The Death of Peace of Mind

      Заун дышит — не ядовитым дымом, а запахом горячего металла и жареных устриц с лотка неподалёку. Дышит постепенно приходящей летней жарой, ветром с реки, пахнущим тиной, пением расширяющихся под солнцем труб. Виктор сидит на крыльце — бывшего цеха вентилей, где стены теперь пестрят детскими рисунками солнца с шестерёнками вместо лучей и семихвостыми жителями выдуманной страны. Чувствует тёплый камень сквозь тонкую ткань штанов, грубую керамику чашки с чаем, пар от которой смешивается с солнечным светом. Человеческое тело всё ещё удивляет: усталость в костях, мурашки от ветра, навязчивая, тёплая тяжесть воспоминания в груди — там, где раньше пульсировало хекс-ядро.       Любовь. Концепт оказался сложнее рунических сингулярных полей. Это не было страстью из романов, что продавала старуха в крошечном книжном ниже по улице. Не было и простой дружбой, похороненной под обломками искажённого неслучившейся катастрофой Пилтовера. Это было… признание. Узнавание сломанных частей в другом. По дурости, по незнанию начали — но перебороли, преобразовали, подогнали как могли. Не идеально, да, шершаво ещё. Как и всегда, неужели забыли каково это, часами сидеть над одним уравнением? Дураки.       Виктор невольно улыбается.       Шершавость.       Ладони, загрубевшие от масла и металла, от лишений, боли, от его смерти… скользили, ласкали, такими чуткими были, что аж дух захватывало.       Неуклюжесть.       Сказал — ноги не чувствует. Ходил сегодня хромал, но рот до ушей, светился как Часовая башня в Зимний фестиваль.       Голоса.       Хриплый Джейса, и его собственный, сорвавшийся в ответ на прикосновение там, где никто ещё не касался. Везде побывал. Даже в звёздах. Дурачина.       Целостность.       Когда страх растаял, оставив лишь тяжёлую, сбивающую волну чувств — не чего-то божественного, а настолько человеческого, что аж слезы брызнули. Сплелись. Соединились. Молотом разъединённые, как два куска металла — в один.       Джейс. Там, в другом квартале, в мастерской лавки Бензо, он возится со своими железками. В рабочем, весь в масле, окружённый инструментами. Таким он помнил его до: до Совета, до разбитого аномалией разума; гением, чьи пальцы разговаривали с механизмами на языке знаний, интуиции и гаечного ключа десять на двенадцать. Таким, рядом с кем боль казалась незначительной, потому что их мозги, сплетаясь в танце идей, парили выше боли. Таким он спасал Виктора каждый день — улыбкой, добрыми глазами, поддерживающей ладонью на плече. Таким Виктор его любил: тихо, далеко внутри себя, не претендуя на большее.       Теперь иначе. Нежность. Страсть. Теперь не работают вместе, но возвращаются вечером домой — и рады друг друга видеть. Виктор скучает по теплу иначе. Будто бы многограннее, как в калейдоскопе: раз — и скучание поменялось, окрасилось новой эмоцией. Теперь хочется не формулы писать, а обустраивать общий дом. Засыпать в обнимку. Позволять не быть всё время рядом, но ловить растерянную поначалу улыбку, когда вдруг заходишь внезапно после уроков…       Виктор моргает.       Идут. Его дети. Дети Зауна.       — Доброе утро, учитель! Вытяните ладошку!       Лина подходит.       Виктор перехватывает чашку одной рукой и делает как попросили. На неё ложится маленькая круглая ракушка, похожая на лепесток.       — Смотрите, перламутровая. Переливается красиво! Прямо как вы!       — Действительно, красиво. — Виктор чуть двигает ладонью, и ракушка-лепесток ловит на себя солнечный свет, разливаясь разными цветами. Красиво просто так, без аномалии. Узоры на его коже тоже переливаются. Ты прекрасен. Джейс так говорил ночью.       — Спасибо, Лина.       Он сжимает ракушку и кладёт её в нагрудный карман жилета. Девчонка, довольная, вприпрыжку забегает в школу.       Виктор решает, что сегодня финальный урок по дробям. Хочет повеселиться, придумал забаву. Видит Савика и вспоминает утро ранее.

