Сначала чай этот странный, совсем собственную волю из тела выпарил — потом вышел и сам. Затем рыцарь с вестями и Влад, такой домашний, но не как у Дю Барнстокра на кухне, а скорее на псарне, когда хозяин вечером приходит повидаться. Абрикосов отчётливо видел, как он дёрнулся на предложение вернуться и почти поверил, что согласится. В тот момент думал только о собственной судьбе и том, как справляться будет. Обрадовался, в моменте, что за разговорами совсем забыл Владу про усадьбу рассказать, сам бы добрался и вернулся бы сам, но Морок отчего-то решил не идти. О причинах можно было размышлять днями, да какой толк, если не тогда, так сейчас ощерился, горб выгнул и потрусил в темноту пыхтя, как зверь. Зёрна сомнений постепенно оседают на поле из его головы, он надеется, что к осени с них взойдёт плевел и пожинать плоды не придётся. Несколько часов назад был живописнейший закат: ярко-рыжий, как Алёнкины волосы, с крапинками синего, жёлтого, красного. Он нагнал их в узком вонючем переулке, потому-что Влад запретил выходить в целях безопасности. Впервые Саша не почувствовал досаду по этому поводу, хотя обычно любоваться уходящими днями любил. Теперь он был один и от нечего делать даже пожалел, что послушал. Поймали бы, ну и что? Делов-то — в петле на сожжённой арене поболтаться до вечера, или сразу в гильотину голову засунуть и ждать, пока ржавое лезвие не ударит дважды. Мысли о собственной смерти удивительно успокаивают. Быть может это осознание неизбежного так расслабляет мозг? Он улыбается кривой улыбкой в темноту. Где-то там ползают чёрные, наверняка колючие мохнатые уродцы и чвакают грязью. Мерзкие существа. Хорошо, что в будущем они волшебным образом исчезнут, будто не было никогда. О том, что сказал старается не думать — моментально пожалел, что вообще полез. В свободной стране живём и кто хочет, тот своё прошлое и меняет. Но разве же можно один на миллион шанс упускать и почему? Из страха ли? Не-ет, что-то другое здесь под кожей вьётся и вроде бы ясно, как день, а правильно сформулировать не может — не знает, как эти законы работают. Может и прав Влад, что отказывается? Вопросы наваливаются снежным комом. В горле першит что-то противное — вина, что ли? И пока голову забивает, краем уха слышит, как приближаются лёгкие шаги, тихие — тихие, будто бы плывущие. Слишком много что-то сегодня посетителей. — Чего расселся? — Из-за сильно сведённых бровей кажется, что отчитывает. Влад выглядит так, будто ничего не произошло или наоборот — наконец-то со всем разобрался и кажется, что даже помолодел слегка. Саша под этим взглядом съеживается. Другой какой-то Морок и красного мазка на щеке нет, стёр, быть может? — Быстро ты. Чего так? — Да ладно уже, не время дуться, ну что, пошли? Саша охотно подскакивает с места. Наконец-то подальше от грязи, сырости и холода. Улицы пустуют, его собственные каблуки по сравнению с Владовыми громко отстукивают эхом от стен и теряются где-то далеко впереди. Морок молчит идя с ним вровень, засунув руки в карманы и выглядя так, будто не шкуру собственную спасает, а гуляет по променаду. Слишком странно, слишком подозрительно, слишком колко. — Ты знаешь, где сейчас Дю Барнстокр? — Спрашивает не чтобы знать, а лишь бы голову забить. — Ммм, предполагаю, что в своей усадьбе. Слушай, а часы у тебя? — Вряд-ли их можно восстановить. Кнопки отвалились, да и провода повылазили, даже странно, что такая куча в маленьком корпусе поместилась... Абрикосов тянет руку в карман автоматически, но тут что-то ёкает и заставляет попятиться назад, спину лже-Влада буравя подозревающим взглядом. Он останавливается и его шаги громко шаркают об землю. Не оборачивается долго, будто раздумывает. — А может ещё и местоположение помнишь? Ну так, навскидку. — Абрикосов ехидничает не без удовольствия, радуется, как лис, что одной только случайной фразой вывел на чистую воду. Встаёт в позицию, готовый если не бежать, то дать отпор. Сам себе твердит, что это вроде бы неправильно — так реагировать, обманул, ну и пусть, но