Бронепоезд любви

Площадь перед центральным вокзалом будто шевелилась от количества народа, который собрался на очередной пробег радужного поезда. Все с нетерпением ожидали прибытия участников. С обеих сторон вокзала, по широкой дороге один за другим подъезжали кареты на механических лошадях. Со стороны людей разума — лаконичные, строгие, но по одному виду становилось понятно, что из самых дорогих материалов, украшенные отличительными знаками участника. У людей эмоций, наоборот, кареты были вычурные, кричащие, вырвиглазные, сочетающие в себе, казалось бы, то, что невозможно сочетать. Элегантная чёрная карета, опоясанная двумя серебряными полосами, в которые был вписан сложный цветочный орнамент, подъехала почти вплотную к главной лестнице, ведущей на Бронепоезд. Из неё вышел высокого роста статный мужчина, волосы убраны в высокий хвост, глаза надменные, чëрные, словно уголь. Идеально сидящий костюм был скрыт длинным плащом. Цвет всего одеяния представлял собой переход от серебра к чёрному: лёгкая светлая дымка на плечах, спускаясь к лопаткам, постепенно сгущалась и темнела, на ягодицах превращалась в мокрый асфальт, а спустившись к пяткам наступала тьма. Было ощущение, что юноша сбрасывал с себя кожу, старую, порочную и обращался светлым и чистым мотыльком. Му Цин, выйдя из кареты, небрежным жестом одёрнул плащ. Всем своим видом он выражал безразличие и скуку, хотя в душе его захлестывало волнение и лёгкое возбуждение. Он наблюдал, как с противоположной стороны подъехала карета, ослепляющая золотом, с белыми ажурными розами и головами львов. Из неё появился Фэн Синь, весь сверкающий как солнце, волосы собраны в тугой пучок, открывая вид на полностью выбритые виски. Его костюм янтарного цвета, весь увешанный золотыми цепочками, блестел в лучах утреннего солнца. Массивные очки гогглы скрывали лучезарные глаза. Поравнявшись с Му Цином, он сделал игривый реверанс и протянул ему руку. Тот одарил его презрительным взглядом и медленно положил свою холодную ладонь поверх его тёплой. Фэн Синь кокетливо улыбнулся и поцеловал тыльную сторону руки Му Цина. Тот скривил губы и убрал руку, повернулся и направился к лестнице на вход в Бронепоезд. Сидя в карете, Се Лянь всё ещё был не уверен, правильно ли он поступал. За все эти полгода, что прошли с момента объявления пар, они с Хуа Чэном послали друг другу от силы пару писем, сухих с его стороны и более флиртующих со стороны пианиста. Один раз он заметил Хуа Чэна на своей лекции о влиянии математики на мозг человека, но тот сразу после окончания исчез. После, в кабинете Се Лянь нашёл невероятной красоты мак и записку: «Осталось совсем немного, Господин Се, и я сыграю свою сладострастную мелодию на клавишах вашей души». Се Ляня, к своему удивлению, такие слова не оттолкнули, а наоборот, слегка взбудоражили. Он так же единожды посетил мероприятие, где Хуа Чэн играл. Его настолько взволновала чувственная игра, что он оставил записку в несвойственной себе флиртующей манере: «Мое физическое состояние как экспонента: чем быстрее летали ваши пальцы по клавишам, тем выше был мой пульс». Из приятных мыслей его вывел короткий, но резкий стук в дверь кареты, после чего она плавно распахнулась. Всё, обратной дороги нет. Се Лянь встал, выпрямил спину, глубоко вздохнул и вышел