***

      Пахнет деревом и спиртом. Разойдясь с Джейсом по разные стороны, он по пути заходит в аптеку: бумажка от Силко жжёт бедро, он так и не посмотрел что там. Над головой серебристо звенит колокольчик, и Виктор снова ловит себя на мысли, что здесь любят предопределенность: колокольчик предупреждает, ненавязчиво, но всё же, что пришел друг.       В его Зауне колокольчиков не было.       — О, учитель! — К нему из глубины аптеки выходит низенькая полная женщина с широкой улыбкой. — Как там мой оболтус?       Виктор на мгновение теряет дар речи.       — А… простите, но который?       — Да Савик, кто же ещё. Говорит, он ваш любимый ученик!       — А вы Лидия?       — А как же! Она самая.       Значит, это мать Савика.       — Наконец-то освоил дроби. И задаёт просто неприличное количество вопросов о звёздах.       — О, звёзды — это его любимое! — заливисто, громко смеётся Лидия. — Я всё хочу скопить денег да на день рождения ему купить телескоп, но они жуть какие дорогие…       Виктор моргает.       — А когда у него день рождения?       — Да осенью, за пару дней до Страховина. Видимо, в этом всё и дело — родился накануне самого тёмного дня, вот и тянется к звездному свету. Говорит, вы сами как звёздами поцелованный. Теперь я поняла почему!       Она с улыбкой рассматривает его. Одежда закрывает большую часть узора, но на кистях, предплечьях и шее всё равно вьются серебристые жилки. Виктору становится даже немного неловко от такого пристального внимания.       — Да. Почти. Ам… У меня есть список, вы могли бы подобрать что-нибудь из него?       — Конечно! — активно кивает Лидия. — Давайте!       Получив бумажку, она быстро пробегает глазами по списку. Потом оглядывает Виктора и тепло, широко ему улыбается.       — Подождите немного, мне надо всё собрать!       Возвращает ему клочок, и Виктор впервые видит, что там.       В глаза бросается фраза на самом верху, написанная острым угловатым почерком Силко:       «Героям ночных подвигов»       Из груди выбивает воздух от возмущения и какой-то пылкой весёлости. Задача оказывается не сложнее школьных дробей, но Виктор почему-то не замечал её раньше. А теперь всё становится на свои места. Впрочем, как и раньше — он не лезет в чужую жизнь. Тоже, видимо, поначалу шершавую.

***

      Школа. Утро.       «А что для вас… любовь?» — спросил, кроша мел. Голос не дрогнул. Чудо.       Савик (любимый ученик, по мнению его мамы) сказал:       «Это когда в тарелке мясо, а у мамы — только картошка».       Грудь сжалась. Вспомнил своё детство. Дрались с мальчишками за очистки. Я тогда проиграл.       «Когда не бьют. Даже если разбила чашку».       Марта. На щеке — шрамы от ожогов. Отец в Стиллутер много лет.       Рука сама потянулась коснуться волос. Она не отстранилась.       «Это как наш Вандер. Ворчит, а сам остатками Лишайку подкармливает. Тот ему как-то штанину прокусил, так всё равно в коробку обрезки скидывает».       Ника. На коляске, любит наблюдать.       Помню его в коммуне. Тогда не знал, как зовут.       «Папа молчит, долго. А потом говорит: «Ты моя пуговка». И щекочет!»       Лина. Ракушка в кармане жилета лежит.       Джейс когда-то давно попытался щекотать. Я заорал.       Кажется, мои дети гении.       Механический Вестник умер бы от «малости».       А Виктору смешно.