расслабиться не может. Внутри всё клокочет, об опасности так и кричит. С Владом из настоящего было проще — у него на лице каждая эмоция прописана, что же ждать от этого он не знает. — Жалко, могли бы подружиться. Его глаза не такие, как у двойника из будущего — совершено обычные голубые, как небо, ясные. Приятные даже, но печальные. — А я чувствую, что много знаешь. Больше, чем показываешь. То, что притворяешься — я прощаю, но часы лучше отдай, не хочу драться. Звучит скучающе. Саша быть может и не видит, но слышит, как в голосе мелькает вялость. Он колеблется, но уже через мгновение решительно отступает — терять последнюю связь с домом не собирается, да и непонятно, для чего Владу понадобились часы(хотя ответ, вроде бы, лежит на поверхности). Тот такой исход предугадывает и бросается вперёд без звука, лишь с тихим шелестом черного плаща. Драться с Владом из прошлого до колик в животе смешно. Он дикий и резкий, как бешеный носорог. В поединке невозможно лгать и сейчас, парируя неумелые выпады, Абрикосов обнаруживает куда больше, чем мог бы выболтать. Он узнаёт, что тот измотан, но не отступает — слишком упёртый. Девчачьи приёмчики у него ещё в приоритете в силу возраста и что этот Влад не чурается кусаться, только вот не попадает — лишь клацает зубами. Делить путём поединка легче, чем в ходе разговора. Теперь он понимает разницу, но не чувствует удовлетворения от того, что хоть какого-то Морока наконец-то побеждает. Потому-что это не поединок, а борьба за будущее, и они не партнёры, а враги. — У тебя ещё есть возможность передумать. — Последний шанс запугать тонет в немом отчаянии. Абрикосову немного жаль его. Влад склоняется к земле и в два прыжка оказывается на расстоянии вытянутой руки. Нечто блестит, зажатое в его ладони и в последний момент летит прямо в глаза мириадами кусачих песчинок. Он сбивает его с ног тяжёлым ударом плеча и падает сверху, прижимая к земле. Саша не видит, но чувствует, как на шее сжимаются чужие руки. Теперь остаточные воспоминания о взрыве его Влада кажутся донельзя странной прелюдией, покуда трахея хрустит под сильным давлением и дышать становится труднее. — Я не хочу я не хочу я не хочу. «Но тебе придётся» — слишком жалкое оправдание убийства человека. Абрикосов думает о том, что его смерть послужит либо катализатором для почернения Владовой души, либо станет причиной из-за которой ночные кошмары доведут организм до истощения и история Тёмного Князя утонет в море из пролитых слёз. Пожалуй, всё даже не так плохо. *** Влад бредёт знакомыми — незнакомыми улицами голову склоняя к земле и горбясь, будто старец. Ему откровенно паршиво от всего и прежний, вгоняющий в приятную истому вид, лишь удручает. Он возвращается обратно в переулок, где бросил Героя по двум причинам: у того часы и голова, забитая дерьмом. Ему хочется верить, что первая причина — приоритет. В полумраке мерцает жиденькое пламя фонаря и ничего не видно, но приученные к тьме глаза сразу замечают две фигуры: совсем похожую на него и распластанного на земле Героя. Влад чувствует, как звереет и мгновенно бросается в атаку. Бить самого себя — странно, ещё страннее удары чувствовать, от того приходится каждый размах рассчитывать и не оставлять долговечных следов. Это сложно, учитывая, что когда оппонент кусается и царапается на нём это не отражается никак. Вот уж точно — несправедливость. Морок хватает свою копию за грудки и приподнимает с удивительной лёгкостью — уже и забыл, что в детстве такой маленькой вьючной заразой был. Встречается глазами с двойником и чувствует себя будто герой фильма про путешествия во времени. Слишком не укладывается в голове, а ведь он в тюрьме сидел. Какая-то старуха скребёт дверью о землю. Ржавые петли скрипят и немного отрезвляют. Двойник замирает в его руках, только немного дрыгает ногами. — Вы, ребят, потише будьте, пожалуйста, ночь на дворе. И этого заберите, заболеет. — И не дожидаясь ответа сильно хлопает затвором. Идентичное «конечно, бабуль» и «свали, старая» звучит одновременно и каждый