из экипажа. Пока он ехал, то из окна мог наблюдать за участниками поездки, кто во что одет, насколько богато украшены кареты. Се лянь, как и в обычной жизни, и здесь остался верен себе: простая белая карета, без рисунка или других элементов декора, самого простого кроя костюм светло-бежевого цвета. Волосы убраны в аккуратный пучок, в ушах две серьги — жемчужинки. Вдруг по правую руку полыхнуло красным. Он перевел взгляд в ту сторону. Карета, переплетение множества оттенков красного, от алого до бордового, напоминала бокал дорогого терпкого вина, по стенкам которого стекала кровь. Во всëм этом плескались серебряные бабочки. Из кареты на нижнюю ступеньку выплыли длинные ноги, обутые в высокие до колен сапоги. Бёдра скрывали свободные брюки галифе в яркую красно-чёрную полоску. Стройный торс плотно облегала алая жилетка. Сверху был небрежно накинут длинный фрак. Две смоляных косы с вплетёнными красными лентами на концах венчались красными же бусинами, свешивались по обе стороны крепкой длинной шеи. Голову украшал серебряный цилиндр с объëмными бабочками. И все это кровавое великолепие завершала широкая, лисья улыбка и озорные чëрные глаза, на одном из которых блестел монокль. Дикая помесь безумного шляпника с чеширским котом. Господин Хуа Чэн. Се Лянь нервно сглотнул. Хуа Чэн был красив. Дьявольски красив. Его энергетика доставала тебя из любого угла, захватывала, обволакивала и поглощала. Их взгляды пересеклись, улыбка Хуа Чэна стала еще шире. Я пропал, подумал Се Лянь, млея от этого взгляда, но взяв себя в руки, двинулся тому навстречу. Как только они поравнялись, Хуа Чэн протянул руку в приглашающем жесте. — Рад нашей встрече, Господин Се, — он нежно улыбнулся. — Вы готовы приятно провести время в компании этого негодного мальчишки? — в его глазах мелькнул озорной огонёк. — Взаимно, Господин Хуа, — кивнул Се Лянь, вкладывая свою ладонь в чужую. — Вам в партнёры достался не менее шаловливый мальчишка, — он подмигнул, и лёгкая улыбка тронула его губы. Бровь Хуа Чэна взметнулась вверх, затем он громко рассмеялся. Се Лянь не мог не подхватить его веселье. От чего-то рядом с этим мужчиной ему было легко, будто они знали друг друга много лет. Держась за руки, они поднялись к центральному входу. — Господин Хуа и Господин Се. Пара бело-красной бабочки, — объявил их распорядитель. — Прошу, ваши атрибуты, — он протянул шкатулку, в которой лежали два чокера: белый с красными бабочками и красный с белыми. Хуа Чэн ловко подцепил белый чокер, расцепил замочек и потянулся к шее Се Ляня. — Позволите? — он остановился в нескольких сантиметрах от шеи, Се Лянь кивнул в ответ. Чуть прохладные пальцы прислонили полоску ткани к шее, разгладили, приласкали кожу, сомкнулись сзади и застегнули замок. По позвоночнику Се Ляня забегали мурашки. Это так приятно, когда тебя вот так касались. Руки погладили шею в обратном направлении. «Что со мной будет, когда эти пальцы коснуться где-нибудь в более интересном месте?» — Господин Се, — голос Хуа Чэна вывел его из сладкой неги. Се Лянь мотнул головой, взял второй чокер и закрепил на шее мужчины. Прохладная, чуть грубоватая кожа, так хорошо ощущалась под пальцами. — Пройдëмте в наши покои, — Хуа Чэн вновь протянул руку, чтобы сопроводить партнёра в место их двухнедельного уединения.