***

      Джейс через дорогу, в мастерской. Опять что-то чинит. Виктор раньше боялся, наблюдал со стороны, только в дневник писал. Теперь не боится. Просто наблюдает.       Копается в чём-то большом. Устройство не на столе, посреди комнаты — он стоит, склонившись. Орудует то отверткой, то гаечным ключом, то щипцами — на бёдрах появился кожаный пояс с инструментами. И Виктор понимает — теперь он не может просто попросить, не глядя, что-то подать, всё должно быть под рукой.       Виктор наблюдает как движутся под свободной рубашкой плечи, как Джейс чешет затылок и оставляет масляный след на шее. А потом неожиданно замирает. Не откладывая инструмента, поворачивается со странным выражением лица.       И, встретившись с Виктором взглядом, тут же улыбается.       В его глазах — не потрясение, а глубинное узнавание, как будто он ждал этого годами, но не смел надеяться. Они стоят среди цветущего Зауна — бывший бог и бывший герой, два сломанных механизма, чьи шестерёнки, наконец, медленно, с протестом ржавчины, начали входить в зацепление. Не для починки друг друга. Просто чтобы, изношенные и исковерканные, вращаться вместе в этом новом, хрупком мире.       Любовь, понимает Виктор, начинается не со вспышки. А с масляного пятна на коже и мужества прикоснуться к трещине в другом, не боясь пораниться самому.       Он пересекает улицу, на ходу вытаскивая носовой платок из своего кармана.       — Привет, — улыбается, пытаясь оттереть от смуглой кожи чёрный след.       — Бесполезно, я ещё раз десять замажусь… Только платок испортишь, — морщится Джейс, но по глазам видно — ему приятно. — Привет.       Медлит всего мгновение… и, наклонившись к губам, коротко целует.       Виктор улыбается, складывает платок вдвое и засовывает его за пазуху Джейсу.       — Вот и оставляй его себе.       — Спасибо. А ты… что-то хотел?       Улыбка становится загадочной.       — Я к тебе с заказом.       — Ого. И каким?       Виктор лезет в сумку и достаёт оттуда свой дневник. Открывает блокнот почти в самом конце.       На развороте — чертёж портативного телескопа.       — Лидия из аптеки — мать Савика. Давай соберём мальчишке телескоп?       — Хм… — Взгляд учёного пробегается по странице. Он тянется было пальцем, но тут же отдёргивает грязную руку. — Да, это можно… Думаю, Бензо не будет против сбагрить мне кое-какие детали… и нужно наведаться в кузнечную мастерскую, но я как раз хотел посмотреть, как там у них всё устроено… Линзы придётся покупать. И лучше бы в Пилтовере.       — Хорошо. Я этим займусь, — с готовностью отзывается Виктор.       — Ладно. Насколько это срочно?       — Не особо. К Страховину.       — Да, думаю успеем. А ты, м… был в аптеке? Что за список дал Силко?       Виктор молча достаёт из кармана листок и протягивает Джейсу.       Брови партнёра взлетают вверх, а на смуглых щеках появляется румянец. Он с неловким смешком возвращает бумажку.       — И как он додумался…       — «Как»? У нас всё это время перед глазами были старые супруги, Джейс.       — Хочешь сказать…       — Ага.       Партнёр лишь качает головой.       — А я-то думал, откуда у Вандера была его одежда…       — Задача решена. — Виктор убирает листок обратно в карман и серьезнеет. — Давай сожжём дневник Экко сегодня вечером. Не стоит с этим тянуть.       — Да, хорошо.       Виктор поднимает глаза на устройство, что чинил Джейс.       Вблизи это похоже на большого пузатого робота с огромными руками и маленькой головой. Передняя пластина на груди вытащена, и именно там копался партнёр, пока Виктор не оторвал его от дела. Брови удивлённо вздёргиваются.       — А это что за кастрюля такая?       — Робот для утилизации ядовитых отходов. Одно из «средств обеспечения безопасности жизни и здоровья», подаренное Пилтовером. — Джейс усмехается. — Только ремонт и обслуживание его делают всё равно здесь.       — А инструкция к нему прилагается? — фыркает Виктор.       