удивлённо таращится в глаза напротив. Кто именно это сказал уже непонятно, но Влад всё равно самого себя об дверной косяк прикладывает и тут же сваливается на землю следом — слишком сильно стукнул. На лбу расцветает кровавая ссадина, которую он по жгучим иголкам определяет. — Ну вот и всё. Герой лежит с раскинутыми в стороны руками и закрытыми глазами. Влад смотрит на узкие запястья и расцветающие на них кровавые бутоны, потом на шею, где в несколько полос тянется след от ногтей. Лихо он его. Точнее не он. — Это ты? — Я, горе-Герой, хотя уже сомневаюсь. Лёгкая улыбка расплывается на чужом лице. Приятно. — Слышал старую? Заболеешь. Влад легко тянет его вверх за предплечье и позволяет опереться на себя. Понимает, что бежать надо, но не торопит — минута передышки нужна и ему. — Куда теперь? — Да есть тут у меня одни знакомые. Произносит задумчиво, а сам медлит, неизбежное оттягивая. В любой другой раз придумал бы альтернативу попроще, да времени нет — с одной стороны на пятки наступают власти, с другой — разъяренный он, который знает про часы. — Крепись, совсем немного осталось. — Ты это себе или мне? *** Влад ведёт его какими-то совсем странными тайными путями. Сначала привычная сухая смесь глины и пыли сменяется на широкую дорожку из булыжника, а высокие кривые здания на сбитые низкие пузатые хижины, похожие на сторожку лесника. Повсюду растут странные светящиеся грибы: жёлтые, зелёные, розовые, синие и фиолетовые. Они витиеватыми отростками высились в небо, закрывая широко раскинутыми шляпками полную луну. Потом всё это сменилось на трущобы, в сотню раз превосходящие своими габаритами любой закоулок, в котором он успел побывать за эти два дня. Земля под ногами здесь чавкала и воняла плесенью, а ещё было холодно. Кости так и пронизывал кусачий стынь, заставляя в лёгкие одежды кутаться как можно сильнее. — Пришли. — Морок замирает у старых железных ворот. На ржавых петлях громоздкая калитка держалась еле-еле и жалобно выла. На небольшой полянке, которая когда-то считалась палисадником клубились комья сухой травы, а из грязных узких окон бледно-желтым, почти болезненным светом мерцали свечи. Здание было похоже на старую церковь и Саше почему-то не хотелось туда идти. Он отступает на шаг, ловя насмехающийся взгляд. — Поверь, Герой, дальше только хуже. Неожиданно Морок стягивает с себя плащ. Щелчок механизма слишком отчётлив в полной тишине. Он набрасывает накидку сверху, не беспокоясь, что Абрикосов в длинной тряпке путается. — Это ещё зачем? — Те, к кому мы идём... Я думаю детям такое лучше не видеть. — Я не ребёнок. Влад хочет возразить этой интересной вещью — законами, но не знает, какой именно относится к шестнадцатилетним подросткам. — Конечно, но будет хорошо, если они тебя не запомнят. На входе в покосившееся здание их сразу замечают и целят рогатками со снарядами в виде камушков, размером с ноготь. Саша удивленно поднимает брови, а слишком не внушительные на вид охранники обступают со всех сторон. Среди разномастных детей он замечает и беззубого мальчика, что сегодня требовал мешок конфет. Он грозно щурился и переминался с ноги на ногу, пока нечто вроде узнавания не промелькнуло в тёмных глазах. — А мы вас помним, обоих. Что, товар принесли? И протягивает грязную ладошку. Абрикосов кидает взгляд на Влада, так как он был тем, кто вызвался всё устроить. — Принесли, но покажем только при Королеве. Мальчик внезапно обнажает беззубую улыбку, полную азарта. — Вижу не врёте, хорошо. Не имеем права отказывать гостям, но перед этим последний тест. — Руку разворачивает и подходит ближе к Саше. Теперь это похоже на обещание. — Поклянитесь, что с добром пришли. Делать нечего. Он отвечает. *** Церковный притвор с высокими потолками, чёрными от копоти кишит детьми. Они сидят на скамьях и подоконниках, застеленных тряпками на манер спальных мест, и смотрят большими глазами внимательно, будто совята. Здесь светло и тепло от сотен свечей, отбрасывающих тени на смольные стены. В центре у разрушенного алтаря несколько