***

Покои представляли из себя просторную гостиную, с обеденной зоной на двух персон, искусственным камином, баром с невообразимым разнообразием напитков, в которой даже рояль вмещался. По обе стороны от гостиной располагались спальни для каждого партнёра, с индивидуальной ванной комнатой. Всë убранство было выполнено в зелëно-коричневой гамме, будто находишься где-то в берлоге, глубоко в лесной чаще. — Господин Се, у меня к вам два вопроса, — раздалось за спиной Се Ляня, пока он рассматривал гостиную. Он повернулся к Хуа Чэну и улыбнулся. — Можем ли мы перейти на «ты»? — Се Лянь кивнул. — И, могу ли позволить себе шалость? — Хуа Чэн склонил голову набок, закусив кончик языка. Се Лянь поднял бровь и кивнул. Хуа Чэн широко улыбнулся, сладко потянулся и, неожиданно для Се Ляня, начал стаскивать с себя сапоги и носки. Откинув их куда-то себе за спину, он ступил голыми ступнями на мягкий ковер, коим был устелен весь пол покоев. Хуа Чэн пошевелил пальцами ног, потоптался, довольно зажмурился и в два прыжка оказался у кресла, в которое плюхнулся с громким «ха». «Как мальчишка ведет себя» — подумал Се Лянь, с улыбкой наблюдая за таким озорным мужчиной. — Наконец-то можно расслабиться! Как я не люблю все эту официальщину, — Хуа Чэн вытянул длинные ноги и поболтал ими. — Присядь рядом, Се Лянь, — тот замялся, посмотрев на свои ботинки, прикидывая, стоит ли их снимать, но решив, что нет, прошёл и сел в соседнее кресло. — Не желаешь ли выпить? — Хуа Чэн вскочил и подбежал к бару, распахнул его и принялся стучать бутылками, выбирая. — Что ты предпочитаешь? Ооо, абсент! — глаза его заблестели, а в руке покачивалась бутылка с зеленой жидкостью. — Если можно, вина, сухого, — всë флиртующее настроение вдруг покинуло Се Ляня, стоило им оказаться наедине. Он как-то весь подобрался и вжался в кресло, будто ожидая, что вот прям сейчас на него нападут. Хуа Чэн выудил бутылку вина и игривой походкой двинулся к столу, прихватив из бара штопор и два бокала. Откупорил сначала вино, налил и протянул бокал Се Ляню. Потом во второй бокал плеснул абсент, из стоящей на столе сахарницы взял щипчиками кусочек сахара, вытащил из кармана брюк зажигалку, поджег напиток и поводил кусочком сахара над пламенем. Как только сахар подтаял и почти весь стëк в бокал, он опустил щипчики в жидкость и размешал. Поднëс бокал к губам, подмигнул Се Ляню и залпом осушил ëмкость, после чего зажевал еще одним кусочком сахара. Снова упал в кресло, прикрыл глаза и довольно вздохнул. — Обожаю этого зелëного змия, после него словно крылья вырастают, — Хуа Чэн открыл глаза и перевёл взгляд на Се Ляня, который как-то странно на него смотрел. Хуа Чэн сразу сел ровно, убрал с лица довольную ухмылку и серьёзно спросил: — Се Лянь, ты меня боишься? — С чего вдруг? — Се Лянь старался придать голосу больше твëрдости и уверенности. — Просто не совсем ещë осознал, куда попал и что меня ждёт. — Хочу сразу обозначить, — начал Хуа Чэн, — тон нашего общения на протяжении всего путешествия задаëшь только ты, — он сделал акцент на последнем слове. — Без твоего разрешения, я и бровью в твою сторону не поведу. Мы можем все две недели как друзья весело болтать, напиваться до беспамятства в баре или ресторане, подшучивать над остальными, сплетничать и мерзко хихикать у всех на виду. Или же можем считать друг друга просто попутчиками, сухо приветствовать друг друга по утрам и прощаться по ночам, тем более здесь есть великолепная библиотека, оранжерея, даже обсерватория. Или, — он сделал паузу, — если ты дашь мне зелëный свет, — он наклонился вперёд, облокачиваясь локтем на столешницу и понизив голос до бархатного сладкого мурчания, — я вылижу тебя всего с ног до головы и оттрахаю так, что ты забудешь своё имя, — он обхватил губами средний палец, засосал вглубь