Шутит. В гении Джейса он не сомневается. Но его тоже захватывает этот бронзовый гигант. Оставив сумку на углу стола, он приближается и наклоняется, заглядывая в механизированное нутро.       — Ну, когда-то она точно была.       — Хах…       Виктор изворачивается, как уж, его голова почти полностью скрывается за металлической пластиной. А внутри — целая вселенная…       — Дай-ка «кристаллик».       Джейс вкладывает фонарик в его ладонь.       — А в чем проблема-то была?       Голос звучит гулко, как из трубы. Хотя в какой-то степени это так и есть. Виктор подбирается, чтобы не задеть грязных частей робота, щёлкает кресалом.       Голубоватый свет от кристалла освещает нутро бронзового гиганта. Виктор приглядывается и пытается отколупать странный ржавый угол между двумя пластинами генератора.       — Заклинило редуктор. А ещё была жалоба, что механизм фокусировки «глаз» заедает — есть погрешности при работе.       — Ну, похоже причину заклинивания я нашёл. Здесь узко, но я попробую расшатать. Дашь щипцы?       Металл приятно холодит руку.       Виктор подхватывает уголок щипцами и неторопливыми раскачивающими движениями постепенно вытаскивает оттуда, судя по всему, кусок крепления трубы. Спускает инструмент с зажатой в нём железкой вниз и сам выбирается на воздух.       — Пришлось бы здоровяка почти до основания разбирать, чтобы найти это. А так сэкономил тебе несколько часов. Но проверь ещё и фильтры — похоже, где-то есть пробоина, эта железка ведь не из воздуха там появилась.       — Ты просто соскучился по механике, да? — усмехается Джейс.       Виктор морщит нос.       — Немного. Но завтра я показываю своим как работает электрокатушка, так что лишать тебя работы здесь не намерен.       — Я этого и не боюсь. Но мне тоже не хватает возможности попросить тебя подать молоток… или задумчивого брюзжания.       — Тебе мало моего брюзжания вечером?       — То, что было вчера, совсем не похоже на брюзжание…       — Ммм.       То, что было вчера… Воспоминания теплом прокатываются по позвоночнику, несмотря на то, что тело ещё помнит. Хотя, может, и вопреки этому. Потому что желание плещется здесь, совсем рядышком, а в мастерской тоже есть стол… но Виктор не позволяет мыслям перетечь в эту плоскость.       — Попробуй притащить что-нибудь этакое в дом, и посмотрим, как я отреагирую.       — Даже не думаю. — Партнёр поднимает руки, капитулируя.       Виктор улыбается и за грудки рабочей одежды притягивает Джейса, чтобы поцеловать.       — Я пойду. Ужин покупаешь ты!       С губ Джейса срывается удивлённый вздох. Он моргает, прищуривается… но довольно улыбается, когда губы касаются губ.       — Договорились. — И не упускает возможности поцеловать Виктора снова.       За стенкой что-то звучно бьётся, доносится ругань Бензо и голос Экко. Виктор корчит гримасу и спешно убегает из мастерской, пока его не заметили. Это кажется шкодливостью, но настроение у него сегодня лёгкое, как солнечный день.       Вечером, когда Джейс возвращается, они разводят костёр в одной из старых бочек от химических отходов. Сейчас Зери эти бочки распиливает и приспосабливает под маленькие клумбы вокруг бывших фабрик, но парочка целых ещё остается. Дневник Экко со всеми записями о его наработках летят в огонь. Джейс и Виктор долго наблюдают за тем, как пузырится и плавится кожа на обложке, как скукоживаются до чёрных хлопьев бумажные листы. Когда от дневника почти ничего не остаётся, Виктор достаёт старую мантию в разноцветных разводах.       Он сохранил его. Покров Отшельника. В нём он прибыл в этот мир. В нём хранились годы неправильно принятых решений, и сейчас Виктор готов был простить его за всё. И попрощаться. Он искренне надеется, что на этом всё закончится. Больше никакого хекстека. Никакой аномалии. Никакой магии в его жизни. Виктор правда — правда, — очень хочет, чтобы так оно и было.