детей из листов жёлтой бумаги делают кораблики. Среди них находится и Чернава, на фоне яичного света выглядящая, почти как восковая. Она сразу чует присутствие Влада, но в родных стенах и при защите десятков пар глаз не пугается, а наоборот подскакивает ближе, заводя дружеский разговор. — А я про вас Королеве только хорошее рассказала, вы же меня не убили. Я умею быть благодарной. — И опять дёргает носом, мнит о себе что-то. Саша игнорирует, а Мороку сложнее даётся сдержаться и не порвать её на мелкие кусочки — это видно, потому, как кулаки сжимает и разжимает. Но благо беззубый ведёт их дальше — в алтарь. Там, за тяжёлой испещренной дырами дверью маленькая комната, полностью заставленная мусором. Среди хлама находится высокая фигура. Громоздкая женщина читает потрепанную книгу в синей обложке за столом. Её руку украшают несколько перстней с крупными драгоценными камнями. Она отвлекается и оглядывает присутствующих незаинтересованным взглядом. — Кто вы такие? — Сделку хотят, чтобы по правилам. — Вклинивается беззубый. Женщина — Королева, трясет увесистой рукой. — Ну тогда диктуйте условия. И возвращается к своему занятию, более не обращая внимания на посетителей. Влад держится уверенно, прося только об одном — найти. Когда же речь заходит о конкретном человеке, затылок будто прошибает. Он мычит что-то неразборчивое, привлекая всеобщее внимание. — Мне Лиса рассказала, что иллюзионист в своей усадьбе за городом находится, но где — не знает. Беззубый тут же светлеет лицом. — Ну, тогда дело становится ещё проще, пара часов и мы с ребятами всех вам отыщем! — В искренность слов хочется верить и без залога в виде конфет. Говорят, ожидание — самое страшное. И он почти в это верит. Их отводят в одну из боковых комнат. Узкая и тёмная, холодная, а в углу, свернувшись в два клубка вместе с собакой спит бродяга. Сашу опять тошнит, но он сдерживается, а Влад, насмехаясь или сочувствуя — уже не понятно, хлопает по плечу. — Мы бы Вас к себе взяли, да нельзя, по правилам... — Чернава смешно пытается оправдаться и сжимает край платья. Им обоим на её распинания всё равно. Да, сыро, холодно и плесенью несёт, но люди ведь и не так живут? А им всего лишь переждать чуток, поболтать ни о чём, хотя теперь кажется, что разговор только всё усугубит. Саша боится прислониться к влажной стенке чтобы не замарать плащ, поэтому спина его прямая. Мог бы — вообще стоя ждал, но усталость о себе говорит через ноющие икры. А Владу всё равно, развалился вальяжно в самом углу и кажется, что даже глаза прикрыл, чтобы поспать. Саша спать не хочет, делать нечего, только слушать, как где-то в темноте капли воды ежесекундно бьют об пол звонкими трелями. Чернава возвращается почти сразу, как ушла. В её тонких ладонях деревянная потрескавшаяся плашка с каким-то варевом, отдающим паром. — Ночами холодно, вот. Субстанция по консистенции напоминает кисель, а пахнет терпко корицей или имбирём или вообще какой-то другой смесью, о которой он не слышал. Влад заинтересовано смотрит из другого угла, водит носом — чует и улыбается, когда, видимо, запах признал. — Бабье пойло. — Не хочешь — не бери. — Я не отказывался. Встаёт и пересаживается ближе, пара сантиметров и соприкоснутся плечами. Тянет руку и Саша не препятствует. Тепло покидает ладони. Он вообще даже пробовать не собирался, мало ли — с первого раза запомнил, что от незнакомцев странное питьё принимать нельзя, но Влад на этот счёт был явно другого мнения. — Что это такое? — Говорит, а мысленно признаётся, что интерес Морока частично завлёк и его. — Сбитень. Испокон веков на Руси делают. — И, явно недовольный незнанием Абрикосова хмурится. — Два тебе по истории. Лучше бы в школе учился, а не по сказочным мирам шатался. — Сейчас лето. Пожимает плечами. Больше не говорит, прислоняя чарку к губам и делая шумный глоток. Возвращает и Саша пьет следом. По горлу льётся густая терпкая жижа — смесь киселя, мёда и желе. Признает, что вкусно, но рецепт и перечень ингредиентов всё равно бы не попросил — знать страшно.