рта и выпустил с сочным чмоком, а затем покружил им по губам, размазывая слюну. Се Ляня подбросило в кресле от волны возбуждения, что прошибла позвоночник. Он широко распахнул глаза и вцепился свободной рукой в подлокотник, из второй чуть не выронив бокал. Хуа Чэн весело рассмеялся, запрокидывая голову и хватаясь за живот. — Видел бы ты своë лицо, гэгэ, — он еле отсмеялся, вытирая выступившие слезы. — Расслабься и пусти всё на самотек. Ты не на конференции математиков, — он намешал себе ещё один напиток. — Предлагаю перекусить, — Хуа Чэн подцепил телефон и продиктовал шифр. — Надеюсь, сэндвичи с беконом, омлет и чашка кофе не осквернят твои высоко эстетические вкусы. Се Лянь поморгал, и, поняв смысл сказанного, вдруг рассмеялся. — Ты не поверишь, но сэндвичи моя самая любимая еда, — он глотнул из бокала и наконец-то начал расслабляться. — Мама ругала меня, что я их постоянно ем. Даже прозвище мне дала — бутербродная душа. — Кто же их не любит! — весело воскликнул Хуа Чэн. Они смеялись пока им не принесли завтрак, потом снова смеялись, болтали, пили, уплетая так обожаемое ими обоими изысканное блюдо. Се Лянь совсем расслабился, скинул свои ботинки, запустив к хуаченовским, и уселся в кресло по-турецки. Пиджак забросил на спинку кресла, расстегнул несколько верхних пуговиц на рубашке. Хуа Чэн снял жилетку, спустил с плеч подтяжки и совсем уж растрепал рубашку, что держалась всего на нескольких пуговицах, кокетливо оголяя то сосок, то кубик пресса. Се Лянь оценил попытки соблазнения, позволив мыслям утечь в немного непристойное русло. — Почему ты выбрал меня в партнёры? — поинтересовался у Хуа Чэна слегка захмелевший Се Лянь. — Потому что ты легенда и самый желанный разумник среди эмоционалов, — хмыкнул Хуа Чэн. — Кто хоть раз был на твоих лекциях или конференциях, где ты холодным и высокомерным тоном размазываешь оппонентов по всем поверхностям, потом видят такие влажные сны и хотят узнать, что же скрывается за этой ледяной глыбой. Многие уверены, что ты в постели зверь. — Несмотря на то, что я девственник? — удивился Се Лянь. — В тихом омуте, как говорится, — усмехнулся Хуа Чэн. — Ну так, а ты что хочешь выяснить, господин Хуа? «Я просто хочу быть рядом с тобой, любовь моя. Держать тебя в своих руках. Если позволишь, любить тебя». Хуа Чэн задумчиво поджал губы. — Ты мне интересен как личность. Мало кто из разумников в твоëм возрасте ни разу не садился на Бронепоезд или не посещал Покои Шепота. Тебе же через пару лет жениться, все стремятся понабраться опыта, а ты как будто не интересуешься вовсе плотской стороной жизни. — Математика — мой секс, — хохотнул Се Лянь. Хуа Чэн вопросительно поднял бровь. — Некоторые функции на графиках выглядят весьма возбуждающе. Взять хотя бы ту же экспоненту. Она — почти что эрегированный член. Хуа Чэн на минуту задумался, распахнул глаза, будто что-то понял, и с хитрым взглядом поинтересовался: — Получается, той запиской гэгэ намекал на то, что от моей игры у него встал? — Нуу, можно и так сказать, — слегка засмущался Се Лянь. — Тогда встречный вопрос — а не скрывается ли за твоим выбором меня какой-то пикантной тайны? — глаза Хуа Чэна блестели жадным огнём. — Мне всегда было интересно, какого это трахаться на рояле, — не задумываясь выдал Се Лянь. Потом поняв, что ляпнул, хлопнул себя по лбу ладонью. — Ты, наверное, думаешь, что я немного двинутый. То стесняюсь твоего взгляда, то откровенно признаюсь в стояке. — Гэгэ очарователен, — Хуа Чэн улыбнулся какой-то очень тёплой и нежной улыбкой. Без грамма игривости и флирта. Как будто улыбался кому-то очень родному. Так они провели почти весь день. Опустошали бутылки со жгучей жидкостью, пошлили, откровенно друг друга соблазняли, а через минуту разражались диким хохотом, катаясь по полу. Вот Се Лянь, стоя