***

      …Она влетает в бар утром, когда там почти никого нет, а Виктор и Джейс сидят за стойкой напротив Вандера, разговаривают и завтракают с привычным чёрным кофе. Синие волосы разворошены сильным ветром за окном — собирается гроза, — глаза лихорадочно блестят.       Паудер так ни разу и не попадалась им на глаза. Дикая девчонка Джинкс из их вселенной здесь — умная, хоть и своенравная дочь Вандера. В силу обстоятельств, единственная. Хозяин паба рассказывал, что она увлечена каким-то своим новым проектом, явно готовит показать им нечто невероятное… и сейчас Виктор понимает, что именно.       На мгновение ему кажется, что это — Джинкс. Что в Башню Совета снова летит ракета, готовая разломить напополам его и без того утекающую сквозь пальцы жизнь…              В её глазах — страстное, почти отчаянное желание.       — Я сделала, пап! — кричит она, вытаскивая из-под накидки бронзовую колбу, внутри которой искрятся и крутятся в рунной сфере хекс-кристаллы. — Я смогу вернуть Вай!       Время замедляется. Уши закладывает знакомой ватой. Виктор словно в замедленной съёмке видит, как Джейс, отбросив стул, пытается закрыть его собой от чего-то, что он понимает быстрее разума. Но у него нет таких сил, чтобы исправить то, что сделало отчаяние этой девочки.       У Джейса — нет…       — ПАУДЕР!!!       По коже колко проходит заряд. Серебряные узоры вспыхивают, когда Виктор широко раскрывает руки, и из них на всё пространство паба раскрывается обруч синего электрического света.       Наступает тишина.

***

      Вакуум. Белое нигде. Ошеломлённая Паудер оглядывается вокруг, Виктор же совершенно спокоен. Холод Астрала ему слишком хорошо знаком.       — Что?.. Почему? — Паудер вдруг цепляется взглядом за точку перед собой — крошечную, крутящуюся, пульсирующую.       — Это аномалия, — ровным голосом проговаривает Виктор. Девушка резко поднимает на него глаза. — Трещина в реальности, что пожирает целые миры. Плата за использование аркейна.       — Как у тебя? — Она морщится.       — Не только.       Виктор чувствует, как аркейн струится по его узорам. Он уже видел нечто подобное — в том, другом, мире, у Мэл Медарды. Мысль о том, насколько могущественным был он, пугает. Виктор считал, что вся его магия ушла в плату за них с Джейсом, но, как видимо, ошибался.       Не вся.       — Этого нельзя делать, Паудер. — Он вглядывается светящимися зрачками в растерянную, но пытливо соображающую девушку.       — Чего — этого? — тут же вспыхивает она.       — Играть со временем. Воскрешать мёртвых. Это приведет к катастрофе.       — Ты-то откуда знаешь?!       — Я — знаю.       Игра в бога всегда заканчивается плачевно для человека.       — Мы — не боги, Паудер. Даже обладая магией, мы не можем так сильно вгрызаться в неё, чтобы исправлять совершённые ошибки. Искупление — это тихий труд.       — Нет, ты не понимаешь! — Девушка взрывается. — Ты никогда не терял близких!       — Терял. — Виктор медленно подходит к ней. — И был причиной потери. Я был на твоём месте. Тонул в отчаянии. Мне тоже было страшно и нестерпимо больно.       Паудер начинает трясти.       — Но если есть сила… почему?!       — Смерть Вай дала возможность тысячам жить иначе. Лучше. Добрее. Её жертва повернула жизнь в то русло, о котором мы в нашем мире могли только мечтать. Потакание боли распылит эту жертву в ничто. Сила не исцелит. Лишь сломает уже сложившийся порядок вещей.       — Я не понимаю…       Виктор подходит вплотную.       — Я покажу…       Кончики пальцев касаются лба Паудер.       Она улыбается.       — Вай…       Виктор делится всем, что может найти. В себе, в пространстве, в крутящейся рядом с ними крошечной аномалии. Образы меняют друг друга. Паудер видит сестру. Видит себя. Старые воспоминания Вандера — другого. Потом — его самого. Паудер — Джинс. Их мир. Себя с расколотым лицом и маской волка, держащего в своих руках сотни марионеток. Джейса — яркого щёголя и сломанного ямой воителя. Мёртвый мир, покрытый разводами аномалии.       В какой-то момент девушка падает на колени. Серебристые овалы на её лбу мигают, а после исчезают без следа.

***

      Когда гравитационное поле падает, посреди зала на полу громко, в голос, ревёт Паудер. Виктор держит её в объятьях, прижимает к себе, гладит по волосам и спине, она цепляется за его одежду и никак не может успокоиться.       Это хорошо. Это боль выходит наружу. Принятие и согласие. Колба её устройства лежит тут же, мигает синим светом переливающегося хекс-кристалла.       Джейс опускается рядом почти мгновенно. Одной рукой крепко сжимает ремень контейнера, отодвигая его дальше от Паудер. Вторая рука ложится на плечо Виктора.       — Всё… в порядке? — Голос напряжён так, словно вот-вот сорвётся какая-то пережатая пружина.       — Паудер!       Со стороны дочери на колени падает Вандер, и она тут же приникает к отцу. Мужчина поднимает её на руки и уносит из зала. Виктор провожает их взглядом. И только потом отвечает:       — Да. Всё будет в порядке.       — Это же… Джинкс! Паудер?.. Это всё время была она?!       — Паудер — имя, данное ей при рождении. Джинкс — альтер-эго, рождённое несчастьями.       Голос у Виктора приглушённо ровный. На коже всё ещё ощущается колкость магии, прохлада Астрала.       — Но да, это одна и та же девушка. Ребёнок, что во всех вселенных хранил у себя пропавшие кристаллы хекстека.       — Проклятие, она всё время была так близко… а мы дураки, думали, что всё конфисковали… — Джейс досадливо поджимает губы, его ладонь осторожно оглаживает по плечу, словно успокаивая, ложится в покат шеи. — То, что ты сделал… это ведь была магия. Как?..       Виктор в измождении прислоняется к Джейсу. Закрывает глаза. Тело начинает дрожать.       — Давай вернемся домой, пожалуйста. Мне холодно…       — Да, конечно…       Джейс исчезает из поля зрения на минуту — за спиной слышится копошение за стойкой, звон, шелест. А потом снова оказывается рядом. Колба перевязана полотенцем, скрывает своё искрящееся нутро. Он перекидывает ремень через голову, а после помогает Виктору подняться. Прижимает в своему горящему, взволнованно движущемуся боку.       — Идём…       Когда они выходят из «Последней капли», над головой уже бушует буря. Чёрные тучи прорезаются молниями, перекатывают в своём нутре гром. Но они успевают добраться до дома как раз вовремя: едва за ними закрывается дверь, тёмная квартира освещается огромной молнией — и на Заун стеной опускается ливень.       Джейс усаживает Виктора на стул, оставляет колбу на столе и тут же включает плиту, ставя чайник. Он уже запомнил, где заварник и чай, быстро собирает всё необходимое и присаживается на корточки около партнёра.       — Как ты?       — Я не слышал его…       Джейс хмурится, не понимает. Но терпеливо даёт Виктору высказаться.       — Голос Хаоса. Когда был там, с Паудер. Я совершенно его не слышал. Ощущал течение аркейна, чувствовал астральный холод. Понимал, что мог пойти туда, если захочу…       — Но не пошёл.       Виктор смотрит в лицо Джейса.       — Потому что ты ждал меня здесь. Со своей больной ногой и глазами старой собаки. Потому что завтра дети завалят меня вопросами про грозу, и я буду на них отвечать. Потому что я хочу сидеть на крыше и смотреть на звёзды как на нечто непознанное, далёкое и недоступное…       Серебристые узоры переливаются на бледной коже. На миг кажется, что по ним пробегает всполох, но нет — лишь блеск очередной молнии. Как на ракушке-лепестке.       — Я знаю, что теперь это будет со мной до конца жизни. Но я хочу прожить эту жизнь так, чтобы в конце видеть, что живой свет в детских глазах больше не гаснет под чужой волей. И если для этого мне придётся бороться с самим аркейном… что ж, я заплачу эту цену.       Джейс тяжело вздыхает и поднимается, чтобы наклониться к его лицу, обнять ладонями и посмотреть в глаза.       — Мы заплатим. Ты не будешь с этим один на один.       Виктор тянется к нему за объятьем, и Джейс раскрывает руки, обволакивая своим теплом. Виктор чувствует: за бесконечную череду смертей и воскрешений, за годы боли, величия и падения, сквозь звёздную пыль и кровь — в нём родилось ясное, неоспоримое хотение. Хотение жить этой простой, шершавой, пахнущей машинным маслом, кофе и детским смехом жизнью. Любить этого неловкого, ворчливого, преданного человека. Работать в этой школе с кривыми столами. Улыбаться людям вокруг него. Дышать этим воздухом. И называть это — не поражение Вестника, а величайшая победа Виктора. Победа над вечностью. Победа над одиночеством. Победа над страхом быть просто человеком.