на четвереньках на ковре, на зубочистках пытался объяснить, что такое модуль числа. Хуа Чэн пьяно смотрел куда-то сквозь ковёр, растягивая губы в тупой улыбке. Он взял две зубочистки и поставил их наподобие крыши над криво выложенным |x|. — О! Хер в домике, — довольный своей работой, заключил Хуа Чэн. Перевёл взгляд на выложенный график. — И тут какие-то стоящие палки. — Это не хер, это икс, — обиженно ответил Се Лянь. — У кого что болит, тот о том и говорит. — У меня там не болит, у меня там стоит, — хохотнул Хуа Чэн. — Займись лучше делом, господин Хуа, — строго произнёс Се Лянь. Хуа Чэн замолчал, сделал губами «о» и поднял указательный палец. — Еще бухлишка! — он встал, и покачиваясь прошёл к бару. — Тащи абсент, — кинул ему вслед Се Лянь. — Ооо, мы пошли по-крупному, — хихикнул Хуа Чэн. Через час, выпив бутылку абсента, Хуа Чэн сидел почти одним копчиком на пуфике, высоко задрав ноги и положив их на крышку рояля, играл какую-то помпезную мелодию. Затем забрался на сам рояль, свесил руки, трагично дотрагиваясь до клавиш и выдавая печальную историю, от которой Се Ляню хотелось плакать. Хуа Чэн стёк с рояля, скинул рубашку и зашёлся в каком-то безумном танце рук, волос и бёдер. Се Лянь подавился слюной и попытался подавить надвигающееся возбуждение, но глаз отвести не смог — настолько танцующий мужчина был горяч. Се Ляню хотелось его сожрать. Он подполз к Хуа Чэну, схватился за его коленки, тот споткнулся, и они повалились на ковёр. Они тяжело дышали, смотрели друг на друга, улыбаясь. Хуа Чэн вдруг придвинулся ближе, положил ладонь на чужую щёку, большим пальцем дотронулся до губ и стряхнул капельки абсента. Он любовался тем, насколько Се Лянь красив сейчас. Хотелось поцеловать эти сладкие от сахара губы, зарыться в растрепанные волосы, притянуть ближе, вдохнуть запах разгорячённого алкоголем тела. Се Лянь глупо хихикнул и попытался уползти, но, споткнувшись о чужую руку, плюхнулся на живот. Хуа Чэн обнял его за бёдра, утыкаясь носом в ягодицу, и шумно вдохнул. — Ты так вкусно пахнешь. — А-Чэн, не надо нюхать мою задницу! — воскликнул Се Лянь, пытаясь выпутаться. — Вдруг, недоразумение какое произойдет? — Пффф, тоже мне. Я в этой жизни столько всего повидал, так что лёгкий ветерок из твоих булочек меня не испугает, — он засмеялся, ещё теснее вжимаясь в ягодицу. — Господин Хуа, вы бессовестно пьяны! — заключил Се Лянь, без сил развалившись на ковре. Хуа Чэн хихикнул и пробормотал "аналогично, Господин Се", куда-то между двух половинок. — А-Чэн, отпусти, мне в туалет надо. Се Лянь почувствовал, как хватка на бёдрах ослабела, и попытался сесть. Но голова тут же закружилась и к горлу подкатила тошнота. Он зажал рот рукой и постарался ровно дышать. Хуа Чэн вопросительно на него посмотрел, понял ситуацию, вскочил на четвереньки и пополз к креслу. — Продолжай дышать, — он нашёл брошенную на пол жилетку и порылся в ней. Достал серебряную пластину и выдавил одну таблетку на ладонь. — На, разжуй и глотай, когда пойдëт пена, — впихнул таблетку в рот Се Ляню. Тот, раскусив таблетку, почувствовал, как весь рот начал обволакивать кисло-сладкий вкус с отзвуками тухлой рыбы. Он в ужасе распахнул рот в попытке всё выплюнуть, но Хуа Чэн зажал ему рот рукой. — Глотай! — подождал, пока Се Лянь всё же сглотнёт, и потянулся за стаканом воды. — Пей, — тот жадно осушил бокал. — Что-о-о это? — прохрипел Се Лянь. — Первая помощь алконавтам, — рассмеялся Хуа Чэн и закинул вторую таблетку себе в рот, прожевал и скривился, проглотил мерзкую жижу и вздрогнул. — Мерзота ещё та, зато через полчаса мëртвого на ноги поставит. Пойдëм, пора заканчивать веселье, надо отдохнуть, — Хуа Чэн встал, подхватил Се Ляня под руку и помог добраться до комнаты. — Спокойной ночи, гэгэ, — коротко поцеловал в лоб и вышел из спальни.